Вера Проскурина.

Империя пера Екатерины II: литература как политика



скачать книгу бесплатно

© Проскурина В. Ю., 2017

© OOO «Новое литературное обозрение», 2017

* * *

Введение

Литературное наследие императрицы Екатерины II настолько обширно и разнообразно, что представляется невозможным охарактеризовать все сочинения, составляющие двенадцать томов наиболее авторитетного издания, подготовленного А. Н. Пыпиным по рукописным источникам. Наша книга не претендует на всеохватный обзор всего написанного Екатериной в разных жанрах и на разных языках. Писательские опыты русской государыни уже многократно становились предметом серьезного анализа в работах исследователей XIX–XXI веков. Все они в той или иной мере свидетельствовали о том, что при всем многообразии жанровых форматов, при большей или меньшей степени самостоятельности и оригинальности литературные сочинения русской императрицы всегда являлись выражением ее политики и идеологии. Эти тексты тщательно готовились, их распространение или постановка на театральной сцене пышно декорировались. И, как правило, наиболее значимые работы переводились на французский, немецкий и даже в отдельных случаях на английский языки. Не только русская публика, но и европейские читатели должны были быть заинтересованными свидетелями и потребителями литературных упражнений писательницы на троне.

Феномен литературной продуктивности русской императрицы не имеет аналогов в истории. Количество, разнообразие, а также степень самостоятельности работ не могут сравниться даже с сочинениями прусского императора Фридриха Великого, хотя его опыт интеллектуального придворного сотрудничества (в частности, приглашение ко двору Вольтера), несомненно, повлиял на Екатерину, старавшуюся окружить себя знаменитыми философами. Вместе с тем Екатерина постоянно подчеркивала несерьезный, дилетантский, развлекательный характер своих литературных опытов. В ее письмах к европейским друзьям всегда присутствовала риторическая формула «пишу для собственного удовольствия»:

«Что касается моих сочинений, то я смотрю на них как на безделки. Я любила делать опыты во всех родах, но мне кажется, что все, написанное мною, довольно посредственно, поэтому, кроме развлечения, я не придавала этому никакой важности»[1]1
  Correspondance originelle et tr?s interessante de l’ Imp?ratrice de Russie Catherina II avec le chevalier de Zimmermann, Breme et Aurich, 1808. C. 378. (Пер. с фр. мой. – В. П.)


[Закрыть]
.

«Признание» императрицы было данью времени и моде, требовавшим упаковки «полезного» в «приятное», то есть придания самым серьезным проблемам ироничной, шутливо-аллегорической или даже комической формы. Императрица быстро усвоила главный тезис своих европейских корреспондентов, определявших Просвещение не как сумму провозглашенных доктрин и философских концепций, но как форму и характер самой интеллектуальной деятельности

Философия Просве" id="a_idm140323858649648" class="footnote">[2]2
  Кассирер Э. Философия Просвещения. М., 2004. С. 12.


[Закрыть]
. Как и ее литературно-философские друзья, Екатерина хотела быть легитимным членом европейской «r?publique des letteres»[3]3
  Goodman D. The Republic of Letters. A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca; London, 1994.


[Закрыть]
, в которой качество любого интеллектуального продукта измерялось прежде всего его «литературностью» – формой, стилем, слогом. Это была своеобразная игра. Для России – назидание или политические директивы под маской смеха, данные от лица абстрактной власти. Для внешнего – иностранного – читателя Екатерина демонстрировала литературность этой власти, а следовательно, и принадлежность к европейской «республике письмен». Политика, философия и идеология должны были носить литературную одежду – здесь русская императрица следовала тогдашнему поветрию. Не случайно императрица самым детальным образом обсуждала свои литературные опыты именно (и почти исключительно) с европейскими друзьями.

Больше всего Екатерина II писала для театра – комедии, комические оперы, исторические пьесы. Театральные представления должны были встраивать Россию (и, конечно же, русский двор и столицу) в европейское пространство, присоединять страну, Петербург и двор к новомодным европейским (прежде всего французским) культурным ценностям. Пьесы Екатерины, представленные в искусных декорациях в придворном театре в сопровождении первоклассной музыки, превращали Петербург и двор в эстетический объект. Этот декорум – помимо идеологического и политического смысла – служил вывеской новой, просвещенной власти, стремящейся декорировать культурное пространство столицы по европейским канонам.

Культура смеха занимала особое – центральное – место в цивилизации Просвещения. Отношение к смеху, к остроумию и сатире определяло качества «человека Просвещения»[4]4
  De Baecque A. Les ?clats du rire. La culture des rieurs au XVIII-e si?cle. Paris, 2000. P. 7.


[Закрыть]
. К этой категории причисляла себя и Екатерина, написавшая множество не только комедий и комических опер, но и сатирических прозаических эссе, вроде «Тайна противо-нелепаго общества (Anti-absurde)», «Общества незнающих ежедневная записка», «Были и небылицы». Цивилизованность, в ее представлении, была прямо пропорциональна толерантному восприятию сатирической насмешки, а умение шутить и само остроумие сделались пропуском в культурное сообщество. Смех должен был выполнять множество функций – исправлять дурные нравы, выкорчевывать невежество, даже корректировать политику. Выбор характера «смеха» – бурлескного, пародийного, галантного или дидактического – был тесно связан с насущными политическими задачами (глава 2).

Сама литературная деятельность императрицы должна была переустановить границы европейскости. Как справедливо замечал Ларри Вульф, именно в эпоху Просвещения произошло ментально-географическое разделение на Западную и Восточную Европу, а границы между ними пролегали где-то между Пруссией и Польшей[5]5
  Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003. С. 36–37.


[Закрыть]
. Доекатерининская Россия на карте цивилизации была почти всегда помечена белым пятном бесконечных снежных равнин и осмыслена как варварская и отсталая антицивилизация. В своем «Путешествии в Сибирь» (1768) французский аббат-астроном Шапп д’Отерош приравнял Россию к Сибири, и для него экзотический быт народов Сибири определял лицо всей России. Императрица-писательница ответила аббату Шаппу огромным фолиантом, написанным по-французски от лица молодого образованного русского автора, – само название ее книги «Антидот» должно было служить «противоядием» искаженному «западному» представлению о стране (глава 1).

Показательно, как Екатерина сознательно наполняет свои сочинения географическими отсылками, помечает «нераспаханную» страну культурно-литературными бороздами, очерчивает совершенно новую территорию «свободоязычия» (глава 3). По мановению литературного пера она создает цивилизованный ландшафт империи – воображаемый, ментальный, мало соотносящийся с реальным пространством и временем. Ее первое сочинение – совместный перевод философско-политического романа «Велизарий» Ж. – Ф. Мармонтеля, где она в числе двенадцати участников путешествия по Волге 1767 года перевела важнейшую – девятую – главу. Издание, вышедшее в 1768 году, имело значимую «топографическую» приписку к названию – «Велизер, сочинения Господина Мармонтеля, члена Французской Академии, переведен на Волге».

Комедии 1772 года также содержали немаловажное дополнение к названиям – «сочинены в Ярославле». Добавляя русские географические названия к своим литературным опытам, Екатерина стремилась переформатировать русское пространство, сделать его частью европейской цивилизации. С легкой руки императрицы-писательницы Сибирь – фокус ее полемической книги «Антидот» – сделалась актуальной темой обсуждений и переосмыслений, а комедия «Шаман Сибирский», сочиненная в 1786 году, метила в новомодное европейское увлечение «магнетизмом», масонством и целительством. Сибирский шаманизм в конце 1780-х годов воспринимался уже не как экзотическое явление варварского русского обихода, описанного аббатом Шаппом, а представлялся (в том числе и на сцене европейских театров) сатирической аллегорией модных европейских салонов. Сибирь с ее шаманами как бы переносилась в Европу (глава 4), а Россия в лице изображенной Г. Р. Державиным «Минервы среди тронов» (ода «На Счастие») оказывалась единственной и чуть ли не последней защитницей разума в современном «коловратном» мире конца эпохи Просвещения (глава 6).

Вольтер тонко подметил эту совершаемую императрицей ментально-географическую революцию, когда запрашивал у Екатерины перевод ее собственной пьесы: «Я просил у Вашего Величества прежде кедров из Сибири, теперь я осмеливаюсь просить комедию из Петербурга»[6]6
  Вольтер и Екатерина II. СПб., 1882. С. 190.


[Закрыть]
. Швейцарский философ, писатель и врач И. Г. Циммерман подытоживал эти культурно-политические перенесения, когда писал Екатерине: «Теперь с берегов Невы к нам идет Просвещение»[7]7
  Correspondance originelle et tr?s interessante de l’ Imp?ratrice de Russie Catherina II avec le chevalier de Zimmermann. P. 328. Письмо от 15 февраля 1786 года. (Пер. с фр. мой. – В. П.)


[Закрыть]
.

Вместе с переформатированием ментального географического пространства происходило и завоевание исторического прошлого. Исторические хроники Екатерины, в первую очередь «Начальное управление Олега», «возвращали» связь России с «колыбелью человечества» Грецией, а вместе с ней – с Византией и Римом. В декорациях поставленного в 1790 году спектакля, запечатленного и в иллюстрациях А. Н. Оленина к роскошному изданию трагедии, просматривалась римская стилистика. Весь этот национальный греко-римский проект, развивавшийся параллельно с реальным присоединением Крыма-Тавриды, должен был подчеркнуть не только успехи русской завоевательной политики, но и изначальную принадлежность Руси – России к византийско-римскому цивилизационному наследию (глава 5). Если политика Екатерины имела своей стратегической целью перенесение имперского могущества в Россию, своего рода translatio imperii, то литературно-культурные свершения императрицы должны были служить translatio studii, то есть перенесению культурной парадигмы, знаний, цивилизации на русскую почву. Анализу этих парадигм – той империи пера, которую создала Екатерина II, – и будет посвящена наша книга.

Глава первая
Ландшафт империи: «Антидот» против «Путешествия в Сибирь», или Границы европейской цивилизации

Русские, еще в начале нашего века пребывавшие замкнуто в границах своего государства, не имели никаких сношений с цивилизованной Европой, и мало кому даже ведомо было, что там, на выстуженных просторах, живет народ невежественный и грубый. Нынешнее влияние России на политику Европы делает очевидной ту пользу, каковую извлечь можно из знакомства с оным народом и страной, им заселенной.

Жан Шапп д’Отерош. Путешествие в Сибирь. 1768


Я люблю еще нераспаханныя страны. Поверьте, они суть наилучшия. Я тысячу раз говорила вам, что я годна только для России.

Екатерина II барону Гримму. 17 ноября 1777

Книга «Антидот», атрибутированная ряду лиц, в первую очередь Екатерине II, написанная по-французски и выпущенная впервые в 1770 году, без указания автора и места издания, уже неоднократно становилась объектом самых серьезных исследований[8]8
  Lortholary A. Le Mirage Russe en France au XVIII-e si?cle. Paris, 1951. P. 191–197; Monnier A. Catherine II pamphl?taire: l’ Antidote // Catherine II et l’ Europe. Paris, 1997. P. 53–60; Mervaud M. L’envers du “mirage russe”: Deleyer et Chappe d’ Auteroche // Revue des ?tudes slaves, 1998, tome 70, No. 4. P. 837–850; см. также: Carr?re d’Encausse H. L’Imp?ratrice et l’Abb?. Un duel litt?raire ind?dit entre Catherine II et l‘Abb? Chappe d’ Auteroche. Paris, 2003. P. 11–66; русская версия статьи в изд.: Императрица и Аббат. Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша. М., 2005. С. 5–54; см. также обширную статью Мишеля Мерво, предваряющую полное издание книги д’Отероша: Chappe d’Auteroche, Voyage en Sib?rie fait par ordre du roi en 1761, Oxford: Voltaire Foundation, 2004. P. 1–122; Levitt M. Early Modern Russian Letters: Texts and Contexts. Selected Essays. Boston, 2009. P. 339–357.


[Закрыть]
. Эта книга была, как известно, ответом на сочинение аббата Шаппа д’Отероша «Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году» (1768). Д’Отерош совершил свое путешествие в Россию в 1761–1762 годах (из пятнадцати месяцев, которые заняло путешествие, только семь он провел в Сибири, а остальное время – в Санкт-Петербурге). Поводом к визиту аббата и адъюнкт-астронома французской Королевской академии наук было наблюдение и описание редкого астрономического явления – прохождения Венеры через диск Солнца, имевшего место 26 мая 1761 года.

Д’Отерош покинул Россию в мае 1762 года, за несколько недель до прихода к власти Екатерины; тем не менее издавая свою книгу спустя шесть лет, аббат смешивал временны?е, географические и социальные границы. Книга повествовала не только о царствованиях Елизаветы Петровны и Петра III, свидетелем которых автор непосредственно являлся, но захватывала екатерининский период (до 1767 года). Связывая по модной тогда теории Монтескье разные исторические периоды русской истории в один обобщенный «деспотический тип» правления, автор фолианта подмешивал к известной философской концепции сильнейшую идеологическую струю.

Россия как Сибирь: по ту сторону цивилизации

Роскошно изданный труд ориентировал читателя на то, что перед ним будут развернуты путевые заметки о Сибири – описание далеких и экзотических мест и народностей. Однако книга претендовала на анализ всего русского общества. Крестьянский быт народов Сибири выдавался за описание всех русских, их национальных черт вообще. Автор довольно подробно описал начало своего путешествия еще в Польше, продолжил описание вплоть до Риги, но практически опустил все детали вояжа по европейской части России. Цивилизация, хотя и относительная, для путешественника закончилась в Риге, некогда, до завоевания Петром I, принадлежавшей шведам, о чем автор не преминул упомянуть. Ни Санкт-Петербург, ни Москва не удостоились внимания путешественника. Лишь перенесясь в азиатскую часть, за Урал, аббат открыл свои записные книжки. Таким образом, Россия на страницах книги поворачивалась к Европе не своим европеизированным фасадом, а отсталым, почти дикарским задним двором. Лицом России представала в книге Шаппа полуварварская, утопающая в непроходимых снегах Сибирь.

Этот дикий уклад иллюстрировали многочисленные рисунки, выполненные талантливым художником Жаном Батистом Лепренсом (Jean-Baptiste Le Prince). Среди выразительных, вполне натуралистических рисунков, изображавших многочисленные наказания кнутом или дикость совместного мытья в бане мужчин, женщин и детей, выделялась одна аллегорическая картинка. Здесь были изображены две модные, галантные дамы, символизировавшие Францию и Австрию. Воплощая триумф цивилизации и цивильности (понятия в то время почти совпадающие), они в вежливом изумлении смотрели на стоящую рядом Россию в варварской шубе, подпоясанной веревкой, и с секирой в руках[9]9
  Впрочем, и Польша, аллегорически изображенная на той же картинке в виде сидящей внизу крестьянской девушки с мужской сарматской бритой головой и чубом наверху, также выглядела за гранью цивилизации.


[Закрыть]
. Именно таков был политико-идеологический дизайн всей книги – Россия вышла на арену европейской жизни, но в варварском, нецивильном виде. Книга Шаппа прокладывала границы цивилизации по берегам Немана. За его восточным берегом европейцам представлялась Россия средневековой страной, лишенной всякого потенциала для развития, – как Сибирь.

Аббат-астроном был наследником просветительской философской генерализации. Он попытался охватить «хаос», разнородные явления повседневной жизни одним взглядом, измерить их одной линейкой и подогнать разнообразие фактов под единую концепцию – своего рода классицистическое единство действия, места и времени[10]10
  Кассирер Э. Философия Просвещения. М., 2004. С. 38.


[Закрыть]
. Автор претендовал на знание буквально всех сторон русской жизни: армия и флот, финансы и налоги, религия и воспитание, демография и география – все это подвергалось критике, проверялось «вычислениями» и «доказательствами», вызывавшими сомнения у первых же читателей книги[11]11
  Так, в частности, первые критики назвали книгу более «популярной», чем «ученой» (Journal des savants, 1769. Mars. P. 27–28; Alexandre Deleyre).


[Закрыть]
.

Единственный зритель проносился в своей кибитке по однообразным снежным равнинам, а перед ним на сцену выходили персонажи театрализованного действа, символизируя те или иные «пороки», a priori присущие всем русским, не имевшим, по мысли аббата, никаких шансов на изменение как государственного устройства, так и быта. Развращенные «нравы» (насилие, пьянство, разврат, предрассудки) и ужасный варварский «быт» с неизбежностью, как полагал автор, воспроизводят один и тот же «деспотический» политический тип государства.

Аббат-ученый, однако, не ограничился лишь этнографическими описаниями. Полемизируя с Монтескье, он дополнял его теорию собственными экстравагантными выкладками. Механистически соединяя физиологию, медицину, психологию, климатологию с политической типологией Монтескье, Шапп д’Отерош приходит к особенно поразительному выводу о дефективности «нервической субстанции» («le suc nerveux»[12]12
  D’Auteroche Chappe. Voyage en Sib?rie fait par ordre du roi en 1761. Edition critique par Michel Mervaud. Vol. II. Oxford: Voltaire Foundation, 2004. P. 432.


[Закрыть]
) у русских, вернее ее «негибкости» и «неподвижности», возникающей из-за доминирования плоского ландшафта. Именно этот недостаток «нервного сока» (если буквально перевести с французского выражение аббата) предопределяет вечную политическую апатию и делает невозможным освобождение всего русского общества от деспотизма, а русского крестьянства – от рабства.

Огромный фолиант, оснащенный картами, изысканными иллюстрациями, всевозможными измерениями и вычислениями, претендовал на научно верифицированный обзор всей России. Обзор оказался скорее приговором: нация объявлялась варварской, столетиями прозябающей под деспотическим правлением, лишенной всякой перспективы цивилизационного взлета.

Стремление автора «Путешествия в Сибирь» многочисленными схемами и вычислениями (взятыми, как правило, из вторых рук) создать антураж научного труда, подкрепить этой материальной базой свои теории было завершением и – одновременно – свидетельством кризиса просветительской картины мира, доведением дискурса Просвещения до его логического предела. Здесь возникало принципиальное противоречие – просветительская доктрина основывалась не на наблюдении, эксперименте и конкретике, а на разуме, на идее, на теории, почерпнутых из идеала, образца. Всякое отклонение признавалось варварством, несовершенством, рассматривалось вне исторического контекста. До Гердера и его критики просветительского механицизма и внеисторизма оставалось совсем немного времени, и книга аббата несла на себе отпечаток этого переходного периода.

Несмотря на неожиданно появившиеся славословия Екатерине II («Блажен народ, имеющий счастье быть управляемым подобной государыней!»[13]13
  Императрица и Аббат. Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша / Изд. подгот. Элен Каррер д’Анкосс. М., 2005. С. 120. В дальнейшем все ссылки на русский перевод «Антидота» и «Путешествия в Сибирь» аббата Шаппа приводятся по этому изданию.


[Закрыть]
), автор создал столь мрачную картину тиранической, рабской страны, что высокая оценка выглядела скорее сарказмом: «Сим народом, обремененным рабским ярмом, и правит ныне императрица Ангальт-Цербстская» (120). Наименование русской императрицы по ее девичьему имени, адресующему к заштатному немецкому двору, звучало оскорбительно.

Книга Шаппа д’Отероша писалась для европейского читателя – в России для нее еще не нашлось подходящей аудитории. Не случайно Екатерина II оказалась практически единственным заинтересованным читателем, способным дать критическую оценку труду аббата. Не дождавшись ответа от собственных ученых-академиков (поначалу императрица обратилась к специалисту по Сибири Г. Ф. Миллеру и историку И. Н. Болтину[14]14
  А. С. Пушкин в набросках статьи об этой полемике писал: «В 1768 году аббат напечатал свое путешествие, которое смелостию и легкомыслием замечаний сильно оскорбило Екатерину, и она велела Миллеру и Болтину отвечать аббату» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. VIII. Л., 1978. С. 103–104).


[Закрыть]
), Екатерина сама взялась за перо. Ее ответом и стал двухтомный «Антидот», написанный по-французски: «Antidote, ou Examen d’un mauvais livre superbement imprim?, intitul? Voyage en Sib?rie»[15]15
  Впервые книга появилась в 1770 году, без указания автора и места издания (предположительно – Санкт-Петербург). Вторым изданием, также анонимным, книга вышла в 1771–1772 годах в Амстердаме.


[Закрыть]
.

Совершенно секретно, или Кто и как составлял «Антидот»

Об авторстве Екатерины уверенно писал в своих мемуарах граф Луи-Филипп Сегюр, французский дипломат при дворе Екатерины в 1785–1789 годах. Сегюр был хорошо информирован о литературных предприятиях императрицы, сам принимал в них участие, все годы пребывания в России принадлежал к числу ее постоянных собеседников. Рассказывая о полемике с Шаппом д’Отерошем, он без тени сомнения приписывал Екатерине авторство этой книги: «Когда аббат Шапп, в изданном им путешествии в Сибирь, высказал злые клеветы на нравы русского народа и правление Екатерины, она опровергла его в сочинении под заглавием Antidote»[16]16
  Цит. по: Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 323.


[Закрыть]
. Уверенность Сегюра, вероятнее всего, основывалась на разговорах в окружении императрицы; возможно также, что французский дипломат, отправленный в Петербург налаживать отношения с русским двором, обладал и секретными знаниями.

В 1837 году Евгений Болховитинов, опираясь на бытовавшее предание, как и Пушкин в своей незаконченной заметке 1836 года, уверенно называл Екатерину автором «Антидота»[17]17
  Словарь русских светских писателей. Т. 1. М., 1845. С. 208.


[Закрыть]
. А. Н. Пыпин достаточно убедительно показал причастность самой Екатерины II к работе над текстом книги, а не только над общим планом. Отдельные фрагменты «Антидота» имели автобиографический характер и могли быть изложены только самой императрицей: таковы наполненные личными деталями и подробностями рассказы о смерти Елизаветы Петровны, о первом дне царствования Петра III или о совершенной Екатериной поездке в Казань. Анализируя типичные и повторяющиеся ошибки Екатерины во французском (молодой граф А. П. Шувалов, видимо, не осмеливался всякий раз исправлять их), устойчивые стилистические обороты, чрезвычайно раздраженный тон книги, а также характер заполнения рукописи ее переписчиком Г. В. Козицким, исследователь продемонстрировал, что императрица была непосредственно вовлечена в процесс написания этой отповеди[18]18
  Пыпин А. Н. Кто был автором «Антидота» // Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей с объяснительными примечаниями академика А. Н. Пыпина. Т. 7. СПб., 1901. С. I–LVI.


[Закрыть]
.

Вместе с тем несомненно и то, что два чрезвычайно квалифицированных помощника ассистировали Екатерине в этом предприятии – уже упомянутые А. П. Шувалов и Г. В. Козицкий. Первый – автор французских стихов, ученик Вольтера. Он принадлежал к самому ближайшему окружению императрицы, правил ее французский язык, участвовал в коллективном переводе «Велизария» Мармонтеля (во время путешествия по Волге в 1767 году) и написании статей «Всякой всячины». Второй – Г. В. Козицкий, статс-секретарь Екатерины, редактор всех литературных и переводческих предприятий императрицы той поры; его рукой переписан сохранившийся список «Антидота». Один из лучших исследователей XVIII века В. П. Степанов пришел к заключению, что работа помощников – Козицкого и Шувалова – имела скорее технический характер (подборка и проверка материалов, редактирование и переписка белового текста, наблюдение за изданием 1770 года)[19]19
  Степанов В. П. Козицкий Г. В. // Словарь русских писателей XVIII века. Т. 2 (К – П). СПб., 1999. С. 95.


[Закрыть]
.

Работа над текстом «Антидота» велась в высшей степени секретно – обстоятельства написания скрывались даже от тех, к кому императрица первоначально, в порыве чувств, весьма неосторожно обратилась с просьбой о помощи – например, к работавшему в Петербурге скульптору Этьену Фальконе. В письме к императрице от 9 ноября 1769 года Фальконе упоминает недавний разговор с Екатериной по поводу книги аббата и будущий ответ на «клевету»: «Ваше Величество имели снисхождение разговаривать со мною о книге аббата Шаппа и ответе, который было бы кстати сделать. Ежедневно слышу обвинения этой книги в легкомыслии и лжи. Как она в сущности ни презренна и, следовательно, не заслуживала бы формального опровержения, тем не менее было бы без сомнения не дурно выставить ошибочные клеветы этого писателя в сочинении, которое не было бы издано нарочно с этою целью, но было бы весьма распространено; таково было мое мнение, когда Ваше Величество мне о том говорили. Если бы то было мое ремесло, то я испросил бы разрешения, и ответ был бы сделан в моей переписке с Дидеротом»[20]20
  Сборник Императорского Русского исторического общества (в дальнейшем – СИРИО). Т. 17. СПб., 1876. С. 93–94; см. также: Correspondence de Falconet avec Catherine II. Paris, 1921. P. 108.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное