Василий Гудин.

Рассказ одного покойника. Консенсус. Свинья во фраке (сборник)



скачать книгу бесплатно

Но разве можно покупные игрушки поставить рядом с собственным творчеством? Разве не приходилось кому-нибудь из вас, случайно встретив на чердаке или в старом чулане самодельную игрушку прежних лет, обжечься сердцем, увидев в ней свой детский образ, будто сам себя встретил после долгой разлуки, будто сам принимаешь себя новорожденного – маленький теплый беззащитный комочек – и вся радость жизни еще впереди, будто рядом с твоей суетной жизнью шла твоя же еще одна жизнь посреди бесприютности, пыли и темноты, набираясь из нищеты окружения доброты чувств и верности сердца. Пока ты рвался вперед, бегая наперегонки с тщетой суетливого времени, она много лет жила неподвижно, дожидаясь тебя в одиночестве, посреди таких же ненужных, забытых вещей всякого хлама, какой ты сейчас. Она заранее понесла на себе твою судьбу неудачника, оберегая до времени тебя, мечтательного и слабосильного, от ее безысходности. Из многолетнего хлама забвения она вышла живой, излучающей в тебя свои чувства и надежду в необходимость всякого существования. Я в мире один и не будет другого, бог не создаст уже точно такого.

Сейчас, конечно, не то, но в то время, казалось, все располагало к тому, чтобы я рос послушным радостным мальчиком, – добротный дом и средний достаток по тем временам, полный набор всякой родни, учителей с лучшей в мире программой воспитания растущего поколения и товарищей из растущего поколения, не поддающихся никаким программам школьного воспитания, хорошее здоровье, отличная память, – в общем все говорило за то, чтобы я вырос удачным и умным строителем нового общества.

Но черт упрямства и противоречия рос вместе со мной, и я рос вместе с ним «поперешный», как говорила моя покойная бабка, хотя сама повдоль чужого мнения не часто ходила. Что ни приписывали мне судьба и родители, нас с чертом так и подмывало сделать все поперек. Со стороны судьбы и родителей, естественно, следовали меры пресечения нашего своеволия, но мы с чертом стоим на своем и аж трясемся оба в истерическом упрямстве своего эгоизма, так что с нами ничего сделать нельзя, разве что выпороть обоих ремнем или лучше вовсе не связываться.

Ловили мы как-то рыбу (с друзьями, разумеется, не с чертом, конечно, хотя, как вы сейчас увидите, и черт был поблизости) в очередной раз на запрещенных прудах соседнего рыбсовхоза. Государственно-совхозная собственность с удовольствием шла к нам на удочки и мы, увлеченные вытаскиванием ее из казенной воды, не заметили, как из-под земли перед нами выросло живое воплощение мифа – кентавр о двух головах, лошадиной и человеческой, мало чем отличных одна от другой, в длинном широком плаще из брезента, хранитель совхозно-общественной собственности с лицом бандита с большой дороги. Лошадиная голова возмущенно фыркала и качалась в упреке нам, расхитителям социалистической собственности, человеческая стояла бесстрастно и неподвижно.

Кнут на мгновение взвился черной изогнутой молнией посредине белого дня и со скоростью света ударил мне в спину, – огонь прожег мое тело, узкая косая полоска загорелась на нем, выжигая мне кожу.

Вторая молния обозначилась надо мной темной вспышкой, но мой недетский взгляд встретил в упор его злые глаза и молния, как феномен неизвестной природы, стекла бессильно с яркого неба. «У-у, звереныш…» – прохрипела одна из голов нечеловеческим голосом и застывшие черты лица его физиономии на мгновение оживила неловкость раскаяния. Видение повернуло резко коня и исчезло так же внезапно, как появилось, не отобрав у нас даже удочек, но оставив у меня на спине неизгладимое впечатление о нашей незабываемой встрече.

Так мы и жили с чертом на пару, уверенные, что все лучшее у нас впереди. У детей нет надежды умирающих взрослых, у них есть уверенность детей вечности в бесконечности жизни себя, мамы и папы, что впереди их ждет исполнение всех хороших желаний, что они обязательно станут летчиками, космонавтами и капитанами дальнего плавания, что они будут всегда всем нужны и всеми любимы. Продвигаясь в даль жизни, они видят, как часто она обрывается ни с того, ни с сего, что папы и мамы всегда стареют и уходят куда-то, оставляя их одних в страшном мире, где ненависти и равнодушия больше, чем любви и взаимной привязанности, что любимого человека отыскать труднее иголки в большом стоге сена, где исполнение желаний зависит в большей степени от стечения непредсказуемых обстоятельств, чем от старания алчущего человека. Сначала дети пугаются и пытаются что-нибудь изменить, но потом привыкают и становятся взрослыми. Также и я, будучи ребенком до слишком большого количества лет, смело и безоглядно шел по жизни вперед, пока не оказался на ее дне неудачником самым неожиданным образом. Мир мне часто казался таким, каким он должен быть, а не таким, какой он есть на самом деле, – я удивлял товарищей своей наивностью, неуместно выглядевшей в нашей компании, «познавших добро и зло» и повидавших виды. Но они, «прожженные жизнью», даже подозревать не могли, в какой безграничной наивности они пребывают относительно истинного устройства этого мира, анонимных сил мироздания, которые за них вершили их судьбы.

Первую горечь утраты я ощутил, когда мне было двенадцать лет. С самого раннего детства был у меня товарищ и были мы с ним «не разлей вода». Но вода-то нас и разлила вопреки поговорке. Пошли мы с ним в начале зимы на речку в хоккей играть. Лед на речке был еще тонок даже для наших тел. Но кто бы из нас толщину его мерил, терпения ведь нет никакого. Так оказались мы с ним в воде посредине речки. Выбраться нет никакой возможности – намокшая одежда тянет ко дну, лед по краям ломается. Бьемся, барахтаемся изо всех сил, как та лягушка в крынке с молоком, но вода в масло сбиваться не хочет и сохраняет свою консистенцию.

Вдруг, словно какая-то сила, будто сама вода, выталкивает, можно сказать, выкидывает, меня на лед. Лежу, опомниться не могу, но голоса товарища уже не слышу. Встал, оглянулся – вода стоит тихо, будто она ни при чем, будто ничего и не было, как будто мне все померещилось и никакого товарища не было. Не помню, как я, весь мокрый, в горячке прошел три километра домой. Слег я с высокой температурой, но не от простуды, а от нервного потрясения. Провалялся три дня и стал в себя приходить. А пока в горячке лежал, Клавдия Ильинична к нам приходила, целитель наш местный, какими-то настойками из трав меня отпаивала. И как-то между прочим сказала мне: «Ты судьбой своею клейменный, Бог тебя бережет для какой-то надобности». Какой такой бог, какая судьба и для какой такой надобности? Что могли тогда значить эти слова для советского школьника? Но почему-то запали мне в память эти слова и прятались там от атеистического мировоззрения и насмешек над богом.

В начале школы я был круглым отличником, но потом мне стало скучно учиться образованию. Я хотел учиться тайнам жизни и мира, а меня какой-то кашей из общей ложки кормили. Отец мне потом говорил: «Я на тебя в детстве большие надежды имел, я думал, ты мой род из дураков в люди выведешь, а ты сам из всей родни чуть не первым дураком оказался». И что у людей за страсть такая – «выходить в люди», будто всякому выходящему «в люди» заготовлено место быть человеком. А я не понимаю всех этих эфемерных вещей честолюбия. Мне обратное больше кажется: если я «в люди» выйду, меня уже там никто не найдет. Когда люди делают себе «имя», они забывают настоящее имя, которое дал им бог. Я хочу среди людей свое место знать, а не «выходить в люди». «В людях» общие правила ценятся, а где «общее», там нет человека, там одни только «люди». «Мой род из дураков выведешь…», это еще под большим вопросом бабушка надвое сказала, где настоящий ум проживает, в «дураках» или в «людях»: «дураки» своим хилым умом в жизни живут, а «люди» общим, из которого в сумасшедшем мире не вышло ничего умного.

Так я жил, как большинство моих сверстников, закончил школу и попал в армию. Ну, что я в армии на своем характере вынес – каждый служивший и не служивший может представить. В общем для армии я совсем не был создан, – или армия для меня, как вы считаете, кто для кого был изначально богом задуман? После армии я отправился под землю вслед за отцом. Не подумайте плохого, я и сейчас пока не в земле еще, в шахту, конечно, тянуть лямку рабочей династии, чтобы она не обвисла без горбатой спины и неуклюжий воз экономики не полетел бы обратно с горы, на которую его затащили, кряхтя, предыдущие нам поколения. Отец к тому времени уже вышел из-под земли, на пенсию т. е., но быстро стаял под солнцем, не охлаждаясь каждодневно в живительных недрах.

Дети подземелья, шахтеры т. е., у нас долго не существуют: то ли климат поверхности их не устраивает, то ли заедает тоска по материнскому чреву земли. Не знаю, где тут место настоящей причине, а только у нас так повелось: как только шахтер выйдет на заслуженный заработок государственной пенсии, так начинает назад, в недра земли собираться. Тянет ли он там свою лямку, также, как при жизни тянул, или просто так отдыхает, не могу вам сказать, я до тех мест пока еще не дошел, где шахтеру в вечности отведена своя ниша. Если вы хотите об этом узнать, то не теряйте связь с моим автором, я в таком случае расскажу ему все, что увижу, а уж он, как сможет, вам передаст. Но я так заранее думаю, что как шахтеру «на горах» не было места под солнцем, так и на том свете, под луной т. е., представителями умных династий все лучшие места еще при жизни разобраны.

И мой странный сон косвенно подтверждает мои опасения, который однажды приснился мне наяву. Не приведи, Господь, чтобы он оказался вещим. Прилег я как-то раз с ночной смены поспать, уснул так, будто в яму какую-то провалился. И слышу сквозь сон странный голос издалека: извольте встать, за Вами пришли, да побыстрее, мне еще кое-кого надо проводить, куда следует. На выход, пожалуйста. – С вещами, что ли, сквозь сон невидимый голос спрашиваю. – Нет, – отвечает он мне, – вещи Вам там не понадобятся. «Где это, там, – думаю сам себе, – ты вообще кто такой будишь, что не боишься меня по ночам будить?» Продрал я глаза кое-как и обомлел весь: что ж вы думаете? – настоящий черт стоит передо мной с хвостом, копытами и рогами! – В аду, говорит, где же еще Вам быть? – Я что же помер, что ли, уже? – Да, говорит черт, сподобились. – Как это, сразу в ад, пес ты вонючий, а исправительно-трудовое чистилище хотя бы где? – Да Вы же в грехах, как в репьях, кто ж Вас очистит? – А кто на земле без греха, пусть первый бросит камень в меня, – пришло мне на ум, откуда, не знаю. Это ведь надо от людей в скит уйти, чтобы без греха остаться. А разве сейчас где-нибудь найдешь одиночество? Где божественное постановление о моей несчастной участи, может быть, ты аферист какой-нибудь? Черт сует мне под нос какую-то бумагу. – Вот Вам, говорит, решение межведомственной комиссии с печатью небесной канцелярии и подписью Председателя – архангела Гавриила. – Это почему же мою участь какой-то архангел решает, а не Бог? Произвол, говорю ему, беспредел, нарушение прав человека! – Нет никакого Вам нарушения, – спокойно мне черт отвечает, – архангел Гавриил и есть уполномоченный Богом по правам человека. – Я в Высший Суд подам апелляцию, – сопротивляюсь я незаконной участи. – Высший Суд не работает на постоянной основе, Он состоится лишь в конце света, но Вы на Высший Суд очень-то не надейтесь и разных иллюзий не стройте, – я Вам совет даю, как и всем ныне и присно и вовеки живущим. – А это чья закорючка? – снова смотрю на его документ. – Главчерта, сопредседателя межведомственной комиссии, которая вашу судьбу решила. – Так, значит, относительно вечной участи человека небо с вами, чертями, советуется, а где же ваша исконная вражда не на жизнь, а на смерть? – Сложности наших отношений с небесным воинством Вам все равно не понять, лучше поищите себе подходящее место в аду – Вам такая льгота дана за тяжелый шахтерский труд на земле… под землей т. е. Выбирайте себе по душе вечное наказание.

Зашли мы с чертом в одно место, там грешники по грудь в нечистотах стоят и курят в свое удовольствие «Беломор-канал» и сигареты «Прима». Я, конечно, тут же анекдот вспомнил: ну, что ж, думаю, лучше в дерьме вниз головой постоять, чем в котле кипеть да на сковородке жариться. – Нет, говорит мне черт, Вам сюда нельзя, здесь коммунальщики. Заходим в другое место. А там солидные такие дяди на диванах валяются, дорогие сигары курят, вино попивают и в бассейнах купаются. – А здесь олигархи, наркобароны, мафиози, чиновники-казнокрады, коррупционеры и воры в законе, хотя, впрочем, одно и то же, – говорит мне черт, не дожидаясь вопроса. – Мы что с тобой, ад с банями перепутали, за что же им такие привилегии?! – все-таки задаю ему свой вопрос. – Главчерта об этом спросите, чем они его подкупили, как они сквозь таможню смерти контрабанду протаскивают. – У вас тут, что же, и Смерть взятки берет? – задаю ему глупейший вопрос. – Да, берет, только мертвыми трупами, как ваш Ноздрев борзыми щенками, – показывает мне черт свою образованность. – Главчерт, говорят, гробы коллекционирует, а у них что ни гроб – произведение искусства. Но одними гробами, конечно, здесь не обходится. «Да, думаю, и здесь коррупция процветает, чего уж с живых-то спрашивать.» – Что ж вы с коррупцией не боретесь, ведь это такая ржавчина, которая разъедает устои общества? – пришли мне в голову слова своих борцов с коррупцией. – Да что ж я могу, я человек (?!) маленький, как и Вы. – Значит, и у вас в аду равноправия нет, что ж вы революцию низов не поднимете? – Чтоб всем чертям тошно стало? – печально этак мне черт улыбается. – А в 1917 году по вашему летоисчислению, как Вы думаете, что это было? Но все равно народной власти не получилось, Вы же сами об этом знаете. Черт явно не хотел говорить о политике. – Нет уж, спасибо, хватит, мы научены горьким опытом, и вашим, и нашим.

– Признаюсь Вам, – говорит мне черт, что все хорошие места под луной уже заняты, и все ваши льготы – одна только фикция. Так что остается Вам наказание по специальности – уголек подземным способом для котлов добывать, в которых грешники кипятятся. Там как раз новая техника внедряется – Вам облегчение будет. Наши ученые изобретатели новое горно-шахтное оборудование сконструировали без привода электричества на собственной тяге, ноу-хау такое. Завел он меня в шахту, смотрю, грешники вместо гидростоек перекрытия секций держат, Атланты засушенные, только не воздух неба, а всю тяжесть земную держат на своих плечах. Одни шахтеры-грешники запряженные в цепь очистной комбайн тянут: ни дать, ни взять – бурлаки на Волге, другие ручным приводом шнеки вертят. – Да мы тебе киркой в 10 раз больше угля наколем, – стонут грешники. – Вы мне план по внедрению новой технике сорвать хотите! – возмущается ученый черт такому невежеству. На земле прогресс, а мы до Второго Пришествия будем киркой долбать, не дай, бог, оно состоится. Нам нельзя от людей отстать, иначе, кем мы для них будем?

Знакомят нас, грешников, с планом ликвидации безаварийных ситуаций – ну, прямо анти-ПБ (правила безопасности) какое-то. Не мудрено, что взрывы метана здесь явление обычное. Метан – мертвый газ в том смысле, что образуется от разложения органических соединений и смерть в себе заключает. Метан коварен, как сама Смерть, коварство без цвета и запаха. Взрыв метана – это освобождение Смерти от векового заточения в веществе, как джина из бутылки. Только Смерть желания не исполняет и благодарности к человеку не испытывает, а разносит человека на части, мстит человеку за что-то, а за что, не может сказать, ждет, когда человек сам догадается. Так бывало рванет, что части человека, или кто мы здесь есть, друг от друга далеко разлетаются. Но отделения ВГСЧ (военизированная горноспасательная часть), черти в респираторах, тут же на помощь приходят. Соберут человека из разорванных частей и снова человек готов в аду мучиться. Бывало и так, что части разных людей между людьми перепутают. Да какая им разница, ведь учет рабочего персонала ведут не по именам, а по единицам.

Наткнулся я как-то на запасной выход из ада шахты – вертикальная выработка без механического подъема с прогнившими лестницами. Полез наверх и, кажется, лез столько же зим и лет, сколько жил на земле, т. е. целую жизнь, такую же каторжную. Вижу, свет вдалеке забрезжил, вылез, наконец-то, выполз из ада страшнее черта. Глядь – стоит передо мной весь в белом не то ангел, не то архангел, – я в их званиях ни черта не понимаю. Ну, думаю, в рай попал, восторжествовала все-таки вселенская справедливость за всю мою беспросветную жизнь, есть еще бог на свете, и ну, к ангелу обниматься, а у самого аж слезы на глаза наворачиваются от избытка чувств. Ангел пятится от меня, как от прокаженного, и Главчерту, слышу, звонит и голос на него повышает: должность вам надоела?! совсем распоясались! никакой дисциплины нет на особо опасном производственном объекте. Главчерт что-то мямлит в ответ, и тут до меня дошло, кто на самом деле адом правит.

И слышу из-за спины ангела голос до боли знакомый: – ранний выход из ада шахты – «упряжку» ему не засчитывать. Вижу, стоит кто-то в белом и до потери сознания мне кого-то напоминает. – Что, говорит неизвестный, не узнаешь, что ли, душу свою. Ты меня и при жизни не знал и не больно-то о моей чистоте заботился, ты меня вместо лекарства водкой заливал, когда я у тебя болела. «Кроме водки, для тебя лекарства не выдумали. Если она – моя душа, то я-то, кто же?» – мелькнуло на миг в голове. Кинулся я к ней в ноги, слезы катятся, – спаси, защити, не выдай, родная. – Нет, говорит душа, разошлись наши пути-дороги: ты теперь покойник, а я – душа, и вместе нам больше не быть. Межведомственная комиссия меня оправдала и все наши, твои т. е., грехи теперь на тебе будут. Отправляйся обратно в ад. «Выходит, и душа, как полная чаша, может расплескаться до самого дна, может быть, я ее не тем содержимым пользовал, что моя душа против меня же настроилась?» – пришли ко мне запоздалые мысли. Подъехали тут в машине медвытрезвителя два черта в милицейской форме. – Я трезвый, не имеете права, псы козломордые, – кричу им чуть не в истерике. – Оскорбляете при исполнении, – говорит один из псов, – за побег еще три года впаяем, впрочем, Вы и так на пожизненном, навечно т. е. Скрутили меня в бараний рог и кинули в машину.

…Проснулся я в холодном поту и чувствую, какая-то мысль свербит мне под сердцем, а что за мысль, страшная или спасительная, понять не могу. Поскребла это мысль мое сердце и ударила в голову: все-таки этот сон оказался вещим, так через сон я понял, что душа – не весь человек, человек состоит из души и покойника. И когда человек умирает, он распадается на эти составные части: душа в своем идеальном мире живет, а покойник в своем мире мается. А человек исчезает, его нигде нет. Человек только на земле или, если шире сказать, в своем мире может существовать. Поэтому, если и предназначена вечная жизнь человеку, то не в каких-то заоблачных сферах, а только здесь, в этом мире. Внутри каждого из вас покойник живет. Люди, оживляйте покойников внутри вас, пока вы еще сами живы, пока мертвый холод не овладел вашим сознанием, чтобы можно было после смерти душу с покойником снова соединить, потому что Материя-Смерть, как называют ее философы-идеалисты, свою сущность имеет, и человека в себе содержит, как и душа. Вот когда человечество постигнет ее существо, тогда оно, человечество т. е., души с покойниками снова может соединить и каждого человека к жизни вернуть. А тем, кому и в аду рай, пусть там и останутся, они и при жизни мертвее покойников были.


Я бы, наверное, так и сгинул до конца моих дней в темной сырости подземного погреба, не зная радости верхней жизни, если бы даже в недрах земли всевидящий бог не принял на балансовый учет мое долготерпение и не послал бы мне свыше небесное чудо в привлекательном виде земной красоты. Имя ее я называть не стану, оно для меня священно и незачем трепать его всуе в рассказе покойника. Ее имя в небесах будет парить, а мое зажато будет тисками дат, в земле замуровано. Лицо, фигура – все составные части тела ее были ручной работы большого мастера по части женской натуры. Ее высокая грудь волновалась под платьем, как две кошечки красиво упакованных и желающих вырваться на свободу, как на красивом блюде два сладких желе. Вся походка ее выказывала живое трепетное тело, имеющее в предметном мире самостоятельность существования. Когда она высказывала серьезные мысли, кончик носа ее обворожительно шевелился, будто поддакивая тому, что говорил коралловый ротик, не допуская никаких возражений.

Какие это были глаза! Нет, был – это я, а эти глаза и сейчас где-то есть. Не глаза – фейерверк чувств, малейшее движение души в них отражалось: вдруг без видимой причины вспыхнут огнем и через мгновение подернуться томной дымкой, утонут в испуганном удивлении и тут же, как солнце к небу, восходят к неожиданной радости. Удивление, возмущение, радость, любовь, – все через них в одно мгновение светится.

Но и я на поселке был не последним уродом и завертелась наша любовь колесом, набирая ускорение хода, как потом оказалось, в самую обычную житейскую яму. А пока я ждал ночи, как лучшую подругу, которая приходит на землю для нас двоих. Крадучись, как призрак, пришедший погулять под луной с того света, воровато сторонясь все живое, подплывал к ее дому, и она, как верная подруга бесплотного призрака, ночным ведением скользила по комнате и падала ко мне на руки во плоти и крови прямо из окна запретным плодом с райского дерева, наполняя меня хмельным медом своих улыбок. В то незабываемое время, которое было прекраснее вечности, все кусты вокруг поселка стонали от нашей любви, напрягая ветви и дрожа всеми листьями.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное