Владимир Васильев.

Его величество



скачать книгу бесплатно

* * *

Фельдъегерь Белоусов, курьер из Варшавы, прибыл в Зимний дворец в два часа дня. Его появление во дворце внесло суматоху. Известие о посланце цесаревича Константина скрыть не удалось. В тот же день новость разнеслась по всему городу, взбудоражила его.

Молодой офицер проехал не той дорогой, по которой проходил путь всех посыльных. Белоусов направился через Брест-Литовск и потому не был встречен великим князем Михаилом Павловичем. Его никто не сопровождал по Зимнему дворцу и он, каждый раз, минуя караульного, вынужден был громогласно объявлять о необходимости срочно доставить секретное письмо цесаревича Константина для Марии Федоровны.

В комнатах у вдовствующей императрицы пакет был вскрыт, в нем обнаружилось два письма. В новом письме к брату Николаю Павловичу от 8 декабря цесаревич давал советы, как царствовавать, кого из министров оставить на службе, выделяя из них Нессельроде, отвечавшего за внешнюю политику.1515
  Там же. С. 117.


[Закрыть]
В письме к матери Константин Павлович объяснял, что не может прислать манифеста, поскольку престола не принимал и не хочет другого изречения непреклонной своей воли, как обнародование духовной императора Александра I и приложенного к оному акта отречения своего от престола. Он отказывался приехать и в Петербург, чтобы своим присутствием подтвердить законность присяги, объясняя, что Николай Павлович должен сделать все сам.1616
  Выскочков Л. В. Николай I. М., 2006. С. 92.


[Закрыть]

– Каждая весточка от цесаревича сейчас для нас важный документ. И чем их больше, тем больше вероятности избежать смуты в государстве российском, – изрекла Мария Федоровна.

Расстроенная плохими новостями от Мордвинова, которые ей передал генерал-губернатор Милорадович, вдовствующая императрица, держалась воинственно. Она умела управлять собой. Привычка выработалась долгими годами ожидания престола ее мужем Павлом Петровичем, угрозами Екатерины Великой передать право наследия Павла их старшему сыну Александру, закалило ее.

– Тогда, матушка, надо приступать к манифесту, – осторожно сказал Николай Павлович.

– К написанию манифеста, – поправила она и добавила повелительно. – Лучше Карамзина никто с этой задачей не справится.

Великий князь поморщился. Он знал и уважал Карамзина. Николай Михайлович был хороший историк, обладал литературным даром, поэтическим. Но для составления текста манифеста требовался человек с государственным складом ума, работавший с законами, умеющий их выстраивать.

И он хотел предложить Сперанского.

– Слышал я, Николай Михайлович прибаливал последнее время, – робко заметил великий князь.

– Он совершенно здоров, – оборвала его Мария Федоровна. Поднялась, прошла по комнате. Около двери остановилась. – Вот здесь, – она топнула ногой, – сегодня утром стоял Карамзин. Я ему еще комплимент сказала, что выглядит моложе лет своих.

– Тогда я откланиваюсь. У меня кроме написания проекта манифеста еще много дел. Надо созвать генералитет. Требуется поговорить с командирами частей о переприсяге, – стараясь как можно тверже и спокойнее говорил Николай Павлович.

Он еще во многом зависел от матери. С ней через Милорадовича был связан генералитет. Марию Федоровну поддерживали ее брат, главноуправляющий ведомством путей сообщения герцог Александр Вюртембергский, ее племянник, генерал от инфантерии Евгений Вюртембергский. Безраздельно был предан матушке, несмотря на дружбу с ним, брат Михаил Павлович. Дружеские отношения у нее были с адмиралом Мордвиновым. Она была нужна финансовым кругам, объединенным интересами Российско-Американской компании. Да и сам он в Зимнем дворце жил по порядкам, установленным вдовствующей императрицей.

– Откланялся, так иди, что еще задумал? – вывела его из размышлений Мария Федоровна. – Или хочешь, чтобы я с тобой над проектом манифеста посидела? – Она нервно хохотнула. И тут неожиданно, почувствовав, что сейчас не выдержит, расплачется от бессилия, от невозможности остановить быстрый поток событий, который стремительно отдалял от нее заветную мечту побыть хоть недолго регентшей при внуке Александре, выкинув вперед к двери руку, резко сказала: – Иди же и действуй!

* * *

Николай Павлович отправился в свои комнаты. Написал проект манифеста и послал за Карамзиным.

Короткими и деловыми были встречи великого князя с командирами частей. Он виделся с командиром Московского полка генерал-майором П. А. Фредериксом, полковником лейб-гвардии Измайловского полка В. А. Перовским, командующим гвардейской пехотой генерал-лейтенантом К. И. Бистромом, дежурным генералом Главного штаба А. Н. Потаповым. Беседовал Николай Павлович также с главноуправляющим путей сообщения своим дядей Александром Вюртембергским, а также с  его сыном, своим двоюродным братом генералом от инфантерии Евгением Вюртембергским.1717
  Там же. С. 93.


[Закрыть]

К вечеру он сел за письмо к брату Михаилу. На 13-е декабря намечался созыв Государственного совета. По договоренности с председателем совета Лопухиным, великий князь Михаил Павлович должен будет выступить и подтвердить волю цесаревича Константина Павловича.

Нервное возбуждение помогало Николаю Павловичу находиться весь день на ногах, участвовать в разговорах с большим числом людей, но к вечеру великий князь почувствовал усталость.

«Завтра трудный день. Надо выспаться», – думал он, возвращаясь во дворец.

Николаю Павловичу оставалось зайти в кабинет, посмотреть кое-какие документы, а потом отправляться в комнаты. Не обратив внимания на офицеров, вытянувшихся по стойке смирно, он миновал приемную, но едва успел в кабинете снять шинель, как услышал голос дежурного офицера:

– Ваше высочество! В приемной вас ожидает адъютант командующего гвардейскою пехотою генерала Бистрома с пакетом в собственные руки.

Забрав пакет, велев адъютанту подпоручику Ростовцеву обождать ответа в приемной, великий князь принялся читать письмо:

«В продолжение четырех лет, с сердечным удовольствием замечав, иногда, Ваше доброе ко мне расположение; думая, что люди, Вас окружающие, в минуту решительную не имеют довольно смелости быть откровенными с Вами; горя желанием быть, по мере сил моих, полезным спокойствию и славе России; наконец, в уверенности, что к человеку, отвергшему корону, как к человеку истинно благородному, можно иметь полную доверенность, я решился на сей отважный поступок. Не посчитайте меня коварным донощиком, не думайте, чтоб я был чьим-либо орудием или действовал из подлых видов моей личности, – нет. С чистою совестью я пришел говорить Вам правду.

Бескорыстным поступком Своим, беспримерным в летописях, Вы сделались предметом благоговения, и История, хотя бы Вы никогда и не царствовали, поставит Вас выше многих знаменитых честолюбцев; но Вы только зачали славное дело; чтобы быть истинно великим, Вам нужно довершить оное.

В народе и войске распространился уже слух, что Константин Павлович отказывается от престола. Следуя редко доброму влечению Вашего сердца, излишне доверяя льстецам и наушникам Вашим, Вы весьма многих против Себя раздражили. Для Вашей собственной славы погодите царствовать.

Противу Вас должно таиться возмущение; оно вспыхнет при новой присяге, и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России.

Пользуясь междоусобиями, Грузия, Бессарабия, Финляндия, Польша, может быть, и Литва от нас отделятся; Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и сделает ее державою Азиятскою, и незаслуженные проклятия, вместо должных благословений, будут Вашим уделом.

Ваше Высочество! Может быть, предположения мои ошибочны; может быть, я увлекся и личною привязанностию к Вам, и любовью к спокойствию России; но дерзаю умолять Вас именем славы Отечества, именем Вашей собственной славы – преклоните Константина Павловича принять корону! Не пересылайтесь с Ним курьерами; это длит пагубное для Вас междуцарствие, и может выискаться дерзкий мятежник, который воспользуется брожением умов и общим недоумением. Нет, поезжайте Сами в Варшаву, или пусть Он приедет в Петербург; излейте Ему, как брату, мысли и чувства Свои; ежели Он согласится быть Императором – слава Богу! Ежели же нет, то пусть всенародно, на площади, провозгласит Вас Своим Государем.

Всемилостивейший Государь! Ежели Вы находите поступок мой дерзким – казните меня. Я буду счастлив, погибая за Россию, и умру, благословляя Всевышнего. Ежели же Вы находите поступок мой похвальным, молю Вас, не награждайте меня ничем; пусть останусь я бескорыстен и благодарен в глазах Ваших и моих собственных! Об одном только дерзаю просить Вас – прикажите арестовать меня.

Ежели Ваше воцарение, что да даст Всемогущий, будет мирно и благополучно, то казните меня, как человека недостойного, желавшего, из личных видов, нарушить Ваше спокойствие; ежели же, к несчастию России, ужасные предположения мои сбудутся, то наградите меня Вашею доверенностию, позволив мне умереть, защищая Вас».1818
  Корф М. А. Восшествие на престол императора Николая I / Составлено по Высочайшему повелению статс-секретарем бароном Корфом. 3-е издание. СПб., 1857. С. 254–255.


[Закрыть]

«Что это? – напряженно думал великий князь, вглядываясь в неровные строки письма. – Порыв молодого человека, неопытного энтузиаста или продуманный ход мятежников вызвать письмом меня к действиям и тем самым опорочить государственную власть в моем лице?»

Он снова взял со стола листок бумаги и буквально по слогам принялся перечитывать его. По слогам не получилось, он сбивался с размеренного ритма, переходил к быстрому чтению, увлекающему, волнующему.

Несколько раз Николай Павлович подходил к двери, чтобы пригласить дежурного офицера, от которого взял пакет, но в страхе отступал. Вот и сейчас он стоял, держа руку на золоченой ручке, мысленно перебирая в уме запомнившиеся фразы письма. Дойдя до конца послания и повторив вслух: «…наградите меня Вашею доверенностью, позволив мне умереть, защищая Вас», он распахнул дверь.

Перед ним, в двух шагах от стола, за которым сидел дежурный офицер, стоял молодой подпоручик. Кивком головы он пригласил его в кабинет.

Заперев дверь, взяв Ростовцева за руку, великий князь обнял его.

– Вот чего ты достоин, такой правды я не слыхивал никогда, – сказал он взволнованным голосом после того, как поцеловал офицера.

Молодой офицер, чувствуя неловкость, попытался освободиться из объятий Николая Павловича, но тщетно. Тот еще крепче сжимал его своими необычайно сильными руками.

– Ваше высочество! Не почитайте меня доносчиком и не думайте, чтобы я пришел с желанием выслужиться, – говорил подпоручик, оставив попытки освободиться от объятий великого князя.

– Подобная мысль не достойна ни меня, ни тебя. Я умею понимать тебя.

– Но…

– Ты лучше скажи, нет ли против меня заговора?

– Я не могу никого назвать, но знаю доподлинно, многие питают против вашего высочества неудовольствие. Но люди благоразумные в мирном воцарении вашем видят спокойствие России. Смею заметить, хотя в те пятнадцать дней, когда на троне лежит у нас гроб, обыкновенная тишина не прерывалась, в самой этой тишине может крыться возмущение.

– Тогда, может быть, ты знаешь некоторых злоумышленников и не хочешь называть их, думая, что это противно твоему благородству? – доверительным голосом спросил Николай Павлович, отпуская Ростовцева из своих объятий и заглядывая ему в глаза.

– И не называй! – воскликнул он тут же, заметив, на лице молодого человека смущение.

Подождав, когда подпоручик справится со смущением, великий князь продолжил:

– Мой друг! Я плачу тебе доверенностью за доверенность! Ни убеждения Матушки, ни мольбы мои не могли преклонить брата принять корону. Он решительно отрекается, в приватном письме укоряет меня, что я провозгласил его императором, и прислал мне с Михаилом Павловичем акт отречения. Я думаю, что этого будет довольно.

– Я знаю настроение, особенно у молодежи, всем хочется увидеть цесаревича, хочется, чтобы цесаревич сам прибыл в Петербург и всенародно, на площади, провозгласил своего брата своим государем, – все с тем же задором сказал Ростовцев.

– Что делать, – покачал головой великий князь. – Он решительно от этого отказывается, а он – мой старший брат! – Николай Павлович оборвался, но тут же, положив руку на плечо молодого офицера, уверенным голосом сказал: – Впрочем, будь покоен. Нами все меры будут приняты. Но если разум человеческий слаб, если воля Всевышнего назначит иначе и мне нужно погибнуть, то у меня – шпага с темляком: это вывеска благородного человека. Я умру с нею в руке, уверенный в правдивости и святости своего дела, и предстану на суд Божий с чистой совестью.

– Ваше высочество, – осторожно сказал Ростовцев. – Вы думаете о собственной славе и забываете Россию: что будет с нею?

– Можешь ли ты сомневаться, чтобы я любил Россию менее себя? – великий князь сердито посмотрел на Ростовцева. Но вот брови его расправились, в голубых глазах появился зеленый окрас и он торжественно, но легко сказал: – Престол празден. Мой брат отрекается. Я единственный законный наследник. Россия без царя быть не может. Что же велит мне делать Россия? Нет, мой друг, ежели нужно умереть, то умрем вместе!

Он обнял Ростовцева. У обоих текли слезы.

– Этой минуты, – продолжал великий князь, – я никогда не забуду. – Он взметнул взгляд на Ростовцева: – Знает ли Карл Иванович Бистром, что ты поехал ко мне?

– Он слишком к вам привязан; я не хотел огорчать его этим поступком; а главное, я полагал, что только лично с вами могу быть откровенен насчет вас, – улыбнувшись, ответил подпоручик.

– Не говори ему ничего до времени, – кивнул Николай Павлович. – Я сам поблагодарю его, что он, как человек благородный, умел найти в тебе благородного человека.

– Ваше высочество! – молодой офицер поднял вверх подбородок. – Всякая награда осквернит мой поступок в собственных глазах моих.

Великий князь придирчиво, словно любуясь, посмотрел на подпоручика и, улыбаясь, сказал: – Наградой тебе – моя дружба. Прощай! 1919
  Там же. С. 255–256.


[Закрыть]

После встречи с Ростовцевым, у Николая Павловича прибавилось решительности. Разыскав Карамзина, забрав от него проект обращения к народу и войску, великий князь поручил составление манифеста Сперанскому. В Зимний дворец был вызван князь Голицын. Его он попросил вести личный надзор за перепиской документа для Империи, Царства Польского и Великого Княжества Финляндского.

Уже перед сном великий князь написал в Таганрог князю Волконскому:

«Воля Божия и приговор братний надо Мной свершается. 14-го числа Я буду либо Государь – или мертв! Что во Мне происходит, описать нельзя; вы верно надо Мной сжалитесь: да, мы все несчастливы, но нет никого несчастливее Меня. Да будет воля Божия!»

Потом, уведомляя его о здоровье императрицы-матери, прибавил:

– «Я, слава Богу, покуда еще на ногах, но, судя по первым дням, не знаю, что после будет, ибо уже теперь Я начинаю быть прозрачным. Да не оставит Меня Бог, и душевно и телесно!»2020
  Там же. С. 104.


[Закрыть]

* * *

– Второй день нет писем от брата, – обронил, как бы между прочим, Михаил Павлович, с надеждой поглядывая на генерала Толя, увлекшегося книжкой.

– Успокойтесь, ваше высочество, – Карл Федорович отложил книгу. – Во-первых, сегодня еще день не закончился. А во-вторых, у вашего брата Николая Павловича своих дел в столице так много, что он мог просто о нас забыть.

– Николай пунктуален. Как бы его не кружили дела, он непременно выполнит все, что наметил на день, – задумчиво произнес великий князь. – Он с детства такой. Хоть и своенравный, вспыльчивый, но внимательный к близким.

– Значит, фельдъегерь задерживается. Погода-то какая, посмотрите. Второй день ветра ураганные, словно перед бедствием каким, – рассудил генерал Толь и снова взялся за книгу.

Михаил Павлович пожал плечами. Посмотрел в окно. Потом вдруг стал одеваться.

– Куда это вы в такие страхи, – укоризненно покачав головой, сказал Толь.

– Не бойтесь, меня не сдует, – попытался отшутиться Михаил Павлович.

– Да уж, – улыбнулся генерал, оглядывая мощную фигуру великого князя.

Михаил Павлович, облаченный в тулуп, походил на медведя. Огромного роста, плотный, несколько сутуловатый, с большими пронзительно голубыми глазами, он не мог не рассмешить Карла Федоровича. И тот не сдержался, громко захохотал.

Михаил Павлович оглядел себя, потоптался на месте, махнул рукой и открыл дверь. Вьюга взвизгнула у порога, закрутилась у ног, а потом, словно скатерть-самобранка, необычайной длины и ширины понеслась дальше, расстилаясь перед ним.

– Ух, – крякнул он, хватив полные легкие холодного воздуха. Ветер обдувал лицо, бросаясь мелкой снежной крупой и вонзаясь в кожу тысячами мельчайших иголок. Тяжело было дышать. Идти по рыхлому снегу становилось необычайно трудно. Но и к ветру, и к снегу Михаил скоро приспособился. Подняв большой воротник тулупа, он встал к тракту вполоборота.

Вдали зазвенел колокольчик.

«Это не к нам», – с грустью подумал Михаил Павлович, но продолжал вглядываться в полумрак, а когда показалась тройка, обрадовался ей и проводил взглядом до следующего поворота.

«К кому-то гости приехали. У кого-то приятная встреча, – подумал он, когда звон колокольчика стих. – У нас же полон дом загадок. Константин отказывается от престола ради Николая, а Николай велит всем присягать Константину. Как бы беды от вежливости такой не накликать».

Неподалеку послышался конский топот. Великий князь насторожился, пытаясь разглядеть в сумерках приближающиеся фигуры всадников. Увидел двоих военных. Но они проскакали мимо его в направлении Варшавы. Михаил Павлович нервно покрутил головой и направился к домику, где оставил генерала Толя.

Едва ступил несколько шагов, как за спиной услышал голос офицера караула:

– Ваше высочество! Тут к вам посыльный из Петербурга.

«Слава тебе, Господи!», – вздохнул он, едва сдерживая себя, чтобы не выхватить из рук фельдъегеря письмо.

Письмо было от Николая Павловича.

«Спасибо, любезный Михайло, за письмо твое и за все, что ты делаешь для меня, а потому и для брата делаешь, наше положение тяжелое, но начав надо докончить, – начал читать он письмо, после того как торопливо разделся, глянул в зеркало и сел за стол. – Я прошу тебя, настоятельно останься, где есть, ибо должно ожидать с минуты на минуту ответа от брата, или его приезда, стало, или ты мне здесь в первом случае необходим будешь, или всегда успеешь выехать дальше навстречу брата.

Ты весьма благоразумно сделал, что остановил Сабурова и прислал мне его пакет. Равно и благодарю за сведения о том, что с ним происходило.

Надо ждать ежеминутно развязки, между тем сиди у моря и жди погоды. Ваша колония может между тем и еще прибавиться, et c et… Вчера вечер писал я тебе по эстафете. Ежели узнаешь достоверно, что брат едет, ты поедешь, стало, к нему навстречу; и мне сейчас дай знать.

Твой курьер прибыл ко мне в семь часов утра, так как Матушка еще почивала и незачем поднимать тревоги, так я ей и жене твоей отдам письма, когда встанут, и я их увижу.

Ты мне искренний друг и мне поныне показываешь твоим терпением. Верь моей искренней дружбе и благодарности. Николай.

Дай Бог, чтоб болезнь Куруты не была опасной, не доставало б того только…. Твоим в колонии мой поклон.

С.Петербург. 11 декабря 1825 года».2121
  РГИА. Ф. 706. Оп. 1. № 71. Л. 1.


[Закрыть]

– Привет тебе от Николая Павловича, – оторвавшись от письма, сказал великий князь генералу Толю.

– Спасибо, – ответил Толь, внимательно следивший за выражением лица великого князя, и тут же поинтересовался: – Когда письмо было писано?

– Вчера без четверти 8 часов утра, – сказал Михаил Павлович. – Это выходит у нас почти полтора суток.

– Долго добиралось, – вздохнул Толь. – А может, Николай Павлович за делами своими поздно письмо отправил.

– Ваше высочество! – подал голос фельдъегерь. – Прошу прощения за вмешательство в ваш разговор. Причина задержки письма в переходе через реку в Риге. Лед едва окреп, а тут оттепель. Там такая давка. Восемь часов стояли.

– Погода нынче и на самом деле взбесилась, – сокрушенно покачал головой Толь.

– Погода, она всегда волнуется к переменам. Не к добру это, – нахмурился великий князь.

* * *

С рассветом Николай Павлович бросился к кабинету, где были закрыты на ключ князь Голицын, Сперанский и доверенный князя, переписчик текстов Гавриил Попов, оставленные на ночь для написания манифеста.

– Александр Николаевич, Михаил Михайлович, Гавриил! – великий князь тряс руки то одному, то другому по нескольку раз и, повторяя в волнении: – От всего сердца благодарю вас! И тебя, и тебя, и тебя!

– Ваше величество! – воскликнул князь Голицын, когда Николай Павлович в очередной раз поблагодарил его.

– Нет, нет! – Николай Павлович приложил руки к груди. – Пока манифест не отпечатан, я еще великий князь.

Поискав платок, но в растерянности так и не найдя его, махнув рукой, он стал целовать своих помощников, проведших бессонную ночь в составлении и переписывании главного документа империи.

Михаил Михайлович Сперанский, шестидесятилетний старик в поношенном фраке с двумя звездами на груди, с венчиком седых завитков вокруг лысого черепа, с лицом молочной белизны, отстраняясь после поцелуя от императора, пробормотал:

– Храни вас Господи!

Его голубые, всегда влажные глаза, наполнились слезами, он упал лицом на плечо Николая Павловича.

Великий князь погладил его по спине, они о чем-то пошептались меж собой. Сперанский отошел в сторону, потом тонкими длинными пальцами взял из табакерки щепотку табака, засунул ее в нос и утерся платком.

Николай Павлович шагнул к столу, на котором ровными стопками бумаги лежали три экземпляра манифеста. Пока великий князь читал текст, Голицын, Сперанский и Гавриил Попов неподвижно стояли в стороне и, казалось, не дышали.

Наконец, Николай Павлович оторвался от манифеста и, едва сдерживая волнение, торжественно произнес:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное