Владимир Васильев.

Его величество



скачать книгу бесплатно

Чиновник особых поручений при генерале Ермолове Кюхельбекер, находившийся в трех шагах от великого князя, поначалу прислушивавшийся к разговору, вдруг выхватил пистолет и направил его на Михаила Павловича. Трое матросов разом бросились к нему, заставили спрятать оружие.

Сосредоточение войск, поддерживающих императора, продолжалось. На левом фланге стояли батальоны лейб-гвардии Преображенского полка. Подле него лейб-гвардии Семеновский полк. Подошли два Саперных батальона, лейб-гвардии Измайловский и Финляндский полки. Прибыли четыре орудия 1-й легкой пешей батареи под командованием поручика Бакунина.

С прибытием артиллеристов к императору один за другим поспешили генералы. Они предлагали прекратить стояние и нанести по мятежникам удар из орудий.

Французский посланник Ла Ферронэ, находившийся все время вблизи императора и слыша, как он отказывает генералам, не выдержал:

– Становится темно, и мне кажется, государь, что без пушек обойтись нельзя, потому что кабаки дадут случай развернуться бунту в городе.3737
  Выскочков Л. В. Николай I. М., 2006. С. 113.


[Закрыть]

– Ваше величество, нельзя терять ни минуты, ничего не поделаешь – нужна картечь! – следом за французом обратился к нему всегда сдержанный генерал-адъютант Васильчиков.

Николай Павлович согласился было с ним, стал обсуждать, где установить пушки, но, спохватившись, замотал головой:

– Вы хотите, чтобы я пролил кровь моих подданных в первый день моего царствования?

– Чтобы спасти империю, – сказал Васильчиков решительно.

На площади появился на коне генерал Толь и сразу направился к государю.

– Вот и Карл Федорович, – увидев его, обрадовался император. – Вот вы-то вместе с Васильчиковым и поезжайте к артиллеристам, справьтесь у них о готовности. А потом…

Их разговор прерывался криками толпы горожан:

– Конституция! Даешь конституцию!

Вернувшись к императору, генерал Толь предложил ему послать к мятежникам парламентера, чтобы предупредить об опасности и потребовать покорности.

Парламентером вызвался Иван Онуфриевич Сухозанет. Выход генерала артиллерии явился прозрачным намеком восставшим. Когда Сухозанету прокричали «подлеца», он проскакал назад, условленным знаком на скаку выдернув из шляпы белый султан. Был конец четвертого – начало пятого после полудни.3838
  Там же. С. 114.


[Закрыть]

Николай Павлович находился возле артиллеристов.

Он в задумчивости посматривал на пушки, на стоявших перед ними мятежников. Чем дольше он смотрел на площадь, тем больше ему казалось, что все военные с той и другой стороны замерли, а время неудержимо катится к развязке, и скоро наступит ночь, и на площадь придут другие и сделают то, что не смог сделать он – они начнут наступать и победят.

Его нервное возбуждение передавалось коню. Конь вздрагивал, хлопал ушами, изгибал шею и норовил рвануться вперед к Неве, где было просторнее. С противоположной стороны раздавались крики: «Ура! Конституцию!» и звучали ружейные выстрелы.

– Прикажите палить, ваше величество, – робко сказал находившийся при орудии фейерверкер.

– Будем ждать, сомнут, – вторил ему стоявший неподалеку поручик Бакунин.

Император поискал глазами брата. Великий князь Михаил Павлович был возле лейб-гвардии Измайловского полка. Он о чем-то разговаривал с «измайловцами» и был так занят, что не заметил, как несколько раз ему махнул рукой государь.

Николай Павлович перевел взгляд на колонны мятежников. Ряды их, при первом построении в каре – ровные, потеряли строгость линий. Кто-то с кем-то разговаривал, повернувшись спиной к площади, другие подпрыгивали, толкались, согревая друг друга, смеялись.

«Они даже не подозревают, что в них будут стрелять из пушек», – с сожалением подумал Николай Павлович.

Но вдруг ему вспомнилась ночь, когда был убит отец. Вспомнилась необычайным возбуждением, которое он испытывал небрежным видом солдат Семеновского полка вот так же вольготно беседующих возле дворца, и его обуял страх, что наступит ночь, и убийцы придут к нему и так же, как отца, убьют его.

«Видит Бог, я не желал крови. Я сделал все, чтобы разойтись мирно», – с горечью подумал Николай Павлович, переводя взгляд на прислугу первого орудия.

– Первое – картечью – и шрапнелью, – скомандовал государь.

Первый выстрел ударил высоко в здание Сената. Со стороны мятежников послышались крики, выстрелы.

– Пальба орудиями по порядку, правый фланг, начинай… Отставить! – крикнул император, неотрывно глядя на восставших. – Первая! – снова скомандовал он, срываясь на крик.

Махнув рукой, император поскакал к Зимнему дворцу. Следом двинулась кавалькада всадников. Позади их один за другим зазвучали выстрелы из пушек. Они продолжались, даже когда раздалась барабанная дробь, призывающая к прекращению стрельбы.

После второго выстрела картечь попала прямо в гущу мятежников. Бунтовщики было рванулись вперед, но следующий выстрел остановил их и рассыпавшийся строй стал отступать, по Галерной улице и по Английской набережной. После очередного выстрела площадь была очищена, на ней оставалось несколько мертвых и тяжелораненых солдат. Теперь главное направление отступающих бунтовщиков было к Неве.3939
  РГИА. Ф. 1016. Оп. 1. № 992. Л. 2.


[Закрыть]

Оставленный императором командовать войсками генерал Толь, увидев выстраивающихся на Неве мятежников и готовящихся выдвинуться на Сенатскую площадь, приказал поставить пушки на Английскую набережную. От Исаакиевского моста и здания Сената в мятежников полетела картечь. Десятки тел покрыли белое полотно реки. Оставшиеся в живых мятежники ринулись к другому берегу. Выживших после смертоносного огня бунтовщиков, добравшихся до Васильевского острова, встречали конники лейб-гвардии Конного полка. Несколько взводов «измайловцев» и «семеновцев» ловили убегавших по Галерной улице и Английской набережной.

* * *

Удаляясь от площади, Николай Павлович продолжал оглядываться. Он ловил себя на мысли, что сейчас поступает точно так, как поступал в детстве, – великий князь со страхом обходил пушки Петропавловской крепости, вздрагивая от их выстрелов. Тогда никого не убивали, но он боялся пушек. А сейчас…

Он успокаивал себя: «Я не сбежал. Я дал команду и покинул площадь. Участь мятежников была решена».

«Нет, – говорил ему другой голос. – Ты испугался крови».

«Мне надо было срочно побывать в Зимнем дворце. Там осталась моя семья. Они переживают за меня», – оправдывался Николай Павлович и, ухватившись за эту мысль, развивал ее: «Мне доложили, что гвардейцы Саперного батальона преградили путь гренадерам. Они спасли жену, детей, матушку, в случае ареста которых я не мог бы решиться на картечь и пришлось бы вступать с мятежниками в переговоры. Я спешу поблагодарить верных мне саперов».

Едва мысль заканчивается, внутренний голос совести вновь напоминает ему: «Ты испугался крови».

«Да, – соглашается с ожесточением император. – Я испугался, что мой первый день вступления на престол обагрен кровью моих солдат. Покидая площадь, я старался хоть на какое-то время забыться в кругу семьи, собраться с мыслями, укрепить себя верой, что кровь моих солдат пролита не напрасно. Я не мог поступить иначе, потому что малейшее послабление привело бы к краху империи».

Увидев главные ворота, император сошел с коня и быстрой походкой направился к лейб-гвардии Саперному батальону, выстроенному на Дворцовой площади.

С саперами его связывала долгая дружба. Знакомство с ними состоялось 1 июля 1817 года, когда император Александр I объявил великого князя главным инспектором Корпуса инженеров и шефом лейб-гвардии Саперного батальона. Назначенный на новую должность, он разработал общее наставление для обучения и занятий саперных и пионерных батальонов.

Саперный батальон по тому времени имел две саперные роты и две минерные, общей численностью около 800 человек, отобранных из лучших рекрутов и офицеров. Батальоном командовал инспектор Инженерного корпуса генерал-лейтенант граф Карл Иванович Опперман. Шеф батальона великий князь Николай Павлович знал в лицо и по фамилии всех саперов, включая рядовых.

Император шел навстречу со своими саперами и вспоминал 1822 год. Его попечением в батальоне был организован оркестр «медной музыки». Были закуплены трубы духового оркестра нового образца. После возвращения гвардейского Саперного батальона с учений подшефные Николая Павловича заняли первое место среди военных оркестров. С этого времени медные трубы полковых оркестров нового образца вошли в быт русской армии.

– Здорово, мои саперы! – звонким голосом приветствовал государь.

– Здравия желаем, ваше императорское величество! – дружно ответили они.

Закончив на этом церемонию и сразу нарушив порядок, который сам требовал всюду соблюдать неукоснительно, он бросился к своим любимчикам и стал рассказывать им о своих переживаниях на Сенатской площади. Казалось, еще мгновение и саперы, нарушив строй, обступят бывшего командира, затеется меж ними разговор на равных. Все произошло неожиданно, где-то на полуслове Николай Павлович оборвался, в глазах его вспыхнул холодный блеск, он выпрямился и твердой походкой пошел вдоль строя.

– Если я видел сегодня изменников, – говорил он, здороваясь с каждым в отдельности, – то с другой стороны видел также много преданности и самоотвержения, которые останутся для меня всегда памятными.

Николай Павлович благодарил своих любимцев. Но это уже был другой человек. В сдержанных пожатиях рук, в голосе его не было той волнительности, того легкого чувства расположения к ним. Перед строем саперного батальона твердо ступая проходил император, в голосе которого звучало железо, глаза которого светились стальным огнем, и ничего уже в фигуре и лице его не напоминало о великом князе.

* * *

– Я только сейчас заметила, ты вернулся совершенно другим, любимый мой, – сказала Александра Федоровна, когда Николай Павлович зашел в комнаты императрицы и сказал ей, что мятежники разбиты. – У тебя даже изменился голос, взгляд твой стал строже. И, знаешь, это тебе к лицу.

– Я был далеко не так храбр на Сенатской площади, моя дорогая, но заставил побороть себя. Признаюсь, я набрался там силы и уверенности, чтобы легче было править нашей империей, – ответил он, улыбаясь.

Николай Павлович и на самом деле был на пределе физических и духовных сил. Он опасался, что присяга не состоится, мятежники возьмут верх и придется идти на переговоры. Но больше всего император боялся за свою семью. Перед тем как скомандовать пушкарям открыть огонь, он послал во дворец предупредить о выстрелах.

Сейчас Николай Павлович находился в своих комнатах. Рядом была любящая жена, дети. Он еще не видел матушку. Не делился с нею своими переживаниями. Но времени на встречу с ней не оставалось, за дверьми нарастал шум. В коридорах давно уже томились неизвестностью государственные сановники, духовенство, военные и гражданские чины, дамы, съехавшие на торжественный молебен.

Первыми стояли у дверей императора старые сановники в пудре и шелковых чулках, в башмаках и в мундирах, шитых золотом. Они шептались и покачивались, поддерживая друг друга. Здесь был семидесятилетний министр внутренних дел Ланской, восьмидесятилетний министр просвещения Шишков. Министры отвесили поклоны государю степенно, с достоинством и первыми последовали за ним и августейшей фамилией. Чуть поодаль шли начальник Генерального штаба Нейдгардт, принц Евгений Вюртембергский, генералы Васильчиков, Голенищев-Кутузов, Левашов – новые соратники нового государя.

Перед торжественным молебном император велел вынести на Дворцовую площадь наследника. Одетого в мундир лейб-гвардии Гусарского полка, семилетнего Александра к гвардейцам Саперного батальона вынес камердинер Марии Федоровны Гримм. Вызвав солдат, награжденных знаками отличия военного ордена, Николай Павлович разрешил им поцеловать наследника.

Завершив церемонию, Николай Павлович обратился к своим любимчикам:

– Я не нуждаюсь в вашей защите, но его я вверяю вашей охране!4040
  Выскочкой Л. В. Николай I. М., 2006. С. 118.


[Закрыть]

Перед началом молебна к дворцу вернулся генерал-адъютант Толь. Он был послан императором к казармам лейб-гвардии Конного полка, куда был отнесен после ранения генерал-губернатор Милорадович. Завидев его, Николай Павлович, стоявший возле средних ворот дворца и занятый разговором с генералами, прервался и быстрым шагом направился к графу.

– Рассказывай, Карл Федорович! – нетерпеливо спросил он.

– Плохо, – сказал Толь, потупив взор. – Я говорил с докторами. Михаил Андреевич ранен пулею, которая, попав в правый бок, остановилась около левой лопатки. Она вырезана. Но доктора сказали мне, что рана очень опасная, и он от оной в скорости умереть должен. Граф подозвал меня и произнес умирающим голосом: «Скажите Государю, что я весьма счастлив, что мог пролить кровь мою в столь важную минуту. Я умираю спокойным, ибо чувствую, что исполнил долг, как всякому истинному русскому прилично».

Император внимательно слушал генерала. Ему искренно было жаль Милорадовича, человека так много сделавшего для России, но, как бы Николай Павлович ни старался, он не мог отогнать из своей памяти полный печали по усопшему брату Александру день, когда генерал-губернатор надменным тоном повелел великому князю принять присягу на верность Константину Павловичу.

Выслушав генерала Толя, он уйдет в церковь, где будет собран весь двор. Будут слушать молебен по случаю восшествия на престол Его Императорского Величества Государя императора Николая I. По окончании торжеств он скажет Карлу Федоровичу :

– Ты мне теперь очень нужен. Приведено несколько захваченных офицеров. Сними с них допросы, авось откроются все их замыслы.4141
  РГИА. Ф. 1016. Оп. 1. № 992. Л. 2об–3.


[Закрыть]

* * *

В комнате, называвшейся генерал-адъютантскою, примыкавшей левым крылом к кабинету императора, разместился генерал-адъютант Толь. Он допрашивал офицеров, подозреваемых в мятеже. После каждого допроса генерал заходил к государю, который читал показания обвиняемых и писал коменданту Петропавловской крепости генералу Сукину записку с указаниями, как содержать арестованного.

Снаружи, и внутри Зимнего дворца были усилены караулы. Арестованных приводили со связанными за спиной руками с главной гауптвахты. Процессии мятежников, окруженные плотным кольцом охраны, в молчаливом согласии со своей судьбой, словно большие безмолвные тени, медленно тянулись по залам дворца.

За окнами на Дворцовой, Адмиралтейской и Сенатской площади горели костры. Солдаты караулов отогревались, ели принесенную из казарм пищу. По окраинам площадей ходили пехотные и разъезжали конные патрули. Потрескивал снег, позвякивали котелки, оружие, звучал смех, а кто-то в глубине Сенатской площади затянул грустную песню. Она скоро оборвалась. На столицу опустилась ночь, которую так ждали восставшие, открыто мечтая взять ночью власть и свершить суд над самодержавием.

Чтобы не задремать, Николай Павлович время от времени выходил из кабинета, проходил мимо офицеров, стоявших в ожидании допроса, заговаривал с кем-нибудь из арестованных, проходил в кабинет к генералу Толю, слушал показания очередного бунтовщика и возвращался к себе.

Первый допрос начался в 7 часов вечера 14 декабря. Караульный завел штабс-капитана князя Щепина-Ростовского. Он был в форме и в белых панталонах. Его схватили сразу на Сенатской площади. По пути во дворец с князя сорвали эполеты.

Князь был заметной фигурой среди мятежников. Вместе с братьями Бестужевыми Александром и Михаилом он возглавил бунт в лейб-гвардии Московском полку и увел из казарм около 700 солдат на Сенатскую площадь. Он ударил саблей по голове командира полка генерала Фредерикса, сбил с ног командира бригады генерала Шеншина.

Карл Федорович Толь, получивший указание императора, с каждым задержанным разбираться подробно, постепенно проникался к штабс-капитану доверием. Щепин-Ростовский не скрывал свои порывы, не прятался за Бестужевых. Он говорил откровенно, что был возмущен, когда узнал о новой присяге, тогда как присягал Константину Павловичу. Он не требовал реформ, конституции. В его планы не входило свержение самодержавия.

В ходе допроса выяснялось, Якубович, прежде чем отправиться на переговоры с императором, заручился поддержкой штабс– капитана князя Щепина-Ростовского. Они сделали это вопреки намерениям лидеров тайного общества и рисковали навлечь на себя гнев руководителей мятежников.

К половине двенадцатого ночи в генерал-адъютантскую комнату Зимнего дворца привели одного из руководителей Северного общества Рылеева. Кондратий Федорович был в черном фраке, черном жилете и черном шейном платке. Его черные глаза смотрели печально и с полным равнодушием. После краткой беседы ему объявили, что только чистосердечное признание может облегчить участь арестованного. Рылеева усадили за маленький стол, где он написал показания, и лишь потом генерал Толь провел его к императору.

– Ну, Кондратий Федорович, – заглядывая в протокол допроса, обратился к нему государь, – веришь, что я могу тебя простить?

Рылеев молчал. Он был уверен – нет смысла ждать прощения и все эти обещания – игра слов, заигрывание, с целью выведать связи его с другими руководителями восстания, планы их. Он чувствовал усталость во всем теле и хотел уединения.

– Сядь, – словно улавливая ход его мыслей, сказал Николай Павлович.

Он усадил Рылеева в кресло, подал стакан воды:

– Выпей!

– Ну чего? Говорить со мной можешь? – после паузы спросил государь.

Рылеев хотел подняться с кресла, но император удержал его за плечо:

– Нет, сиди.

Николай Павлович сдерживал себя от грубых слов, старался говорить вежливо, выглядеть добрым, услужливым. Это претило его характеру, но, будучи уверенным, что перед ним едва ли не самый главный из лидеров тайного общества, император готов был на все. Он не замечал, что иногда в порыве сам становился многословен, да так, что говорил о сокровенном, о чем запрещал думать себе.

– Кто я? – спрашивал Николай Павлович, проходя мимо Рылеева с закинутыми за спину руками. – Бригадный командир. Что я смыслю в делах государства? Да ничего. Я и царствовать не мечтал. Так сложилось, что брат мой, цесаревич Константин отказался от трона. Поверь! Я не хотел крови. Я был против пушек, я был за переговоры, но вы от них отказались. Мне жалко каждого из вас. Вы же наши граждане, а не чужеземцы какие…

Он прервался. Закрыл лицо руками.

«Как красиво лжет, – подумал Рылеев и вдруг засомневался. – Может, и не лжет. По голосу слышно, говорит без фальши».

– Вы хотите, чтобы я сказал вам всю правду, ваше величество? – Кондратий вновь попытался встать, но был посажен на место.

– Я всегда говорил только правду, какой бы она ни была, – спокойным голосом проговорил Николай Павлович. – Для меня ложь равна предательству.

– Тогда слушайте. Я увлек всех. Я ни в чем не раскаиваюсь, – начал пылкую речь Рылеев. – Но разве в том моя вина, что желал я людям свободы, желал создать общество свободных людей и дать им Конституцию. Ту самую Конституцию, о которой мечтал ваш брат император Александр I в начале своего правления.

Кондратий Федорович говорил книжно, литературно грамотно, подбирая каждое слово, будто отвечал на экзамене русской словесности.

– Знайте, государь, что вам не истребить свободомыслие, – слова Рылеева заставили государя вздрогнуть.

Кондратий Федорович испуганно замолчал, столкнувшись со строгим взглядом государя, глубоко дыша, словно набирая в легкие воздуха перед долгим подводным плаванием, а потом вдруг разразился чуть ли не криком:

– Что о вас? А вот что! Когда вы еще великим князем были, вас уже никто не любил, да и любить было не за что: единственные занятия – фрунт и солдаты; ничего знать не хотели, кроме устава военного, и мы это видели, и страшились иметь на престоле российском прусского полковника или, хуже того, второго Аракчеева, злейшего. Как сами изволили давеча выразиться, взошли на престол через кровь своих подданных; в народ, в дитя свое вонзили нож.. И вот плачете, каетесь, прощения молите. Если правду говорите, дайте России свободу, и мы все – ваши слуги вернейшие. А если лжете, берегитесь; мы начали – другие кончат. Кровь за кровь – на вашу голову или вашего внука, правнука! И тогда-то увидят народы, что ни один из них так не способен к восстанию, как наш. Не мечта сие, но взор мой проницает завесу времени! Я зрю сквозь целое столетие! Будет революция в России, будет! А теперь казните, убейте…

«Посылаемого Рылеева содержать за мой счет, – писал государь крепостному коменданту Сукину. – Давать кофий и прочее, а также для письма бумагу, и что напишет ко мне приносить ежедневно. Дозволить ему писать, лгать, врать по воле его».4242
  Мережковский Д. С. 14 декабря. М., 2011. С. 117–120.


[Закрыть]

К Николаю Павловичу приводили подпоручиков Шторха и Жеребцова из Гренадерского полка, лейтенанта Бодиско из Гвардейского экипажа, капитана Якубовича, капитана Корни-лова. Последним зашел Булатов.

– Как, и ты здесь? – император удивленно посмотрел на полковника .

Перед ним стоял, плотно сжав губы, офицер, прошедший Отечественную войну и получивший за отвагу награды. Ему лично император Александр I, после сражения за Париж, вручил золотую шпагу с надписью «За храбрость».

– Вас это не должно удивлять, – ответил Александр Михайлович. – Вчера с лишком два часа стоял я с твердым намерением убить вас; но каждый раз, когда хватался за пистолет, сердце мне отказывало…

Долгим был разговор у него с поручиком Каховским.

Петр Каховский произвел на императора сильное впечатление. Николай Павлович позднее признавался в своих записках: «Каховский говорил смело, резко, положительно и совершенно откровенно. Причину заговора относил к нестерпимым притеснениям и неправосудию, старался причиной им представлять покойного императора. Смоленский помещик, он в особенности возмущался на меры, принятые там для устройства дороги по проселочному пути, по которому государь и императрица следовали в Таганрог, будто с неслыханными трудностями и разорением края исполненными. Но с тем вместе он был молодой человек, исполненный прямо любви к Отечеству, но в самом преступном направлении».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное