Валерий Свешников.

Былицы



скачать книгу бесплатно

Между тем, я не упомянул о карьерных возможностях парторга. Безусловно, они довольно велики, но не для меня. Не могу я переступать через собственные принципы, и поэтому у меня не было даже помыслов делать карьеру, а вместо того все крепло желание сочетать партработу и с работой на МЭС «Витязь». Мне удалось уговорить Андрея В. – сотрудника ИБМ с нашей МЭС – согласиться поработать в партбюро на оргработе. И теперь мы с ним менялись «дежурством» в партбюро. График наш был прост: неделю я нахожусь в институте, а Андрей в это время на МЭС. А через неделю мы меняемся местами. Стало чуть-чуть полегче. Жизнь налаживалась.

На партпосту удавалось даже изредка делать добрые поступки. Если требовалась виза на характеристику для поездки за границу, то со стороны партбюро не было возражений.

Время от времени появлялись письма с осуждением тех или иных маргиналов (с точки зрения ЦК КПСС). Такие письма я не подписывал, находя уважительную причину. Тут к месту была необходимость отбыть на МЭС.

Не стал я подписывать отрицательную характеристику Хайтлиной С. (может быть ошибаюсь в фамилии сотрудницы). Она собралась эмигрировать на историческую родину и воссоединиться со своим братом – Анри Волохонским, поэтом и интересным человеком. В те годы для получения такой визы нужна была характеристика с места работы. Естественно, наши отзывы были хорошими – сотрудник-то она отличный. Я ее подписал, не задумываясь, да и над чем тут можно было раздумывать.

Уже через полчаса мне позвонили из крайкома КПСС и гневно попросили прибыть для серьезного, безотлагательного разговора. Стало быть, просят предстать для выволочки. Ехал в крайком почти час, а вот как характеристика, не устраивающая их, там оказалась за полчаса – это загадка. Пытались мне «выкрутить руки», в смысле, заставить переделать характеристику, чтобы там обязательно были указаны недостатки сотрудницы. Я уперся, сотрудник «компетентных органов» настаивал, но я не сдался. Так и разошлись ни с чем. Зато больше меня не стали избирать в партбюро. На том и карьера пошла под откос, и скоро я стал свободен, как птица.

После этих событий у Жирмунского заметно изменилось отношение ко мне. Он, видимо, внес меня в списки лиц с подпорченной репутацией. Кроме того, я стал сотрудничать с неакадемическим Институтом ТИНРО, в смысле, участвовать в научной теме по изучению поведения крабов. Такой поступок в глазах Жирмунского почему-то считался почти проступком. Я стал подумывать о том, чтобы перебраться жить и работать в Ленинград.

К счастью, весной 1977 года я получил интересное предложение поработать в ФИНе в Ленинграде. Собрал вещи, упаковал их в контейнер и совсем было отправил его в Ленинград, да случилась весьма знаменательная заминка.

По вине невнимательного шофера мой контейнер перевернулся и встал под низким железнодорожным мостом вверх тормашками. В тот миг я подумал, что, возможно, начинается совсем новый этап жизни, а все мои прежние карьерные наработки не могут пригодиться.

Так и получилось.

Итак, я прибыл в Ленинград. Примерно через год поступил в исследовательскую группу в пединституте, где работали мои сокурсники из Университета. Они меня и пригласили туда работать. Мы работали на договорной основе на кафедре анатомии и физиологии, а изучали нейрофизиологию работы клешни рака. Проблема заключалась в том, что военным нужно было создать подводного робота, способного найти в затонувшем корабле «черные ящики» и поднять их на поверхность. Я понимал, что такая хотя и интересная, но все-таки ненадежная работа не может продолжаться долго. Но задержался я там почти на десять лет. Был доволен сложившимися отношениями в группе и интересными результатами работы.

Моя партийность и тут обошлась мне дорого – попал в партбюро факультета. Едва отбился от карьеры, но это небольшое партийное поручение помогло мне впоследствии попасть в доценты. Хотя отдельные фигуры из партбюро далеко шагали, делая более удачные ходы.

Так что можно сказать, что у меня не получилось стоящей карьеры. Но зато я остался честным человеком. И сделал за свою жизнь не так уж мало, но почему-то все, что я делал, не котируется у моих потомков. Но надеюсь, время нас рассудит.

В то же время у тех, кто стремился делать карьеру, иногда она удавалась, но были ли счастливы они – вот в чем вопрос. У многих «целеустремленных» ни с того ни с сего возникали, да и сейчас возникают депрессии и чувство неудовлетворенности. Возможно, причины кроются в том, что кто-то рядом сделал более удачную карьеру. Примером тому могут служить возрастные кризисы в сорок и шестьдесят лет и прочие недуги души и тела.

А зачем мне это надо? В свои кризисные годы я не подводил такого рода итогов – а я оценивал их как важные вехи на пути, в активной работе и в непрерывном познании нового.

Это изучение нового было связано еще и с тем, что я часто менял работу. А это были хорошие перестройки в мировоззрении. Так, в сорок лет сменил работу на Дальнем Востоке на работу в Ленинграде. В пятьдесят из науки перешел на преподавание в пединститут. В шестьдесят написал учебник по КСЕ, а преподавание зоологии сменил на преподавание концепций современного естествознания.

В пединституте опять меня судьба испытывала, то есть искушала возможностью делать карьеру. Как всегда, самым обычным карьерным ходом в те времена была партийная стезя. Надо сказать, что многие из моих современников купились на эту довольно легкую карьеру. Они терпеливо, а иногда и ревностно выполняли разные партпоручения и, попав в партадминистрацию, цеплялись за эту карьеру и иногда выходили в высшие сферы.

Особенно большие возможности открылись перед ними в перестройку и после нее. Некоторые из них достигли высших должностей в наши дни. Но ударная возгонка таких деятелей теперь представляется как имеющая довольно печальный результат для нас, а по большому счету для Родины. Приведу пример, который наблюдал и до сих пор наблюдаю. В соседнем с нами помещении кафедры физиологии биологического факультета пединститута занимался своей диссертацией Игорь. Когда началась перестройка, он вступил в «Яблоко». Я всегда больше занимался с детьми, главным образом, воспитанием Егора.

Поэтому я присматривался к тому, какое демократическое движение наиболее интересно, то есть искал партию, которая была бы ближе к моим представлениям о праве, свободе и справедливости. Я так и не выбрал такую партию, подходящую мне по духу, всего скорее, потому, что демократические партии искусно стравливали друг с другом, а общего фронта они так и не создали.

Время от времени до нас доходили слухи о крутой карьере Игоря, а потом он оказался в самых верхних эшелонах власти. Но что может сделать биолог по образованию в области экономики и отношений государства и монополий? И эта беспомощность непрофессионала видна по результатам работы наших экономистов, политологов и прочих «спецов», вернее, по отсутствию оных. Игорь сейчас раздобрел и еле-еле помещается в экран телевизора. По его внешнему виду можно предположить, что он доволен своей карьерой, но я бы не хотел оказаться на подобном месте. Не уверен и в том, что он искренне может сказать, что счастлив. Судя по его глазам, больших радостей от работы он не имеет.

В результате перестроечных изменений в стране и возникших проблем с договорными работами в 1985 году я постарался ухватить удачу за хвост и нашел работу преподавателя на факультете начальных классов. Читал лекции и вел практические занятия по зоологии и вскоре уже стал доцентом. Ну чем не крутая карьера. Между тем, судьба опять стала меня искушать карьерным ростом с головокружительными перспективами. Через год с небольшим я вдруг оказался на должности замдекана на нашем факультете. Казалось бы, довольно неплохой трамплин для любителей бумажной работы, многочисленных обязанностей и полубессмысленных отчетов. Ан нет, и это не по мне.

За время работы в пединституте я видел нескольких коллег, сделавших быструю карьеру из замдеканов. Так, В. П. Сомин стал даже ректором нашего института, теперь уже университета. Интересно, что Сомина я даже обучал – у меня он, будучи студентом, проходил физиологический практикум. Он тоже одно время поработал замдекана биологического факультета, а потом лихо шагнул в проректоры.

Не знаю, как он одолел без внутреннего сопротивления эту рутинную работу, но я не смог ею заниматься, например, определением среднего уровня успеваемости. Этот показатель мне казался таким же нелепым, как средняя температура по больнице. А отчеты по средней успеваемости надо было подавать ежемесячно! Зачем? И кто читал эти отчеты? А какова реакция на случаи плохой успеваемости? Звонили и советовали повысить успеваемость? Никто и никогда никак не реагировал на наши отчеты. Были и другие показатели нашей работы, и все они представляли собой высший бюрократический пилотаж. Я вспоминал времена, когда мы учились в Университете. Мы тоже получали двойки, но если ты не исправил их и в течение семестра, а их накопилось две-три, то говорили: забирай документы, и прости-прощай, Университет.

Выдержал я замдеканскую должность около полугода – чуть больше семестра. Сильно печалило меня и обязательное присутствие на рабочем месте – в кабинете – в течение почти шести дней в неделю. И попросился я на волю, в пампасы. Как я радовался свободе, трудно передать. Простая доцентская нагрузка позволяла быть более-менее свободным два-три дня в неделю, а с малыми детьми это большое преимущество.

Почти по пословице – кто везет, на того и грузят – меня тут же вовлекли, можно сказать, залучили в партбюро. Выбрали секретарем по оргработе, то есть мне поручалось собирать партвзносы, писать протоколы и отчеты, что тоже не самый увлекательный процесс. Я тихонько отбрехивался от разных проверяющих и ждал приближения перевыборов.

Вскоре грянула перестройка, и началась такая круговерть, что все быстро поменялось. На одном из последних партийных собраний я проголосовал против предложенной формулировки какого-то положения. Я оказался один такой. Председатель огласил: «Столько-то голосов „За“, столько-то „Воздержались“, а один Свешников „Против“». Но были уже новые времена и новые правила.

Потом начались изменения во всей системе образования. Все желающие сделать карьеру делали ее на костях тех, кто не хотел терять прежние традиции и отношения к любимому делу. Карьера многих пошла в гору, а я и многие из друзей и единомышленников боролись, как могли, с Болонской системой, с пресловутыми ЕГЭ и прочими скоропалительными новациями. В борьбе с системой трудно сделать карьеру, но зато можно остаться честным человеком. А главное, создать себя вопреки нарастающей серости и интересно прожить ту часть жизни, которая тебе отведена.

Вот я и думаю, что эти достижения, пожалуй, будут поважнее многих других.

Цветок в клетке

Этот случай с «растительными объектами» был в раннем детстве, а потому мало что осталось в памяти. Но довольно хорошо помню, как однажды я проснулся ночью и обнаружил у себя на груди отпечаток какого-то странного рисунка. Он был похож на след, который возникает, если к коже надолго прижать ткань с вышивкой или какой-нибудь предмет.

Так, возможно, и у меня появился рисунок, напоминающий что-то вроде клетки из прутьев или проволоки, а в клетке находился цветок, похожий на ромашку. Верхушка цветка как бы протискивалась между прутьями клетки и немного возвышалась над ней.

Видимо, в четыре года меня уже одолевало любопытство. Я стал искать на ночной рубашке и пододеяльнике рисунок, который мог бы оставить этот след, но ни аппликации, ни похожей вышивки нигде не нашел. Да и откуда ей взяться – я ведь не девочка, чтобы на меня надевали рубашонки с вышивкой.

Помню только, что спросил об этом цветке маму, но что она ответила, как-то забылось, но, кажется, она тоже не могла найти объяснения этой «тайной печати». До сих пор иногда вспоминаю об этом случае и ищу в нем какие-то смыслы.

Про «ябико и ибку»

Одно из ранних моих «программных заявлений» случилось в два-три года. Судя по воспоминаниям, было еще довоенное время. Папина сестра и наша соседка Елизавета Александровна была деланно участливой и казалась заботливой тетей. Так, однажды, как рассказывали родители, Е.А. спросила меня перед уходом: «Что бы ты хотел, чтобы я принесла в следующий раз?» Они понимали, что это вопрос риторический и ответ на него не имел никакого значения. Он был рассчитан на то, что я забуду про то, что попросил.

Однако я верил в справедливость! И я ждал исполнения своих чаяний, поэтому заявил: «Принеси ябика и ибки». В переводе на человеческий язык мне хотелось яблока и рыбки.

Как часто бывает у взрослых, моя тетя забыла про наш разговор. И при первой же встрече я старательно смотрел на руки моей родственницы в надежде, что получу обещанные «ябики и ибку». Правда, произнес только: «Ябико». Может быть, поэтому при нашем расставании вопросов и обещаний уже не было.

Удивительно то, что и до сих пор я больше всего люблю всякую рыбу, а из фруктов – яблоки. Оказывается, пищевые предпочтения человека могут проявляться довольно рано. А посему родным и родственникам стоит прислушиваться к просьбам детей – они бывают, можно сказать, программными.

Встреча с Богом

В семье не было истовых приверженцев какой-либо веры. За исключением, пожалуй, деда – Александра Алексеевича Свешникова. Дедушка был глубоко верующим, почти как старообрядец.

В те времена почти все считались атеистами. Атеистами числились и мои родители. То есть они не ходили в церковь, но тайком пекли и святили куличи, не постились, да и не было особой нужды, так как не всегда можно было достать скоромного – мяса любого вида. Большие церковные праздники, конечно, знали и помнили.

Меня крестили, но тайно, дома, приходящим священником. В церковь водили меня главным образом соседки. На первом этаже нашего дома жили Карауловы, Малевинские и Маша (Красильникова) – бывшая монашенка. Вот эта Маша чаще других и водила меня в церковь. Хождение в церковь в те времена обозначало путешествие на окраину города на одно из кладбищ. Все потому, что в Вологде все церкви были закрыты, и только на кладбищах еще действовали храмы. Поэтому ближняя от нас церковь была на Горбачевском кладбище. Вот туда, в Лазаревскую церковь, меня и водила монашенка Маша.

Однажды, когда я вернулся из церкви, мама меня спросила, что интересного я увидел и узнал. Говорят, я ответил, что видел Бога, и он вертелся на одной ножке! Изумлению окружающих не было предела. Я как мог объяснил смысл своего заявления, но так и оставалось непонятным, кого же я посчитал за Бога.

На следующий раз, когда Маша привела меня в церковь, она попросила показать того Бога, которого я увидел неделю назад. Я показал на… вентилятор, который неторопливо вращался под действием теплого воздуха, выходящего из церкви.

Все стало ясно. Я видел «Бога, вращающегося на одной ножке», потому что вентиляторов я до сих пор не видывал – у нас их нигде пока не встречалось. А этот единственный оказался сломанным. Так стало понятно, что только прогресс и наука иногда разрушают наши религиозные заблуждения. А иногда они вводят в заблуждение, если знания неполноценны.

Уроки жизни

Это было в раннем детстве, но когда я уже выполнял разные поручения – то сходить к кому-либо из соседей и что-нибудь принести или отнести, то передать просьбу или сделать что-либо такого же рода, не требующее строгого следования определенной последовательности действий. С шести-семи лет нам приходилось выполнять множество подобных поручений. Это «вода, дрова, помои», разного рода покупки продуктов, иногда с длительным стоянием в очередях. Короче, подобных дел всегда много, а как ты справишься с ними, зависело от твоей смекалки, ловкости и даже изворотливости.

И вот однажды мама поручила мне сразу два дела, тем более что дома, в которые надо было зайти, располагались поблизости друг от друга. Надо было отнести соленую треску моей бабушке – Марии Ильиничне, а потом зайти к Эрне Колпаковой – жене папиного сослуживца – и взять у нее березовых углей (для самовара).

Я рассудил так. Если иду в те края, то, пожалуй, заодно обменяю книги в библиотеке. Библиотека была почти по пути моего следования. Это меня и сгубило. Книги я обменял и оказался не у начального пункта моего назначения, а у конечного. А какая разница! Я быстро отдал треску вполне обеспеченной и безбедно живущей Эрне, а к бабушке заявился за углями. Нельзя сказать, что бабушка бедствовала, но то, что вся их семья: бабушка, ее дочь Галина и двое внучек – жила на одну зарплату Галины – электрика с ВПВРЗ, говорило само за себя. Да и эту треску мама передавала, чтобы помочь им хоть чем-то.

Когда я принес угли и передал привет от бабули, мама меня встретила таким выразительным молчанием, что я наконец понял, что совершил тяжкий проступок. Мама долго молчала, а потом спросила: «Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Эх ты, помощничек!»

Если бы кто-либо мог понять всю глубину моего раскаяния! Мне было так стыдно, что и передать трудно. Тогда я дал себе слово больше не поступать так безответственно. Каким было это обещание, сейчас трудно воспроизвести, но с тех самых пор я помню свой позор (раньше даже уши от стыда горели) и стараюсь выполнять обещанное. Такой урок меня, похоже, изменил – это был урок на всю жизнь. Прости меня, бабуля, если это возможно.

Фишер – стойкий музыкант-виртуоз

После войны в городе было много увечных людей, обделенных судьбой и пострадавших от военных передряг. По улице мимо нашего дома каждое утро ковылял на костылях человек, увешанный музыкальными инструментами. Помню трубу и флейту. Было заметно, что передвигался он с большим трудом, а его опухшие ноги едва помещались в каких-то немыслимых опорках. Ковылял этот музыкант в сторону рынка. И вот однажды я услышал, как хорошо он играет на трубе, флейте, гармошке и еще бог знает еще на чем.

Я узнал у мамы, что фамилия этого музыканта Фишер. Пострадал он из-за своей немецкой фамилии (а может быть и из-за происхождения). Его, похоже, отпустили из тюрьмы или лагеря умирать на волю. А он, вопреки всему, выживал, но не побирался, а зарабатывал на хлеб. Хотя давалось это ему с большим трудом.

Но он еще и нес людям радость и поражал их своим мастерством и упорством. Его виртуозная игра на многих инструментах привлекала немало слушателей и вызывала неподдельное восхищение. Надо сказать, что конкурентов у Фишера было много, но их пиликанье и треньканье не сильно привлекало зрителей. Думаю, во мне отложилось что-то вроде уважения к такому несгибаемому упорству.

Рынок

Рынок в Вологде был очень оживленным местом. Особенно в войну, да и после войны. Теперь центральный вологодский рынок в другом месте. А в то послевоенное время он располагался между улицами Маяковского и Папанинцев (теперь проспект Победы).

На рынке тогда, кажется, продавали, покупали и меняли все, что необходимо для жизни. Поэтому там весь день кипел шумный человеческий рой. Именно рой, а не толпа, как может показаться случайному человеку. Разные товары продавались в определенных местах, торг всегда был уместен, а обманывать и обвешивать покупателя было иногда небезопасно.

Народ на рынке встречался самый разный. Шныряло много вертких парней шпанского вида. Стояли и сидели у заборов и стен раненые, которые лечились в окрестных госпиталях. Встречалось много увечных – жертв войны. Кто-то из них был на костылях, а некоторые безногие передвигались на маленьких тележечках. Они катились довольно бойко на своих «колесницах с подшипниками», отталкиваясь особыми колодками от земли.

Позднее для них стали выпускать неуклюжие трехколесные колымаги с ручным приводом на велосипедных колесах. И только в 50-х годах таким увечным стали выдавать открытые всем ветрам мотоколяски со слабенькими моторчиками.

На рынках кроме съестных продуктов в продаже можно было отыскать все, что было необходимо и могло пригодиться в хозяйстве: свечи, фитили для ламп, булавки и иголки, нитки и много чего еще.

Мыло тогда было в большом дефиците, и поэтому часто жулики этим пользовались. Кое-кто из таких деляг брал деревянный брусок подходящего размера и обмазывал его тонким слоем мыла. А честный продавец мыла поэтому был вынужден каждому покупающему доказывать «качество товара», втыкая в кусок гвоздь или ножик. Меня удивил именно такой продавец с куском мыла, сплошь истыканным гвоздем.

Из-за этого дефицита мыла нам – мальчишкам – даже в бане поручалось присматривать за своим куском. Зато когда наша помывка совпадала с мытьем солдат, мы добывали «для дома, для семьи» те обмылки, что оставались после них.

На рынке среди покупателей и их «обслуживающих» потеряться можно было очень легко. И однажды со мной случилась такая беда – я вдруг потерял маму. Само собой, заплакал и стал громко ее звать. Было мне в ту пору года четыре, так что плакал я, видимо, отчаянно и искренне. Окружающие меня пожалели и стали спрашивать, какая же моя мама, как она выглядит. Я будто бы отвечал: «Моя мама самая милая и красивая!». Тут и мама объявилась, она уже тоже меня искала и потому обрадовалась тому, что все обошлось. Меня передали в руки матери, приговаривая: «Так вот какая у тебя милая и красивая мама». А я уткнулся ей в колени и сразу успокоился.

Часто торговцы (точнее, торговки), идущие утром на рынок, заносили товар для продажи во дворы. Мы покупали у них молоко, творог и прочую снедь. Ох, как был вкусен тот творог! Потом между постоянными покупателями и продавцами устанавливались надежные товарно-денежные отношения, иногда переходящие в дружбу. Так, мои родители дружили с «Мардарьевной» из деревни Панкино, близ Михальцева. Впоследствии мы с отцом не раз ездили в те места за грибами. Это было связано с новыми впечатлениями от деревенской жизни.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное