Валерий Сойфер.

Очень личная книга



скачать книгу бесплатно


Мама и тетя Рита в Юрьевце в 1969 г.


Тетю Риту отпустили домой до определенного часа следующего дня, но выбраться из Юрьевца она в срок не смогла: началась ужасная пурга, и никто не брался выехать за околицу, чтобы отвезти её на место работы. В результате она добралась до своего свиносовхоза только к вечеру. На следующей же неделе её вызвали в Юрьевецкий районный суд. Бабушка уже вернулась с похорон тети Кати и отправилась с младшей дочерью на суд. Но домой она уже шла одна, так как тетю Риту без долгих разбирательств осудили, назначив ей тюремное наказание, и прямо в суде взяли под стражу. Конечно, это было страшным испытанием для бедной бабушки.

Тетя Лиза вышла замуж за авиационного техника Александра Васильевича Бугрова, успешно закончившего Горьковское авиационное училище, и уехала в годы войны с ним сначала в Омск, а затем в Новосибирск. Потом они перебрались в Юрьевец. Рядом с домом родителей жены Бугров построил своими руками дом-пятистенку, а затем с семьей переехал в Горький. Александр Васильевич нашел работу на Горьковском авиазаводе и в очередной раз построил добротный дом для своей семьи (у них родились две дочери, Елена и Татьяна, и сын, Евгений) в пригороде Горького. Руки у него были золотые, и я помню, какой замечательный паркетный пол он выложил в новом доме.

Тетя Галя, будучи молодой девушкой, приехала к нам в Горький и устроилась шофером в гараж Горисполкома. Папа помог ей найти эту работу, но после этого он стал постоянно призывать юную шоферицу учиться дальше, приобретать более солидную работу, расти и совершенствоваться. Насколько я знаю, тетя Галя сначала просто зверела от папиных нравоучений и понуканий, но все-таки своего он добился. Она закончила заочно среднюю школу, после чего папа сумел уговорить начальство Института иностранных языков принять его родственницу в качестве студентки. Тетя Галя закончила институт, получила диплом о высшем образовании и стала преподавать английский в школах в городе Горьком. Замуж она не вышла (как-то мама сказала мне, что у тети Гали был жених, но он погиб на войне). Она была невысокого роста, но, как и все Кузнецовы, очень привлекательной, поэтому всегда была окружена кавалерами, однако вбила себе в голову, что можно обойтись без семейных уз.

Младшая сестра мамы, Маргарита, у которой мама была крестной матерью, напротив, была ревностной сторонницей семейного очага и семейных ценностей. Она была младшей в семье Кузнецовых и всеобщей любимицей. Когда я вспоминаю её, я слышу в ушах раскатистый смех тети Риты, её бесконечные розыгрыши близких и шутки. Она была, что называется, искрящимся и добрейшим существом. Прадедушка, Иван Андреевич Волков, души в ней не чаял и баловал свою младшую внучку, как только мог. Об этом все мои тетки и дядя Толя часто вспоминали и, глядя на нее, всегда приговаривали:

– Ну, Ритуля, ведь ты с юных лет была дедушке любезнее всех нас вместе взятых.

Он позволял ей такое, чего никому бы не спустил.

Мама несколько раз вспоминала, что он потакал любым её проказам, что ей ничего не стоило отобрать у дедушки любые вещи, даже те, какими он очень дорожил, например, табакерку, без которой его жизнь представить себе было невозможно. На кухне в их доме – главном месте, где вся семья проводила больше всего времени, в углу у печки был прикреплен рукомойник, а под ним высокое ведро, в которое также сливали и помои.

– Ритонька! – обращался к ней ласково дедушка. – Ты смотри у меня, не брось табакерочку-то в ведерко.

Табакерка тут же, конечно, оказывалась выброшенной баловницей именно в помойное ведро.

– Ах ты, стерьва такая, подугорная, дерёть тя коза, – начинал ругаться дед, хотя все видели, как он счастлив играть таким образом с любимицей (кстати, ругательство «подугорная» происходило от положения дома: он располагался наверху Пятницкой горы, которую в годы моего детства называли Горой имени 25-летия Октября, те же, кто жил внизу, был классом ниже, это были «подугорные»).

Ритонька (как мы все её звали) после освобождения из Кине-шемской тюрьмы (пробыла она в заключении почти полгода) работала по специальности в хозяйстве при Юрьевецком пивзаводе.

В нее влюбился высокий красавец с прямо противоположным характером – малоразговорчивый Юрий Михайлович Меньков, механик Юрьевецкого порта. Они составили замечательную пару. Ритуля превращала жизнь в праздник, Юра млел от любви к жене, всегда улыбался и отделывался малосложными репликами. Он был удивительно приятным, родственным и теплым человеком. Двое их детей – Лида и Миша – продолжают их род.

Детство и юность папы

Итак, после смерти родителей мой будущий отец в одиннадцатилетнем возрасте оказался в семье его дяди. Но жизнь там показалась мальчику невыносимой, а характер был, видимо, очень свободолюбивым, и папа вскоре ушел из приемной семьи и стал жить независимо. К этому времени он успел закончить четырехклассное городское училище (в одной из автобиографий папа написал, что вначале его отдали в еврейскую школу при синагоге, но учить иврит он не захотел, после чего и был принят в городское училище).


Н. И. Сойфер между 1922–1928 гг.


Как писал папа в своей автобиографии: «Одиннадцати лет я начал вести самостоятельную жизнь». Он устроился учеником в матрасную мастерскую Бориса Сумятского в Мариуполе. Вот отрывок из автобиографии папы, написанной им в 1931 г.

/У Б. Сумяцкого/ я учился 3 года и вследствие тяжелых условий ученичества и эксплоатации в 1913 г. перешел в механический завод Бердникова по выработке ручек и петель для дверей… Здесь мне пришлось впервые испытать самостоятельную жизнь, ввиду того, что по сравнению с ученичеством у Сумяцкого, где я находился на полном содержании, у Бердникова мне была предоставлена лишь квартира, остальная жизнь зависела от той выработки, которую я производил на станке, а оплата была введена поштучно и была слишком низкой. Несмотря на то, что я работал по 14 час. и больше, получаемого заработка мне хватало на пищу, а об одежде и думать было нечего. Кроме того, за всякую порчу на станке (выпускаемый брак) с меня удерживали. Дошло до того, что мне почти ничего не оставалось, ив 1914 г. я перешел в кроваточное отделение однофамильца Сойфера, у которого работал до 1916 г., приобретя квалификацию кроваточного подмастерья. Приходящими заказчиками в большинстве были железнодорожники Мариупольского узла. С одним из них, Сологубом Семеном Емельяновичем, я был хорошо знаком, и он, сочувствуя мне, предложил уехать на станцию Юзово[3]3
  Поселок был назван Юзово по имени английского концессионера-ин-женера Джона Юза, John Hughes, который приобрел его у князя Кочубея. Железнодорожную станцию вблизи этого места стали называть Юзовкой, в 1923 г. несколько месяцев Юзовка существовала под именем город Троцк (назван по фамилии одного из вождей революции Л.Троцкого), в 1924 г. была переименована в город Сталино, а в 1961 г. – в Донецк.


[Закрыть]
, куда он получил назначение – заведование кондукторскими бригадами Мариупольского резерва. Жена его, Матрена, для кондукторов держала государственную столовую, и питанием я был обеспечен.

До моего призыва на военную службу Сологуб принимал близкое участие своим воспитанием и влиянием на меня. Вскоре после переезда я стал ездить в поселок Юзовку, где познакомился с газетчиками и стал продавать газеты по рудникам от Юзовской Донецкой коммерческой трудовой артели. Юзовские подпольщики давали мне подпольную литературу для распространения на рудниках, в числе их помню газету «Звезда», орган РСДРП. Донецкая артель свою деятельность прекратила, а к частным контрагентам мне итти не хотелось, так как они наживали очень много, и главное – то, что оставалось непроданным, ложилось на шею. По совету Сем. Ем. Сологуба и с материальной помощью отдельных работников ж.д. агентства на ст. Юзово, минуя указанных выше монополистов, я стал непосредственно получать от издательств газеты и журналы, которые распространял в ближайшие ж. д. рудники: Смольяниновская проходка и французская компания в 4-х верстах от ст. Рудченково и Мандрикино. Проезд по ж. д. был мне бесплатный, т. к. все кондукторские бригады меня знали и только брали читать газеты, которые после прочтения я продавал. В числе выписываемых были харьковские журналы «Жало» и «Свет правды» [как сказано в Большой Советской Энциклопедии, 3 изд. в статье «СССР», подраздел «Печать», оба издания были большевистскими – В.С.]. В последнем я стал сотрудничать и писать о железнодорожных безобразиях и Юзовских попах. Факты я знал, а всю обработку материала помогал мне завершить Сологуб. Весь материал был помещен в журнале «Свет правды», но меня за продажу газет и журналов стал преследовать жандарм ст. Юзово – Скиба. Возможно, это было вызвано тем, что я поместил материал о смотрителе здания ст. Юзово. В это время стала выпускаться местная Юзовская рабочая либеральная газета «Донецкая мысль», и меня редакция, в которой были Каменский и Дмитренко, оставили заведовать экспедицией, в которой я находился до призыва на военную службу.

В одном из «Личных листков по учету кадров», составленном в 1947 г. и сохранившемся в бумагах папы, я нашел такой ответ на вопрос анкеты «Участвовал ли в партизанском движении и подпольной работе»:

По заданию подпольщиков, работавших на Юзовской электростанции, в 1914–1916 распространял большевистские газеты в Юзовских и Рутченковских рудниках.

Именно тогда он принял партийный псевдоним Николай, и это имя закрепилось за ним на всю жизнь.

Постепенно папа всё глубже втягивался в орбиту интересов большевиков. Самообразованием он стал пополнять свои знания, хотя, конечно, это были отрывочные сведения «отовсюду». Бойкий на язык, научившийся в беспризорном детстве постоять за себя, он много читал и научился убедительно и ярко говорить. Он стал большевистским агитатором, выступал на митингах и подпольных сходках и учился «классовой борьбе» (в заполненной 13 февраля 1922 г. анкете «Всероссийской переписи членов Российской Коммунистической Партии Большевиков» указано, что таких выступлений было пятнадцать). С сентября 1916 по январь 1917 г. он работал заведующим экспедицией газеты «Донецкая мысль» (как утверждают сегодняшние украинские историки, она была органом меньшевиков).

Годы службы папы в Царской и Красной армиях

В январе 1917 г. папу призвали в Царскую армию и отправили служить в 56-й запасный пехотный полк в Москве. Буквально через три недели за агитацию среди солдат 10-й роты он был посажен в Покровскую гауптвахту на 30 суток с выдачей горячей пищи через день. Освободила его от заключения Февральская революция, и, как он пишет, «с освободившими нас рабочими и студентами принимал участие в освобождении политических заключенных из Бутырской и Таганской тюрем», а затем был назначен уполномоченным по гостинице «Метрополь» и Художественному театру. В конце марта 1917 г. вместе с рядовым Субботиным и прапорщиком Новицким он был избран членом ротного, а затем и полкового комитетов солдатских депутатов в Москве. В марте 1917 г. с маршевыми ротами его направлили на Рижский фронт (в 14-й особый пехотный полк 12-й армии), там также он был избран в солдатский полковой комитет и оформил свое фактическое членство в партии «РСДРП-болыпевики», стал одним из функционеров большевистской организации в армейских частях этого региона, подстрекал солдат на восстание против правительства Керенского, «в результате чего полк отказался выполнять приказ Керенского о майском наступлении» (автобиография 1949 г.). В более ранней автобиографии (1931 г.) он писал, что «14-й особый пехотный полк находился на линии Штокмансгоф – Рига» (сейчас город Штокмансгоф в Латвии называется Плявиняс). Ближе к лету 1917 г. их часть была перемещена на передовую под Петроградом, и там он был ранен, короткое время лечился, а затем быстро вернулся в строй. После большевистского переворота в октябре того же года (через неделю после него) оказался в Москве, где был переведен в верные большевикам военные части, начавшие мятеж в городе. Папа рассказывал мне о том, что не упоминалось в официальной истории советского государства, в частности, говорил, как они навели тяжелые орудия на московский Кремль и начали его расстреливать. По его словам, только такими методами удалось быстро подавить сопротивление правительственных войск и захватить власть в Москве.

В декабре 1917 г. его направили служить в действующую армию на Смоленское направление (еще продолжалась Первая мировая война), там его контузило, он пролечился месяц в военном госпитале в Смоленске, в феврале 1918 г. был демобилизован из старой армии и уехал на родину в Мариуполь, а 21 июня 1919 г. вступил добровольцем в 1-ю Конную армию, где быстро продвинулся по службе (до заведующего литературно-экспедиционным отделением Реввоенсовета Западного фронта). Он участвовал в боях под Киевом, и был снова ранен под Броварами в августе 1919 г. (он тогда состоял в рядах 1-го Киевского сводного полка), быстро вернулся в строй, а затем был переброшен под Петроград и там в бою против Юденича на ст. Волосово ранен еще раз. В 1921 г. в течение девяти месяцев он был слушателем «Курсов красного права» (они назывались также партшколой), которые успешно окончил и получил соответствующее удостоверение на право работы в судебных органах РККА.


Папа во время службы в Первой Конной армии. 1922 г.


Политический уровень и мое общее развитие позволили быстро продвинуться по службе, – писал папа в автобиографии, – от члена коллегии Реввоентрибунала дивизии до председателя Выездной сессии Реввоентрибунала СКВО [Северо-Кавказского Военного Округа] и 1-й Конной армии…

Я был еще мал при жизни папы, и он почти не делился со мной сведениями о своей службе под руководством С. М. Буденного, но уже после его смерти мы с мамой нашли среди развалов бумаг, хранившихся в диване в нашей квартире в Горьком, объемистую папку с вшитыми и пожелтевшими от времени документами о службе в Красной Армии, начиная с 26 августа 1919 г. и до 7 августа 1922 г. На красивой обложке папки крупными буквами было выведено «Приложение к послужному списку на Сойфера Николая Ильича – Политического Руководителя Штаба 37-го полка 13-й Дагестанской Стрелковой дивизии». Среди подшитых документов находятся и те, что относятся ко времени его службы в Первой Конной армии.

Папина карьера в Первой Конной была неожиданно сломана в 1923 г. Мне кажется, что именно эта крупная неудача в жизни, которую папа, видимо, переживал все последующие годы, оказалась по прошествии времени самой крупной удачей, потому что спасла его от ареста и гибели в годы сталинского террора.

Как однажды папа поведал мне, в 1920 г. Советское правительство приняло решение о введении особого знака отличия тех, кто способствовал победе красных в Гражданской войне. Был учрежден Орден Боевого Красного Знамени. В числе первых восьми командиров, награжденных этим орденом в Первой Конной армии, оказался и мой отец. Ордена привез из Москвы член Реввоенсовета армии – Клим Ворошилов, который вызывал к себе по одному каждого из награжденных и с приличествующей моменту серьезностью вручал их отличившимся коммунистам. Папе только что исполнилось двадцать пять лет, фактически он был еще совсем молодым человеком, но прошедшим уже «огни и воды» и приобретшим в силу этого солидную самоуверенность. Подозреваю, что его отношение к Ворошилову, с которым он постоянно соприкасался по работе, было не очень дружеским. Во всяком случае, как папа рассказывал мне, Ворошилов вызвал его и стал с пафосом и громким голосом разглагольствовать о том, как страна и партия отметили его столь высокой наградой, на что папа ответил ему (я привожу буквально слова, сказанные папой):

– Хватит, Клим. Остановись. Я не за эти цацки сражался, а за Советскую власть!

Получить награду он отказался, а Клим, разумеется, тут же сообщил, кому следует в Москву, и вскоре папу из Первой Конной убрали, переведя на низкую должность в Крым под начало родного брата Владимира Ленина – Дмитрия Ульянова.

Я уверен, что эта выходка папы спасла ему жизнь. Сохранись он в ранге одного из руководителей Первой Конной армии, он, несомненно, пришел бы к конфликтам с руководителями. При его независимом характере, незаурядной храбрости и отсутствии лизоблюдства он мог не уцелеть в годы разгула сталинской тирании, когда почти все старые большевики были уничтожены.

Папа работает в Симферополе и Севастополе и знакомится с будущей женой

Папа как-то рассказал мне, что брат Ленина Дмитрий Ильич Ульянов, который был, по его словам, в то время командиром санитарного военного поезда, всё время проводил в пьянках и гулянках с медперсоналом его «боевого поезда». Папе это не нравилось и вскоре после переселения в Крым ему удалось уйти на другую работу Переходы с одного места на другое сильно его расстраивали, стали пошаливать нервы, к тому же нередко возникали приступы кровохарканья. При каждом таком серьезном приступе ему приходилось прекращать работу и лечиться. В так называемом «Скорбном листе Симферопольской городской больницы» (сейчас такой документ назвали бы выпиской из истории болезни) в октябре 1923 г. было записано следующее:

Болен давно. Жалуется на кашель с мокротой, плохой аппетит, иногда потеет… (отец и мать умерли от туберкулеза в возрасте от 35–40 лет). У больного несколько раз было кровохарканье. Перенес сыпной и возвратный тиф и малярию в течение 1914–1922 гг.

За пять лет в Крыму он сменил шесть должностей. Эти пертурбации сильно сказались на здоровье отца, он тяжело заболел, был комиссован из рядов армейских, в 1927 г. попал даже в санаторий и пробыл там несколько месяцев. Он, видимо, морально страдал от того, что оказался выброшенным из числа руководителей.

В 1927 г. папа перебрался в Севастополь. Он работал в Севастопольской деткомиссии, и не оставлял надежды повысить уровень образования. Ведь кроме четырехклассной школы и девятимесячных курсов судебных работников он ничего не закончил. Наверное, этим объясняется то, что в 1927 г. он прошел в Севастополе полный курс «Нормальной школы политграмотности» и получил 15 мая того года удостоверение об успешном завершении этой школы. Потом он опять попал в санаторий с болезнью легких, где и встретил свою будущую жену.


Папа с сестрой Катей в детдоме «Красная звездочка» в Сочи.7 апреля 1924 г.


Я нашел в его бумагах дневник, который он начал вести 15 января 1928 г. и в который продолжал записывать свои переживания до начала 1930 г. В записи 26 августа 1928 г. он впервые поведал, что встретил свою будущую жену.

Отошла в область преданий моя скучная и одинокая жизнь… /обстоятельства/ помогли встретить и приблизить человека, которого я жажду любить. Проведенное время обеспечивает мне эту возможность: любовь и ласку. Хочется верить, что моей заветной мечте удастся осуществиться. Но так долго еще кажется время, пока проблески жизни превратятся в действительность.

На другой день его возлюбленная уезжала к себе домой в Юрьевец, и в дневнике появилась почти паническая запись:

Вчера проводы любимого человека прошли ужасно тяжело. Заботы сделать прощание приятным подношением букета цветов закончились тем, что я опоздал к поезду и к проводам дорогого для меня человека. И вместе с тем чувствую, что удаляется моя радость будущего. А как хочется жить еще и душевно. Ведь личная жизнь еще не наступала. Прошли лишь годы детства в горестях, заботах о других. Своя жизнь как-то не складывалась.

За последующие тридцать девять дней записей в дневнике нет. Но им обоим жизнь друг без друга уже возможной не представлялась. Расстояние не развело их. Следующая запись датирована 5 октября 1928 г. и состоит из четырех слов:

Женитьба в Юрьевце. Приезд в Севастополь.

Женитьба родителей и первые годы их совместной жизни

Папа с мамой поженились 6 октября 1928 г. в Юрьевце, куда папа приехал из Крыма, чтобы оформить брак с мамой в Юрьевецком ЗАГСе. В свидетельстве о браке было отмечено, что оба супруга сохранили свои фамилии Сойфер и Кузнецова. После заключения брака они поселились в Севастополе, где папа проработал до сентября 1929 г. В его бумагах я нашел справки о том, что в те два года, пока он был сотрудником «Комиссии по улучшению жизни детей при Севастопольском райисполкоме», он действительно занимался борьбой с беспризорностью, а не выискиванием «врагов среди несовершеннолетних» по линии ЧК. Так, он организовал первую в стране государственную фабрику по изготовлению детских игрушек и стал ею заведовать. Он верил в силу печатного слова и, стараясь улучшить снабжение фабрики оборудованием, машинами и материалами, даже опубликовал 1 февраля 1929 г. в севастопольской газете «Маяк Коммуны» (№ 24) заметку «Игрушками боремся с беспризорностью». Он писал:

10 месяцев существует фабрика игрушек «Деткомиссии»… На фабрике работает 100 ребят. Часть из них беспризорные, а большая часть сироты.

На фабрике вырабатывается до 100 различного сорта игрушек мягких, бумажно-мастичных, металлических и деревянных. Спрос на игрушки по всему СССР огромный, так как ни одной государственной игрушечной фабрики в СССР нет. Если есть снабжение игрушками, то только частно-кустарными производствами.

Родители жили в Севастополе, снимая квартиру, мама в это время забеременела и всеми силами стремилась перебраться на родную Волгу. Папа ходатайствовал о переводе в один из крупнейших городов страны – Нижний Новгород, который был всего в ста с небольшим километрах от Юрьевца. В нем было легче найти работу, чем в Юрьевце. В конце концов просьба о переезде туда была утверждена, и в сентябре 1929 г. они уехали из Крыма. В то время несколько областей центральной зоны европейской части СССР были объединены в одно административное образование – Нижегородский край. Тем самым Нижний Новгород, став столицей края, приобрел особое значение в стране. Папа был принят на работу членом-докладчиком Краевой судебной земельной комиссии. В январе 1930 г. в Нижнем Новгороде родился мой старший брат Володя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17