Валерий Скоров.

Для Вселенского добра



скачать книгу бесплатно

Издание осуществлено на средства вдовы поэта Людмилы Ивановны Михайловой

В оформлении обложки использована картина А. Маслова «Нева и Сенат»


© Валерий Скоров, 2016.

© Центр современной литературы и книги на Васильевском, 2016

Предисловие


Ровно десять лет назад, в 1991-м, за океаном, в Соединённых Штатах, вышел в свет сборник стихов, песен, романсов разных лет (как значится на титульном листе) «Равиния» Валерия Скорова.

Валерий Скорописцев, избравший себе (должно быть, потому, что в Новом Свете труднопроизносимы наши долгие, старинные фамилии, – а его фамилия, исконно русская, восходит едва ли не к XVI веку) псевдоним Скоров, был многосторонне одарен. Уровень его поэтического дара может оценить любой, заглянув в «Равинию» – первое репрезентативное собрание его произведений, предваренное несколькими более чем скромными брошюрами СТИХОВ и тремя-четырьмя аудиокассетами. Он проявил себя, как это всё чаще встречается в наши дни, не только поэтом, но и бардом, задушевно исполнял под гитару свои и чужие произведения. Лишь немногим известно, что он и прекрасно рисовал, и писал маслом… Настоящий сборник – «Откровение», как озаглавил его сам автор, – лишь подтверждает, что от нас безвременно ушёл человек незаурядный и, возможно, не вполне оцененный при жизни современниками как в России, так и в Америке.

Книги, как известно, живут своей собственной судьбой. «Равинии», ныне уже разошедшейся по свету, нашедшей своего читателя и почитателя, суждено сохраниться не только в главных национальных библиотеках России и Америки, но и в наших скромных частных книжных собраниях. Теперь рядом с ней на книжные полки любителей и ценителей русской поэзии встанет второй представительный сборник произведений этого автора.

Знакомым с его творчеством, да и просто его друзьям, быть может, захочется здесь поправить меня: как это – второй? Ведь перед нами – уже третья его книга. Но я позволю себе такое возражение, на мой взгляд, существенное для творческого пути Валерия Скорова.

Ни к чему была ему, русскому поэту, заокеанская Америка. Его жене – да, его сыну – да, но он чувствовал себя там чуждым всему окружающему, неприкаянным, а свой талант – невостребованным. Правда, американская свобода (или – для него – американская духовная безысходность?) подвигла его на десяток-другой первоклассных стихов – вы найдёте их и в «Равинии», и в нынешнем сборнике, первую часть которого составляют стихи, написанные в Чикаго, а вторую – в России. Но вместе с тем – на сочинение многостраничной поэмы, однако… на тему специфическую. Поэма, озаглавленная автором «Сексо», вышла в свет в Чикаго в 1986 году (то есть ещё до «Равинии»), сразу в двух вариантах – более откровенном («жёсткое порно», как говорят в Америке) для читателей-мужчин и смягчённом («мягкое порно») – для читательниц, будто они тоже заинтересуются произведением данного жанра.

Получив от автора желтый (тут не надо усматривать иносказания: таким был цвет обложки) томик «Сексо», я, признаться, подумал: эта поэма – то, что называется «уход от окружающей действительности», причём уход, мягко говоря, в эротику, то есть по пути наименьшего сопротивления, и в то же время как бы вызов окружающему обществу.

На счастье, Валерий продолжал писать и прекрасные лирические стихи, чему свидетельство, повторю, выход несколькими годами спустя «Равинии» и создание нового лирического цикла, благодаря возвращению автора в Россию.

В хорошее или плохое для родины время он вернулся домой – не столь важно для творческой личности. В «хорошее» ли время вернулся Агнивцев или, скажем, Вертинский?

Никто, полагаю, подобных вопросов всерьёз не задает. Так или иначе, Валерию Скорову суждено было прожить еще почти десять лет – в родном Петербурге и в псковской деревеньке Блынки, где он приобрел избушку и написал многие лучшие свои вещи… Его ожидал восторженный прием, он выступал в самых разных аудиториях и, по-видимому, чувствовал себя счастливым.

Между тем, его друзья и соратники по «поэтическому цеху» в эти годы уходили из жизни один за другим. Трагически погиб Александр Алон, израильский бард, писавший и певший по-русски, причем судьбе было угодно, чтобы погиб он от руки случайно попавшегося на его пути негодяя в «благословенной Америке». Безвременно умер, совсем недавно, Лёня Усвяцов, которому Валерий посвятил несколько лет назад прочувствованное и в чём-то пророческое стихотворение. Многие стихи Валерия Скорова пронизаны скорбью по рано ушедшему из жизни Высоцкому. Быть может, в самом деле такова судьба особо одаренных: они долго не задерживаются на этом свете…

Самого Валерия безжалостная, по сути неизлечимая болезнь настигла в конце девяностых. Еще каких-нибудь два года назад он был полон творческих планов, при том, что мотив обречённости издавна присутствовал в его поэтических строках. Мы с ним обсуждали его новые стихи, вошедшие теперь в «Откровение», некоторые из них я критиковал, предлагая необходимые, на мой взгляд, поправки. Иные же вообще полагал неудавшимися, недостойными войти в сборник. В конечном счете они – в общем около двадцати стихотворений – остались за пределами «Откровения». Я счел себя вправе так поступить, потому что еще в восьмидесятых, задолго до выхода сборника «Равиния», был привлечен автором к его подготовке, и по выходе «Равинии» в свет он надписал мне на подаренном экземпляре: «Спасибо за науку», – приняв, впрочем, далеко не все из моих советов и поправок.

Тем более я должен быть осторожен, внося очень, впрочем, немногие и по существу мелкие редакционные поправки в тексты «Откровения», либо отказывая отдельным стихотворениям в праве фигурировать в составе творческого наследия поэта. Быть может, в случае параллельных изданий или переизданий кто-то рассудит иначе, для меня же главным критерием и при жизни автора, и сегодня было доброе имя поэта.

Повторю: я действовал по отношению к его наследию предельно бережно. Случаев собственно редакторской правки могу насчитать от силы пять-шесть, а из рукописи, насчитывавшей чуть более сотни стихотворений, в печатный текст «Откровения» вошло около восьмидесяти – отсев более чем снисходительный.

По старинному и трогательному русскому поверью, блаженны те, кто уходят рано, их возлюбил и взыскал Своей благодатью Господь.

А стихам Валерия Скорова, верю, суждена долгая жизнь. Знаю, что и этот его сборник, подобно «Равинии», получит заслуженное признание на родине и за ее пределами.

Иосиф Косинский

Санкт-Петербург, август 2001

Чужая речь

Дорожная
 
Ковылём нас, брат, гоняет
Одурелая судьба,
Сердце наше замирает,
Не для нас уже гульба.
 
 
Ждут нас страхи за порогом,
Боль, обиды и труды,
Ой, ты, дальняя дорога,
Незнакомые мосты!..
 
 
Перекати-поле, перекати-поле
Без корней, но на просторе.
Перекати-поле, перекати-поле
Всё ж на воле.
 
 
Растрясутся наши брички
По ухабам кочевым,
Перепутаем привычки,
Позабудем отчий дом.
 
 
Колокольчики Валдая,
Запоздалая слеза,
На дороге пыль чужая
Ест усталые глаза.
 
 
Перекати-поле, перекати-поле
Без корней, но на просторе.
Перекати-поле, перекати-поле
Всё ж на воле.
 
 
Дом родной нам не был домом,
А чужой – какой же дом?
И соринкой невесомой
Мы по времени плывём.
 
 
Звёзды в небе, угасая,
Оставляют долгий свет,
Наша бричка кочевая
На Земле оставит след.
 
 
Перекати-поле, перекати-поле
Без корней, но на просторе.
Перекати-поле, перекати-поле
Всё ж на воле.
 

1980 г., Чикаго

«Не оставляй меня, мой друг…»
 
Не оставляй меня, мой друг,
Она пройдет, твоя усталость…
Как много на земле разлук,
Как мало верности осталось!
 
 
Не оставляй меня, мой друг,
Не уноси тепла и ласки,
Как много в этом мире мук,
Как мало радости и сказки.
 
 
Не оставляй меня, мой друг,
Дни нашей близости вернутся,
Когда объятья наших рук
Уже вовек не разомкнутся…
 
 
Не оставляй меня, мой друг,
Не оставляй, мой друг!..
 

1980 г.

Дачный поселок
 
Последнее я помню лето,
Печально, радостно, тепло,
Земля за день насквозь прогрета,
И в темень яркое окно.
 
 
Залив, как добрый зверь, вздыхает,
Тихи прибрежные пески,
Костер лениво догорает,
И пляшут в волнах огоньки.
 
 
Наш дачный маленький поселок
Вчера измучила жара,
И он заснул под тенью ёлок
В прохладе ночи до утра.
 
 
А завтра только луч коснётся
Железных островерхих крыш,
Посёлок радостно проснётся,
Живой и свежий, как малыш.
 
 
И выбегут все наши дети,
Все наши кошки и щенки,
И рыбаки уложат сети,
И наши дрогнут поплавки.
 
 
Иль в лес пойдём через дорогу,
Черники… сизые кусты,
Грибов в бору пока не много,
Но мы вернёмся не пусты.
 
 
И день лениво догорал,
Лениво, как и наш костёр,
И ничего-то он не знал,
Что он совсем от нас ушёл.
 
Метель
 
Метель,
        метель,
               метель,
                     метель,
                        когда же ты уснёшь?
 
 
Шумит людская
                  канитель,
                         и слов не разберёшь.
 
 
Всё
    выше,
         выше
               облака
                       колючий снег летит,
 
 
Лишь
     Человек
            во все
                 века
                   один кружит, кружит.
 
 
Всё
    ближе,
           ближе,
                ближе дом,
 
 
Он
    манит
            и
               страшит.
 
 
Мы
    в этом
           доме
                 отдохнём,
 
 
Там
    время
            не
                бежит.
 
 
И души наши,
                как и мы,
                       соединятся в нём.
 
 
Зовёт,
       зовёт,
             зовёт,
                   зовёт
                         к покою
                                  старый дом.
 
 
Снежинки
           лягут на поля,
                           кругом
                                  белым-бело…
 
 
И успокоит
             всех земля,
                           и станет
                                     всем тепло.
 

1981 г., Чикаго

Нашествие
 
Здрав ты буди, князь – красно солнышко,
А прими ты нас в ополчение.
Во беде большой мил-сторонушка,
Нынче смерти там злое пение.
 
 
Выполз рыцарь-пёс из своей норы,
Чёрный крест принёс, плахи да костры,
Рвёт клыками Русь, к сердцу тянется,
Над народишком изгаляется.
 
 
Стар и млад побит, а кому полон,
Святой храм горит, по родимой стон,
Храмовник-тевтон, басурмана злей,
Беспощаден он, аки лютый зверь.
 
 
«Ты возьми, отец, нас на ратный труд,
По тебе венец, от тебя и ждут,
И не смерть страшна, а неволюшка,
У тебя казна, у нас полюшко».
 
 
«А и кто вы есть, люди добрые,
Под каким, орлы, вы боярином?
Вижу, вижу, все вы хоробрые,
Своим оком я государевым.
 
 
Постоим за Русь, нашу матушку,
Я водить берусь вас, ребятушки,
А и смертушка, знамо, только раз, —
Ништо, детушки. Бог не выдаст нас».
 
 
Но подлез тут язь, воевода-хрыч:
«То холопи, князь, люди подлые,
Спины их давно изукрасил бич,
Бунтари они, зело гордые.
 
 
Каждый третий тать, а во лбу клеймо,
Повели пытать, всё всплывёт само,
Порешили, знать, свово барина,
А теперь на рать без хозяина».
 
 
«Коль таков расклад, то другой и спрос,
Ай вы смерды, голь перекатная!
Где мой верный кат, где мой верный пёс?
Не по вас она, служба ратная, —
 
 
Повелю вязать, повелю в острог,
Смели бунтовать, где ваш царь и Бог,
На покорности власть державная,
Ну, а гордости – петля справная».
 
 
«Погоди же, князь, не вели казнить,
Дай врага подмять, землю охранить,
Ну а после, как с ним управимся,
Живы будем, в чепь сами явимся».
 
 
И пошли на бой, и спасали Русь,
Каждый был герой, а не вор и трус;
«Кто с мечом на нас, от меча и смерть» —
Этот древний сказ понимал и смерд.
 
 
Мир земле несет той победы звон,
Русь с колен встает, тише плач и стон…
Только беглым тем, в назидание,
Князь припомнил все обещания.
 
Берег пораженья
 
Вот и скрылся берег пораженья,
Утонул за чёрною кормой.
Началось безумное скольженье
В мире том, где даже враг чужой.
 
 
Нет, неправда, господа,
Запах хлеба так прекрасен,
Так вкусна была вода
Из ключа, где старый ясень,
Руки были так нежны,
И глаза как небо сини,
Мы же были так нужны
Нашим милым и России!
 
 
Прокрутили, пропили державу,
Не хватило наших сил и слёз,
Жаль, погибнуть не пришлось со славой,
Здесь же сдохнешь, как бродячий пёс.
 
 
Нет, неправда, господа,
Уходить мы не хотели.
Верю, нам ещё споют
Песни русские метели.
По сугробам голубым
Пронесутся наши сани,
Дух российский не убит,
Он смертельно только ранен.
 
 
Ничего мы больше не изменим,
И ничто не повернется вспять,
Как всегда, мы слишком поздно ценим
То, что нам приходится терять.
 
 
Нет, неправда, господа,
Своё солнце лучше греет,
Дома горе не беда,
Дома все же веселее.
Что мы медлим – пулю в лоб,
Нет нас больше в этом мире,
Мы убиты, господа,
На полях своей России.
 

1981 г.

«Я выйду в океан один…»
 
Я выйду в океан один
На маленькой, надежной шхуне,
Мой парус средь его равнин
Найдет дорогу к той лагуне,
Где незапятнанный песок
Причесан теплыми волнами,
Где дом под пальмой одинок,
Где зори с чистыми глазами.
Там ходит птица-тишина,
Раскрыв свои большие крылья,
Там успокоится струна
Среди такого изобилья.
 
«Боже, царя храни…»
 
Боже, царя храни,
Боже, царя храни,
Боже…
Гражданин Романов, вам на выход,
Всем, как есть, вы дружная семья,
И не бойтесь и не ждите лиха,
Есть приказ и нам хранить царя.
Боже, спаси человека,
Боже, спаси человека,
Боже…
Лешенька, проснись, пришли за нами,
Мальчик мой, идти не далеко,
Ангел белый с добрыми очами
Вознесёт, сыночек, высоко.
Боже, помилуй невинных,
Боже, помилуй невинных,
Боже…
И принцесс расставив как на фото,
Жаль, не улыбнулись напоследок,
Кат Юровский, именем народа,
Венценосных сам прикончил деток.
Боже, узри человека,
Боже, узри человека,
Боже…
Кровь… и кровь, совсем не голубая,
Оленька, Настасия, Мария…
Господи, от края и до края
Красной истекает вся Россия.
Боже, прими человека,
С пулей в груди человека,
Боже, с ружьём человека
Тоже прими.
 
«Кружит и кружит за окнами вьюга…»
 
Кружит и кружит за окнами вьюга,
И сугробы, сугробы сгибает дугой,
Давай пожалеем друг друга,
Я друг твой, а ты мне подруга,
И это решилось судьбой.
 
 
Какая недобрая вьюга,
Луна заблудилась во мгле,
Давай пожалеем друг друга,
Я друг твой, а ты мне подруга
На этой пустынной земле.
 
 
И мечутся в боли недуга,
В горячем бреду облака —
Чужая, нерусская вьюга…
Я друг твой, а ты мне подруга…
Россия – она далека.
 

1981 г., Чикаго

«А комната моя совсем пуста…»
 
А комната моя совсем пуста,
Как будто бы исполнилось пророчество,
За всё про всё веселье одиночества
Тягучая, скупая пустота.
 
 
А комната моя совсем пуста,
Взрываемая музыкой и звуками,
Ненужными моими злыми муками,
Название которым – немота.
 
 
А комната моя совсем пуста,
Набитое пустотами пространство,
Одолевает в драке постоянство,
И побеждает в драке пустота.
 
 
А кто-то женщину мою целует в губы,
А кто-то другу моему дает стакан,
А мне-то что, я сжал покрепче зубы
И черной краской залил океан.
 
 
А комната моя совсем пуста,
Как будто бы исполнилось пророчество
За все про все веселье одиночества
Безжалостная к звукам пустота.
 
«Чужая речь и дни и ночи…»
 
Чужая речь и дни и ночи,
Чужая жизнь на тыщи вёрст,
И кажется – нет больше мочи,
Нет больше сил, нет больше слёз.
 
 
Едва ль любить уже возможно,
Едва ль дружить, едва ль мечтать,
Чужую речь освоить можно, —
Но как мне жить и чем дышать?
 
 
Мой город – старые каштаны,
А по весне разгул цветов,
Где, от любви шальной и пьяный,
Я с Ней ходил среди садов.
 
 
Святой Владимир-покровитель,
София – первая глава,
И Лавры старенький хранитель,
А вдоль Днепра бежит тропа.
 
 
Крещатик – франт. Подол – пьянчуга,
А в Дарнице жила подруга…
Ах, город чудных юных дней,
Ты поклонись Любви моей.
 
Друзьям
 
Давайте по свече зажжём
И сядем вкруг стола.
И песню, песню пропоем,
Какая нам мила.
 
 
А тени выткут на стене
Причудливый узор,
И поплывет по тишине
Гитарный перебор.
 
 
Земля огромна, мир велик.
Легко исчезнуть в нем,
Но не сорвёмся мы на крик,
Пока мы здесь поём.
 
 
Звенит струна, свеча горит,
И тесен милый круг.
Пока мотив не позабыт,
Не позабыт и друг.
 

1982 г., Чикаго

Осень
 
Краски нашей осени
         мягки и чисты,
Спят лесные просеки,
         гулки и пусты,
Входишь в предрассветную
         эту красоту,
Как в страну заветную,
         чудную страну.
 
 
Спит лесное озеро,
         чёрная вода,
В небе над вершинами
         облаков стада,
Иволги печальные
         свищут по кустам,
Всё осталось в памяти,
         всё осталось там.
 
 
Рощи золотистые
        молодых берёз,
И листва, умытая
        влагой поздних гроз,
Ягоды шиповника,
        птичий шумный гам,
Всё осталось в памяти,
        всё осталось там.
 
 
По утрам пушистая
        изморозь шуршит,
А на дальних просеках
        красный гриб стоит,
Царь лесной задумчиво
        бродит по лесам,
Всё осталось в памяти,
        всё осталось ВАМ.
 

1982 г., Чикаго

«Что-то мне часто мама…»
 
Что-то мне часто мама
Стала ночами сниться,
Или пора настала
К ней присоединиться?
 
 
Скоро друзья заплачут,
Словно меня убили,
Это ж моя удача,
Значит, меня любили.
 
 
Как-то обидно будет,
Вроде не очень старый,
Только прошу вас, люди,
В гроб положить с гитарой.
 
 
Высохнут слёзы скоро,
Жизнь не стоит на месте,
Кончатся разговоры…
Может, припомнят песни.
 
 
А на могильный камень
Лягут слова простые:
«Здесь похоронен парень,
Выходец из России».
 

1983 г., Чикаго

Старая Ранова
 
Старая Ранова,
Речка лесная,
Чёрная лента воды,
В заводях лилий
Дремотная стая,
Птицы ли сели, цветы?
Раннее утро,
Туман-одеяло
Речку укутал, кусты,
Рыба плеснула,
Волна набежала,
Дрогнула лента воды.
Ивы купают
Зелёные косы
В этой волшебной воде,
Капли на листьях,
Как девичьи слёзы,
Слёзы любовные те.
Вёсла мои
Получают в награду
Пенье хрустальной струны,
Мне в этот час
Ничего и не надо,
Кроме такой тишины.
Старая Ранова,
Речка лесная,
Ты уплыла навсегда.
С царской беспечностью,
Даже не зная,
Душу мою унесла.
Старая Ранова,
Речка лесная,
Что же наделала ты:
Сердце тоскует,
Тебя вспоминая,
Воды твои и цветы.
 

1983 г., Чикаго

Осень Левитана
 
Щемящая любовь мне грустью улыбнулась,
И памятью былой встревожила река,
Берёз неувядающая юность,
Село вдали, поля и облака.
 
 
И русской осени багряное раздолье,
В которое влюблен был Левитан,
Пьянящее и горькое снадобье,
Увы, не заживляющее ран.
 

1983 г., Чикаго

Серебристое дыхание
 
Серебристое дыхание,
От воды идёт тёплый пар,
Утро раннее, утро раннее,
Это ж, Господи, такой дар.
 
 
Река, река, твоя рука —
Она нежна, она легка.
 
 
Словно первое узнавание
Голубых твоих, добрых чар,
Словно первое ты свидание,
Чудо тихое, Божий дар.
 
 
Река, река, твоя рука —
Она нежна, она легка.
 
 
И летит, река, по твоей воде
Птица белая к золотой звезде,
Птица белая – то моя ладья,
А звезда, звезда – то мечта моя.
 
 
Река, река, твоя рука —
Она нежна, она легка.
 

1984 г., Чикаго

«Телефонная трубка…»
 
Как это всё ни взвесь,
в итоге девять грамм…
 
Александр Алон

 
Телефонная трубка —
и вдруг тяжела, словно штанга.
Голос дальний обрушил
громаду в две тысячи лет.
Мол, от пули дурной…
на спине аккуратная ранка…
Мол, нелепо убит —
и его на Земле больше нет.
 
 
Трубачи и поэты,
огромной Вселенной скитальцы.
Слезы сохнут от гнева,
пустыней горячей щека.
Не на трубке, на горле
сомкнулись без жалости пальцы,
И она захрипела
смертельной тоскою врага.
 
 
Обнаглевшее Зло
разливается смрадом по миру
И в зловонную пасть
льёт искристое наше вино,
Но бессильно оно
уничтожить и Песню, и Лиру,
Ибо вечны они,
как и вечны Любовь и Добро.
 
 
Кто считал, сколько нот
есть у крика, у плача, у стона?
В обретённую Новь
ляжет тихо солдат и поэт.
Завершился Исход,
но не бой Александра Алона,
Чья горячая кровь
чистой краской вольётся в росу.
 

13 февраля 1985 г.

«Мы уходим из дома…»

Саше Алону, единомышленнику и собрату


 
Мы уходим из дома,
Оставляя весь мир в стороне,
И не сходим с ума
В этой самой счастливой стране,
Принимая её,
Ни на миг, ни на час не любя:
Это всё не своё,
Не с тобой, не твоих, не тебя.
 
 
Да, конечно, везде
Может злобная пуля достать,
И повсюду людей
Не учить воровать, убивать.
От Судьбы не уйдёшь,
Где угодно достанет Судьба,
А убогого нож
Не считает за ценность слова.
 
 
Он сегодня убит.
Затаилась трусливая ночь.
Мое сердце болит,
Лишь болит, но не в силах помочь.
Как таких уберечь?
Честь свою не унизят мольбой,
Лучше головы с плеч
И неравный, но праведный бой.
Жил и пел для людей,
Со струны не снимая руки,
Десять тысяч ножей
Не изменят у песни строки.
Заполощет рассвет,
И оттают от страха сердца,
И придёт к ним поэт,
И утешит любовью Творца.
 

1985 г., Чикаго

«Уходят поэты…»

Памяти Александра Алона, поэта и барда, посвящается


 
Уходят поэты,
          уходит дыханье ветров.
Не просьба о рае,
          а рифма на мёртвых устах.
И кто отделяет летящих
          от трезвых голов —
Не знаю,
          но вижу поэтов на лобных местах.
 
 
Вот спазмы у горла,
          а взрослые слёзы не лгут,
Еще один к вечности
          выстрадал рано тропу,
А люди не верят
          и песен и праздников ждут,
А смерть так внезапно
          его подкосила судьбу.
 
 
Он выжил в сраженье
          и выстоял против колонн
Ещё в ту войну,
          где на Южном был танковый бой,
Но память хранит это звонкое —
          Саша Алон.
Он встанет, я верю,
          омывшись живою водой,
 
 
В траншею, в атаку,
          где павшие тоже нужны,
Он Землю Святую
          неплохо умел защищать,
А рядом Израиля встанут
          живые сыны,
Чтоб лесу извечно расти,
          зеленеть и стоять![1]1
  «Гибнут листья, опавшие в осень, чтобы лес оставался стоять» (Александр Алон).


[Закрыть]

 

1985 г., Чикаго



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2