Валерий Антипин.

Сухой лист



скачать книгу бесплатно

© Валерий Антипин, 2017


ISBN 978-5-4483-6783-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


1

Да! Это он. Он затеял и сотворил. Любуясь результатом, видел, как забрасывают тела в тягач. Видел, но не все. Их было четыре.

– Вероятно, – с оскалом прошипел Мирон.

Злорадно и довольно ухмыльнулся. Почесал лоб, обтёр лицо, будто сдирал отслужившее и ставшее не нужным притворство.

«Относительно, вероятно, прочий бред. Словечки. Что может быть глупее. Продумано и сделано. От тумана к предметности. Просчитано до мелочей. На них не особо обращают внимания, но именно они способны перевернуть незыблемое и непонятное. Именно они. Не удача, а мелочи. Из них строится что-то фундаментальное. Избавься от одной и рано или поздно исчезнет остальное. Скидка десять процентов на случайности. Не иначе. Ни каких «если» и «но».

Мирон фыркнул. Троих не грузили.

«Завалило. Сгорели. Их нет. Нет, нет», – успокаивал он себя.

– Теперь я претендент. Один. И у меня достояние группы, которой уже всё равно. Возражения…. Кто за, против! Чего не сделаешь ради личного процветания, – процедил Мирон, поморщив нос.

Он не чувствовал вины или радости, давно отказавшись от чувств. Никчёмного для него балласта. Ещё в те дни. Дни, когда в охваченном огнём и пожарами городе, Мирон провёл двое суток в каменном склепе. Заваленной со всех сторон бетоном комнатушке с десятком умирающих от ожогов, так и не спавшихся людей. Он навсегда запомнил их мольбы, исповеди, а потом проклятья. О глотке воды продлившей часы мучений, похоронив в нём сострадание. Навсегда.

Закрыв глаза, он иногда опять попадал в каменную клетку, куда не проникал солнечный свет, а не преступные стены, ограничив площадь, тянулись куда-то ввысь и терялись во мраке. Клетку, где дёргали чьи-то руки, а губы шептали последние слова. И не было в них обещаний и просьб. Не было упрёка.

Забившись в угол, Мирон сидел, обхватив колени, глазея на черноту боясь шевельнуться, окружённый обречёнными тенями. Они метались в истерике, ковыряя бетон. Ходили, скулили и плакали. О чём-то просили,

но он не вникал, что бормочут требуя тени. Хотят от него, потерявшего контроль над собой и скованного страхом.

– Мальчик! Мальчик…, – звали тени Мирона, жавшегося к кромке трубы выпирающей из стены.

Их становилось меньше и меньше пока не осталось совсем. Жажда, мрак и заточение, какое-то дикое не мыслимое стечение обстоятельств. Увядающая сентиментальность, которой не было места в заполненном трупами помещении. Чернота. Она молчала. Молчал и он. Они как будто сговорились о своём, подписав молчаливое согласие.

Мирон практически бессознательно, чтобы хоть чем-то себя занять и успокоить, расчистил край круга трубы от глины и щебня. Выгребая из неё что-то колючее и острое, он не думал, ни о чём не рассуждал.

Он только проворно работал слабыми, худыми ручонками и для него это было достаточно. Самым важным, необходимым действием, чтобы не дать страху вновь завладеть собой, запаниковать, превратиться в тень. Ныть и долбиться о каменные решётки, которые ни кто и никогда не откроет. Затем он влез в вырытое им углубление, свернулся калачиком, пролежав так какое-то время. Смрад и горечь во рту, завывания трубы становились привычными. Становилась привычной и темнота.

Отдохнув, Мирон поклялся, что выберется наперекор теням, тем, кто наверху и смерти. Поелозив, стал углубляться, освобождая проход от всего, что мешало продвижению. Он сжимался, вытягивался и полз. Изворачивался червём, тонул в пустоте, а когда возвращался из неё, вцепившись в железо, продолжал ползти. Упираться и ползти.

На закате какого-то дня обессиленный комочек плоти вывалился из трубы. Мирон лежал ободранный и голодный среди пепла, вдыхая едкий запах последствий чего-то масштабного и сокрушительного, с трудом воспринимая происшедшее. Он не узнавал улицы и вообще ни чего. Несчастья обрушились беспощадной и нежданной лавиной. Куда-то все подевались. Дым стелился над тротуарами, выжженными деревьями и газонами, между домов, таких печальных и холодных, отталкивающих от себя мертвецким, унылым видом, словно после воздействия на них чудовищной силы. Той самой неизвестной Мирону силы, пролетевшей над кварталом, искорёжив то, что многие называли родиной.

А потом, после… Грязного, маленького и глупого, его выбросили и забыли. Оставили умирать. Среди нелюдей он страдал, слёзно заклинал, но не получил ни какого сострадания. Его били, обменивали, заставляли надрываться за чёрствый кусок, пока он не сбежал. Перемешавшись с чернотой, созревшие ненависть, презрение и обида, породили другого Мирона, весьма бесцеремонного и грубого когда-то знающего, что такое честь. Позже он вернулся. Вернулся и отомстил за зло – злом.

«Да, взял и спёр! Выкрал шестьсот граммов жидкости. Необычной, сверкающей жидкости. Им-то она зачем! Что они будут делать и кому отдадут? Создали! И что? Применить я и сам смогу. Это не для всех и общего блага. Благодетели нашлись! Незачем ерундой заниматься, надо заниматься моей ерундой», – злорадствовал он.

Тягач чихнул голубоватой струёй, заурчал и залязгал гусеницами. Кто-то кого-то окликнул. Мерная поступь шагов удалялась и разговоры, треск одиноких выстрелов…

«Наконец-то! Гори огонёк. Разгорайся! И камня на камне не оставь. Уничтожу. Всех уничтожу», – Мирона распирало от уверенности и в малой степени неуязвимости.

Мысли о могуществе втянули в тайфун экстаза, и он совсем забыл, что плита, под которой он затаился, может превратиться в могильную плиту. Ему некуда было идти, но чем заняться Мирон знал отчётливо.

Выдох прошлого покинул лёгкие Мирона. Он вернулся словно из бездны, где в миллиардах ячейках хранится память каждого хоть что-то сделавшего в городе.

«Пришло время. Моё время. Пора наведаться к тайнику. Ни какой информации о ликвидации группы учёных не всплыло. Так… Чепуха какая-то. Ни чего не говорящие формальности. Забыли? Похвально. Но я…! Я, то не забыл. И не собирался забывать. Наплыв беженцев растёт. Пустоши расширяются, заселённых кварталов сократилось почти вдвое. Срок вытащить улов и поселиться в неприметном уголке», – размышлял Мирон, заложив руки за голову, закрыв глаза.

Он лежал в гамаке, подбирая кандидатов для вылазки. Помощники потребуются. Мало ли что.

«Не болтливые, надёжные помощники. Малым числом. Четверых думаю, хватит. Чем меньше об этом умов знают, тем больше шансов провернуть это дельце».

От последней мысли Мирон заворочался от волнения. Поскрипев зубами, он уселся в гамаке, свесив ноги.

– Затронуло. Что это со мной? И предчувствие. Грызёт нехорошее предчувствие, – проговорил он.

Закат.

«Везёт же мне на закат. Чем тусклей, тем лучше. Добрый знак для начала задуманного. Хорошее начало – сытый конец! Всё в моей жизни решается на закате. И раньше, сейчас и будет решаться потом. Обдумать детали и рвануть. Надоело выжидать, мечтать, шнырять по развалинам и довольствоваться тем, что бог подаст. Благо есть, и я им воспользуюсь».

В нём вспыхнул азарт и жгучее желание сорваться с места. Бежать и бежать. Ощутить в своих руках холодок контейнера, уйти от людей и больше их ни когда не видеть.

Мирон опять улёгся в гамаке, но сон не одолевал его. Он то и дело вертелся с бока на бок. Постылая туча недоброго прошлого повисла над ним. Потянулась воспоминаниями пытаясь пробудить в нём совесть. Из этих воспоминаний выплыло вполне знакомое лицо. Оно смотрело не мигающими, мутными белками. Смотрело так же сурово и осуждающе, каким было и при жизни. С явным недоверием, словно предвидев скорое предательство.

«Живучий зануда. Как же ему удалось ускользнуть? А…! Шелуха. Как-то удалось. Постарел Фёдор. По глазам и узнал. Дошутился!».

Мирон презрительно усмехнулся. Всё складывалось отлично. Когда ни будь и он станет дряхлым, ни кому не нужным стариком. Когда ни будь, но не скоро. Он и не рассчитывал на снисхождение, милость, чью либо заботу. Не доставало малости. Крупицы вырванной с корнем. Её не хватало, но Мирон обходился и без неё.

«Лучшее получается как будто случайно и легко. Словно летишь. Ты, Фёдор летать не умел. От того душонка твоя тяжела, впрочем как собственно и всё к чему ты прикасался. Коллеги тебя ненавидели за скверный характер, дурацкие шуточки и скрупулёзность», – разжимая и сжимая пальцы в кулаки, задёргался Мирон.

Он ошибался, упустив тонкости взаимоотношений учёных. В нём шевельнулась ненависть. Руки сами обняли сумрак, пальцы соединились в замок. Он засопел. Мускулы напряглись. Ладони, как блины живого пресса сильно давили друг друга. Он уже сделал, что хотел, но так и не избавился от этого лица.

«Ни когда ты теперь не сможешь и слова сказать, заставить меня подчиняться, потому что я никчёмный выродок оборвал твою кчемную жизнь. Выкрал плод твоих кчемных трудов, запомнил формулу, код и соотношение компонентов», – он осёкся, откинувшись на спину, пальцы провалились, сжав сетку гамака.

Работая на учёных, Мирон выполнял грязные поручения. Терпел насмешки от Фёдора, но сдерживал себя. Таскал ящики, драил до блеска пробирки.

…Бумажки, насмешки, стекляшки.

«Фёдор напоследок сказал лишнее. Сказал намеренно, в отместку. И это слышали. Двое слышали точно. Хорошо, что только двое, а не пять или шесть. Пришлось бы по одному устранять и начинать с самого болтливого. Двое… Пусть будет двое. Справимся. Кандидаты нашлись сами собой! Тут и думать нечего. Не возьму, так и так приклеятся. За Кнута я спокоен. Без него ни куда! А вот Жорик инициативу проявит с особенным рвением. Помощники нужны. Жорик не подарок, но взять его придётся. Подрублю инициативу под самый корень. Пригодится для чего-нибудь. Хорошо, что только двое. Хорошо…! Двое так двое».

Нет, не спалось.

«Ну что там, Кнут!».

Мирон встал, подошёл к узкому окну, одёрнул изъеденную молью шторину и выглянул во двор. Обычное зрелище.

Знакомые недоумки, шныряющие в сумерках по пересекающимся тропинкам между хламом. Жёлтые огоньки неказистых хибар. Кривые деревца, бочки с дождевой водой. Чей-то храп, спор, радостное женское верещание. Гогот вернувшихся после грабежа добытчиков. Ни чего не вдохновляло, но по-прежнему беспокоило и настораживало. Не обещало чего-то безоблачного и особенного. Никогда… Никогда не успокаивало, кроме заката, каким бы он ни был. С каждым прошедшим месяцем всё глубже утрамбовывало в эту тошнотворную атмосферу, не препятствуя падению нравов, без помыслов о прощении.

Открылась дверь и в кирпичную халупу вошёл Кнут. Он был похож на хищную, но степную птицу. Длинный нос, карий глаз, скулистое, выразительное лицо, переходящее в шею. Несговорчивый, жилистый и энергичный Кнут внушал опасность. Многим отчаянным, но слишком заносчивым добытчикам серьёзно доставалось.

– Ты всё в темноте Мирон?

– В черноте, – сухо ответил он.

– Без настроения?

– От чего же. Настроение, как и всегда – ни какого. Ты поговорил с Жорой?

Кнут промолчал. По физиономии Кнута, Мирон понял, что Жора согласен отправиться хоть куда, только свисни.

– Не проболтался бы, – проговорил Мирон, задёрнув шторину.

– Я посоветовал не делиться впечатлениями.

Мирон вопросительно посмотрел на Кнута. Он лицезрел, как Кнут раздаёт советы. Жёстко и хладнокровно, с монолитным выражением. Да он и сам походил на монолит, только дышащий и молниеносный.

– Только посоветовал. Ни чего с ним не сделалось. Скользкий он.

– Думаешь, подведёт?

Кнут скривился, чем выразил своё опасение. Жорик ему почему-то не нравился. Не видом, не в деле. Что-то высматривает, выспрашивает. Ненавязчиво прибился. Кто такой и откуда не понятно. Шарахается где попало. Общий знакомый или приятель ещё не повод кланяться. У него этих знакомых, куда не плюнь, а веры… Верил единицам.

– Тогда завтра уходим, – предупредил Мирон. – С рассветом.

Кнут ушёл, а он так и не уснул.

«Значит завтра, завтра закончится мой наихудший период. Время пружины, которую сжимали неведением и мнимым забвением».

Мирон задумался о когда-то «отрезанном» и «сожжённом». Тогда тоже свыклись с «временным», ставшим вечным. Не говорили то, что было когда-то сказано. Надеялись, но только не он. Конечно, ему не придётся изображать на прощание огорчение, якобы сожалея об утрате сомнительной тишины, которой нет и не будет. Они уйдут. Уйдут не заметно, рано. Их не спохватятся. Пропали и поделом. Искать не станут. Объявятся, завалят расспросами.

«Но мы не объявимся, хотя предугадать, что предстоит невозможно. А впереди…! Впереди чернота».

Улицы, площади, перекрёстки. Обгорелые деревья и кусты. Стены с чёрными пятнами копоти. Листья, которые покрыты слоем серой пыли. Пылью, содержащей в себе вещества не совместимые с жизнью. Она везде и всюду. Прикасаясь к вещам и предметам, пыль изменяет их цвет, делая неузнаваемыми, одноцветными и безликими. Легко и не спеша, занимая свободные ниши доступные для проникновения, захватывая всё новые и новые участки. Проходящие редкие дожди смывают её, очищая на минуты строения, газоны и скверы, наполняя воздух относительной свежестью. И это, это лучше, чем задыхаться и чихать, прикрывая лицо ладонью, ощущая во рту кисловатый привкус.

По утрам, с первыми и бледными лучами солнца, по улицам города медленно и урча, поползут тяжёлые машины. Из их пузатых цистерн забьют фонтаны мутной жидкости. Поднимутся и закрутятся в вихрях мусор и пыль. Серыми облаками они зависнут над тротуарами, а затем оседая на слегка смоченные поверхности, превратятся в вязкую массу, похожую на серый, перепачканный пластилин. Пройдёт полчаса или час, появятся люди. Заспешат. Разбегутся кто куда. Замигают и запиликают сирены, загудит транспорт. Распахнуться окна, засверкают витрины, а плотные шторы и жалюзи будут скрывать за собой чью-то тайну, судьбу и отношения. Горе, счастье, нищету и богатство. Что-то лично незримое, так потребное живым, убеждённо доказывающим насущными заботами важность своего существования. Гибридный, пахучий запашок, ставший частью мегаполиса, обволочёт дома. Разнесётся по закоулкам и чахлым скверам. Начнётся ещё один день, в конце которого кого-то уже и не будет.

Поднявшись на самый верх высокого здания, повернувшись кругом, можно увидеть только бесконечность всевозможных строений до самой линии горизонта. Панели, монолиты, былую красоту архитектурного замысла, лачуги и зеркальные купала. Лабиринт, в который можно зайти и не вернуться. Остаться навсегда. Остаться безымянным и исчезнуть. Заплутать в хитроумном переплёте домов и в лучшем случае закончить путь где-нибудь в трущобах. Жить в нём и даже не подозревать, что уже много лет служишь всесильному алгоритму, поработившему умы, тела и души. Увлекающему всё новыми и пёстрыми погремушками, в основе неизменному, опутывающему невидимой сетью огромную территорию, отравляя жизнь, давным-давно поделив жителей на живых и призраков. Безумных, тех, кто под землёй и тех, кто ещё помнил другие времена. Они, как и пыль, принадлежность среды обитания, которая растянулась на сотни километров, разбросав рукава дорог во все стороны света.

2

– Этих призраков развелось как воронья! Ни кто не сможет сказать, что их нет даже в этом захудалом заведении. Ты можешь сидеть с ними за одним столом и скалить зубы, но повернув за ближайший угол, они вытянут без остатка всё то, что делает всех нас живыми, – негромко говорил старик, допивая бутылку сомнительного пойла.

На лице бродяги было несколько шрамов. Уставший, мутный взгляд сконцентрировался на грязном столе.

– Я встречал таких. Ну, несчастных, – произнёс собеседник.

– Оболочки! Ты говоришь мне об оболочках? Безмозглые существа. Ходячие пустышки. Когда-то были людьми, а стали зловонными телами. Живые тени, но мёртвые внутри. И завидного мало! Ты об этом?

Клим кивнул.

– Несчастные! Это не про них, – усмехнулся старик.

Клим не разделив иронии, перестал жевать и приготовился слушать комментарий. Подробности его не интересовали. Только общие черты, которые позволят избежать не нужных осложнений. Зачем усугублять и так «сложное» неприятным. Он всегда старался перекинуться словцом с бывалыми районов. В таком, как выразился старик задрыпаном баре, узнаешь именно то, что необходимо. Информация лишней не бывает. Среди новостей найдётся и та, которая подскажет наиболее безопасную дорогу.

Клим останавливался в барах и похуже этого. Комфорт остался в прошлом и где-то на картинках. Он этого не видел и не мог представить, родившись в хаосе. Он помнил людей покидающих дома, умирающих от голода, ран и болезней. Пожары, сверлящие воздух винты вертолётов, стрельбу, отряды военных прочёсывающих улицы. Колонны беженцев уходящих куда-то на север. Тогда ещё не было ни какого центра. Места, где по слухам сохранилось что-то человеческое. Общество, передающее какие-то знания выжившему поколению. Но так ли это.

– Ты по молодости своей не понимаешь, что быть оболочкой не самое ужасное. Знаешь паренёк, что я тебе скажу.

Старик навалился на стол и понизил голос. Клим слегка наклонился к нему.

– Осознавать где ты находишься, каждый день и не в силах что-либо изменить, вот это и есть несчастье. Я знаю, о чём ты думаешь. Ты не такой и у тебя всё будет по-другому. Пройдёт несколько лет и от рассуждений о светлых днях и чистой воде останутся лишь слова, а затем только буквы, но и они покроются пылью.

«Пора заканчивать», – подумал Клим.

– Все мы тут отмечены, поэтому и…, – не договорив, старик икнул и умолк.

«Может, я и не понимаю многого, но в отличие от тебя иду туда, где возможно найду что ищу, а не рассуждаю о том, в какой дыре мы находимся. Каждый волен взять и уйти, но не многие уходят, потому что свыклись».

Старик встал. Проскрипел стул. Сделав прощальный жест рукой, он указал глазами в сторону выхода, намекнув о затянувшемся разговоре. Пробираясь между квадратных столов, поковылял к выходу.

Клим посмотрел на скучающих за соседними столами скитальцев. Ближе к утру, большая часть разбредётся по закоулкам неизвестно для чего и зачем. У каждого из них своя ноша. О ней ни кто не скажет. Не потому, что не хочет. Некому. Выслушивать, что накипело, способен не каждый встречный. Столкнуться где-нибудь с ним проблематично.

«Таких отзывчивых, возможно и нет», – допустил Клим и услышал грубый возглас.

– Но ты!

В бар вошли трое. Один брезгливо толкнул старика. Гул в баре на минуту утих.

– Чего смотришь! Давай, давай проваливай, – прозвучал надменный тон невысокого бородатого мужчины.

Старик поднялся с пола. Задержавшись у дверей, стал искать что-то в карманах куртки.

– Да что ты копаешься! Проваливай, – психанул бородатый, одетый в безрукавку на подкладке и бесформенных штанах, выталкивая старика на улицу.

Толпа проводила его настороженными взглядами, возобновив шум в баре. Вмешиваться ни кто не хотел.

«С этим стариком что-то не так. Он мог разделаться с ними в два счёта. В его движениях ощущалась энергия. Он словно решал судьбу этих трёх задирал. Какая-то сила скрывается под потрёпанной одеждой. Ни кому в баре и невдомёк. Старик не был обескуражен и не испытывал страха. Скорее жалость. Взгляды шарили по его спине, среди которых был и мой. Он вёл нетерпение посетителей бара, подтверждая сказанные слова».

Встречаясь, каждый день, жизнь и смерть высекают искры безумия. Опустошённость, опасение, дрожь. Оболочки когда-то были людьми, но утерянная роскошь против их воли невосполнима. Они не знают, что несчастны. Им кажется, что все кроме них и есть безумцы.

Покинув заведение с тревожным предположением, Клим осмотрел полную неприятностей дорогу. За стенами домов, в уцелевших комнатах и коридорах кто-то чеканил времена, когда граница пустоты и надежды станет отчётливой и сравнимой. Но Климу сравнивать было не с чем. Он только слышал об изобилии, уютных, чистых дворах. Красивые легенды о величии города, который превратился в преисподнюю.

«Кто они – зашедшие в бар? Случайные посетители или кочующие шакалы. Наводчики? Или промышляют разбоем. Присмотрели небось кого ни будь? Вломились на огонёк, а поживиться нечем. И кто же этот самобытный старик. Обошлось без драки. Ну и что ж… Неспроста они ворвались в бар, неспроста. Кого-то искали».

От дороги ответвлялись переулки, в которых притаились бездушие и агрессия. Прятаться есть от кого. Зверья хватало. Народ в районах жил разный. Нападал без предупреждения, а то и рвал на куски. Верить ни кому нельзя, особенно на слово. В каждом здании, подворотне, подвале. Раз-два и поминай, как звали. Жути предостаточно. Стражи, например. Вроде люди, а хуже зверей. И в глаза их ни кто не видел.

Он резко оглянулся, ощутив еле уловимое напряжение в затылке. Лёгкий ветерок принёс запах гнили.

«Нужно глядеть постоянно в оба. Отвлечёшься, расслабишься и всё переменится не в твою пользу. Обернётся против тебя. Пропустишь не значительное пощёлкивание, шорох и можешь, распрощаться с шатким спокойствием. Придётся защищаться и не играючи, а всерьёз».

Зашуршал, осыпаясь от ветхости раствор, превратившийся в песок. Неподвижный серый силуэт замаячил на дороге. К нему присоединилась женщина. Они шушукались и обнимались, пока их не позвали.

«Иду четверть часа и ни чего подходящего. Постучать в такое время в любую подвернувшуюся дверь равносильно самоубийству. Разговор короткий. О гостеприимстве забыли, а что касается вежливости, то она приобрела исковерканный вид. Обычно грозят и тычут железякой прямо в подбородок. Попросишься на ночлег и отгребёшь по-полной, но это в лучшем случае. И куда теперь?».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное