Валентен Мюссо.

Женщина справа



скачать книгу бесплатно

Вот что однажды сказал мне весь из себя успешный сценарист на одной из тех знаменательных вечеринок: «Существует великое множество авторов, кому удалось рассказать хорошую историю. Но крайне редки те, у кого получилось рассказать две хороших истории». Я так и не понял: он изрек мне эту мудрую мысль для поддержания разговора или желая вывести на чистую воду самозванца, которого чуял во мне. Дело в том, что эти слова подтвердились с разрушительной иронией. Мой следующий проект, над которым я работал достаточно беспорядочно и который, тем не менее, обошелся мне в кругленькую сумму, обернулся сокрушительным провалом.

Из-за непонятных трудностей с монтажом, тайной которых владеют исключительно киностудии, выход фильма неоднократно отодвигался и в конце концов совпал с уикендом Суперкубка[12]12
  В американском футболе финальная игра команд-победительниц Американской и Национальной футбольных конференций за звание всеамериканского чемпиона, чемпиона Национальной футбольной лиги.


[Закрыть]
. Фильм вызвал резкие критические отзывы, которые я так и не прочитал, чтобы сохранить душевное равновесие. Тем не менее я не смог выбросить из головы такие выражения, как «творческое самоубийство» или «секреты неизбежного провала». Один журналист даже завершил свою статью следующим выводом: «Чувствуешь себя буквально раздавленным таким ничтожеством, которое проповедует с подобной серьезностью». К счастью, мое имя в этой травле, можно сказать, пощадили. Отрицательная сторона моей профессии состоит в том, что у сценаристов часто складывается впечатление, будто, выполнив восемьдесят процентов работы, после выхода фильма они полностью оказываются в тени. Положительная же – когда некий фильм не имеет успеха, как раз они очень редко оказываются под обстрелом.

Мимолетная слава, которую я познал, от этого чертовски сильно пострадала, как и мое самолюбие. Фрейд явно забыл уточнить, что бессознательное самобичевание может порождать депрессию куда более неприятную, чем опьянение от успеха. Я принялся избегать светской жизни, чтобы снова с головой погрузиться в работу. В идеях у меня недостатка не было, шкафы были доверху заполнены блокнотами, накопленными за все эти годы, компьютер битком набит набросками, на которые так падки киностудии. Но едва я всерьез впрягся в работу, во мне будто что-то отключили. Это не была боязнь чистого листа – расхожее выражение, которым пользуются авторы, чтобы придать себе значительности. Просто все, что я писал, оказывалось невообразимо плохо. Растянувшись на тахте в своем кабинете, мне случалось ad nauseam[13]13
  До тошноты (лат.).


[Закрыть]
пересматривать на видеодиске «Дом молчания».

Чем дальше разворачивалось действие фильма, тем более подавленным я себя чувствовал. Я не мог поверить, что являюсь автором диалогов и сцен, которые следовали одна за другой на экране. После каждого из таких просмотров я чувствовал себя повергнутым в уныние, не в силах отделаться от отчаянно сильного ощущения, что теперь я превратился в тень самого себя.

Не знаю, как все случилось, но больше для того, чтобы бороться с бездельем, чем по финансовым причинам, я согласился взять на себя роль «сценарного доктора»[14]14
  Script doctor (англ.) – тот, к кому обращаются, чтобы доработать сценарий.


[Закрыть]
– по мнению Катберта, неплохое средство, чтобы снова поверить в себя и потихоньку вернуться к работе. В чистом виде временная ситуация, которая тем не менее продолжалась уже три года.

Моя работа состояла в том, чтобы установить «диагностику» и, если можно так выразиться, чинить низкосортные сценарии, меняя местами несколько сцен, переписывая пресные диалоги или добавляя пару-тройку волнующих эпизодов, но так, чтобы они, желательно, не увеличили бюджет фильма. Одним словом, очень хорошо оплачиваемая подработка, которая занимает шесть или восемь недель. Так как согласно обычной процедуре консультанты, чей труд неофициально оплачивается режиссером, остаются анонимными, мне оставалось лишь настоять, чтобы мое имя никогда не появилось в титрах этой пакости.

– Послушай, в этой истории есть некий потенциал, но мне понадобится еще несколько дней… чтобы посмотреть, что я могу с этим сделать.

Катберт снова принялся качать головой.

– Конечно-конечно. В конце концов, это же твой день рождения. Не будем этим вечером говорить о работе. Сейчас налью тебе стаканчик.

– Полегче! Я едва этот допил.

– Откупорено – надо пить. Хочу, чтобы ты как следует повеселился!

Расплескивая скотч на паркет, он отошел. Звучавшая на заднем плане музыка с джазового диска сменилась беспорядочной мелодией – не иначе, произведение приглашенного на мой праздник гениального саксофониста, имя которого я уже забыл.

Я сделал усилие, чтобы смешаться с толпой гостей. Меня спросили о творческих планах. В ответ я отделался намеками на свою нынешнюю работу и соврал, что собираюсь закончить ужасающую историю с неожиданным финалом в духе своего первого и единственного успешного произведения. Вперемежку с наигранным воодушевлением я упоминал фильмы «Психоз», «Сияние», «Ребенок Розмари», «Невинные», пока не начал осознавать, какое бесстыдство с моей стороны перечислить столько шедевров, говоря об истории, из которой еще не написал ни малейшей строчки.

Покончив с вежливыми расспросами, все заговорили о грозящей Клинтону процедуре смещения. Все лето газеты потешались над таинственным голубым платьем, оказавшемся в распоряжении прокурора Стара, и даче показаний Клинтона Большому жюри. Как ни трудно было этого избежать, я обошел эту тему как можно дальше с некоторым отвращением, как из-за бессмысленной ожесточенности ханжи Стара, так и из-за неспособности Клинтона обуздать свои непомерные сексуальные аппетиты. Конечно, на этой вечеринке были одни ярые защитники президента. Политические взгляды гостей очень серьезно воспринимались Катбертом, долгое время полностью поддерживающим «Биллари»[15]15
  Шутливое прозвище четы Клинтон.


[Закрыть]
. Во время кампании 1994 года он раскошелился, чтобы поддержать кандидата от партии демократов. В последнее время он присоединился к десяткам актеров и режиссеров, чтобы помочь с какими-то жалкими 10 миллионами долларов гонорара адвокатам: в эту сумму обошлись парочке дело «Уайтуотер»[16]16
  Дело о финансовых махинациях четы.


[Закрыть]
и скандалы Джонс[17]17
  Пола Джонс, утверждавшая, что в 1991 году Клинтон, тогда губернатор Арканзаса, домогался ее.


[Закрыть]
и Левински. Я находил забавным, что состояние его отца – ярого консерватора – послужило на пользу прогрессисту из Белого дома. Также я не мог забыть, что его семья и отцовские политические амбиции потерпели крах именно из-за секс-скандала.

Как я и опасался, Катберт не захотел остаться в стороне при обсуждении этой темы. Обратив на себя всеобщее внимание, с новым стаканом в руке, он принялся всячески поносить республиканцев в Конгрессе и усердие прокурора – «орудия крайне правых», – а затем разразился бесконечной психологической тирадой, пытаясь объяснить поступки Клинтона детством, проведенным с мамой и бабушкой, ненавидевшими друг дружку. По его мнению, президент, «подсевший на романтику», с рождения имеет эмоциональную потребность, чтобы в его жизни присутствовали две женщины. Эта нелепая импровизация была вознаграждена смешками и бурными аплодисментами. Некоторые гости даже принялись скандировать: «Катберта в президенты!»

Когда мне подали пятый стакан за вечер, меня начало понемногу отпускать: я попытался забыть о своей жизни, о вымышленных сценариях, позволив шуму пустяковых разговоров убаюкать себя и не зная, что через несколько часов все мое существование окажется вдребезги разбито.

2

Оставленное на моем автоответчике послание было на удивление коротким. Формула вежливости, имя и назначение свидания, вот и все. В предельно четкой и лаконичной манере некий Сэмюэл Кроуфорд извещал меня, что находится проездом в Нью-Йорке и ближайшие два дня ровно в 12 часов будет завтракать в Котэ-Васк в Западном Мидтауне. По сути дела, все. Самым странным было то, что он не оставил ни телефонного номера, ни адреса, чтобы я мог в свою очередь связаться с ним. Приглашение – хотя бы в этом не приходилось сомневаться – не было четко сформулировано, по крайней мере так, как этого можно было бы ожидать от делового разговора. Это послание не вызвало бы у меня никаких особенных чувств, если бы абонент перед тем, как закончить вызов, не уточнил, что является личным помощником мистера Уоллеса Харриса. Никакой ошибки не должно было быть: речь могла идти только о единственном в своем роде Уоллесе Харрисе – одной из последних живых легенд американского кино.

Мне пришлось прослушать послание три раза. В первый – едва проснувшись, сидя за барной стойкой своей кухни перед чашкой кофе и стаканом с растворенным аспирином, я думал, что это скверная шутка Катберта. Во второй начал принимать услышанное всерьез, не в состоянии как следует вникнуть в его смысл. В третий же я больше ни о чем не думал. Голос с аудиозаписи звучал в моих ушах еле слышным шепотом, я чувствовал, как сердце у меня бьется все быстрее и быстрее, а перед мысленным взором одна за другой мелькали старые черно-белые фотографии.

Не знаю, сколько времени я сидел на табурете, пристально уставившись на телефон и пытаясь понять, что происходит. Знаю только, что из этого оцепенения меня вырвал новый телефонный звонок.

– Мистер Кроуфорд? – вполголоса спросил я.

– Дэвид? Это я.

– Эбби?

Я опрокинул чашку. Еще исходящий паром кофе разлился по стойке, а затем потек на пол. Чтобы не ошпариться, я резко вскочил с места, так как был в одних трусах.

– Боюсь, я тебя разбудила. Ты хорошо выспался?

Я взял тряпку, чтобы промокнуть кофейную лужу и ликвидировать последствия аварии.

– Э… очень хорошо. Ты у себя?

– Нет, я с Мэрил в Вашингтон-сквер. Мы позавтракали вместе.

В отличие от меня у Эбби был мобильный телефон, с которым она никогда не расставалась. Меня часто раздражало, когда она без умолку болтала по своему мобильнику или пускалась в долгие беседы с друзьями, не считаясь со временем суток. Теперь же в мире кино и шоу-бизнеса всякий, у кого нет мобильника, рискует прослыть динозавром или человеконенавистником.

– Во сколько ты ушла?

– Ты что, не видел моей записки?

Вытаращив глаза, я окинул взглядом квартиру, пока не заметил белый листок бумаги и авторучку рядом с ним на стеклянном столе в гостиной.

– Что ты, конечно, видел… Извини, я еще не до конца проснулся.

В трубке послышался ехидный смешок.

– Не сомневалась, что ты весь день проваляешься в кровати. Настоящий сурок!

Я хранил молчание. Мысленно я был в другом месте, еще под впечатлением от послания.

– Так вот: вчера вечером…

На какое-то мгновение я подумал, что она говорит о празднике. Затем вспомнил, что, несмотря на усталость и количество выпитого, мы нашли в себе силы, вернувшись, заняться любовью. В памяти всплыла наша кругосветка по квартире: вход, тахта, коридор, затем спальня… Однако даже приятных воспоминаний оказалось недостаточно, чтобы расшевелить меня.

– Мне бы хотелось, чтобы мы провели вечер вместе, – продолжила она.

– Хочешь куда-нибудь пойти?

– Не сегодня. Как ты смотришь на то, чтобы прийти ко мне? Я могла бы что-нибудь приготовить…

– Мы просто могли бы что-нибудь заказать…

– Нет, у меня настроение заниматься кулинарией. Мне до смерти хочется хоть немного почувствовать, что я у себя дома. Моя квартира стала похожа на фотографию из журнала интерьеров. Можно подумать, что здесь никто не живет.

– Согласен.

Эбби вела разговор в одиночестве. Я безуспешно попытался сосредоточиться на любимом создании, но мой разум теперь был лишь белым полотном, на котором крупными буквами было начертано имя: Уоллес Харрис.

– Ты мог бы приехать к восьми.

– Восемь. Превосходно.

Я смотрел на стойку в пятнах от кофе и скомканную грязную тряпку. Как бы мне хотелось, чтобы этот разговор закончился и у меня снова появилась бы возможность спокойно поразмышлять.

– Дэвид… я люблю тебя.

Я перестал дышать. Эти три слова буквально парализовали меня. Я был не в состоянии видеть в них простое утверждение или признание в любви: они звучали будто вопрос, требующий отклика: «А ты меня?»

Не помню точно, что я ответил. Скорее всего, едва прошептал что-то вроде: «я тоже», фразу, не дающую никому ничего.

Остаток дня я провел в своей квартире, слоняясь из угла в угол, раз двадцать усаживаясь за компьютер и столько же раз пройдясь по террасе. С самого верхнего этажа здания передо мной расстилалась панорама Гудзона и западных пригородов в сторону Нью-Джерси. Когда мне требовалось сделать небольшой перерыв, мне часто случалось провожать взглядом парусные суда, рассекающие воду до самого Аппер-Нью-Йорк-Бей, где баржи лениво поднимаются по течению реки. Для конца августа было ужасно жарко. Нередко после полудня столбик термометра поднимался до 32 градусов, но я все равно предпочитал, чтобы в квартире был воздух с улицы, а не кондиционированный, вызывающий у меня головные боли.

В шесть, готовясь к встрече с Эбби и всячески оттягивая этот момент, я вынул из платяного шкафа в спальне старую обувную коробку, которую не открывал многие годы. Усевшись на краю так и не застеленной кровати, я предпринял горестное путешествие в прошлое. Прошлое, с которым я не был по-настоящему знаком, но которое за сорок лет жизни, если можно так выразиться, меня не оставило.

* * *

Той ночью я почти не уснул и рассвет встретил на ногах. Вечер с Эбби прошел хорошо, но я, должно быть, показался ей отсутствующим и чем-то сильно занятым. О телефонном звонке Кроуфорда я ей ничего не сказал. Потому что не понимал, как ей об этом сказать. Потому что мне пришлось бы дать слишком много объяснений, а на это у меня сейчас не хватило бы храбрости. С Катбертом я поступил точно так же: было бы соблазнительно позвонить ему, но я тут же одернул себя: осознавая, что надо встретить это испытание одному. Эбби надеялась, что я останусь на ночь у нее, но я вернулся к себе, сославшись на завтрашнюю встречу рано утром. Не думаю, чтобы она мне поверила, но, так или иначе, воздержалась от какого-либо замечания. Перед тем как мы распрощались, она вручила мне подарок ко дню рождения, который не смогла отдать накануне: мобильник новейшей модели, в контакты которого заботливо вписала свой номер.

Этим утром я не занимался ничем особенным. Проглотив залпом три чашки кофе, я отправился немного прогуляться вдоль Гудзона в Риверсайд-парк, снова прокручивая в голове те же вопросы, что мучили меня накануне. Попытавшись переключить мысли на что-нибудь другое, я захватил с собой сценарий Катберта. Усевшись на скамейку рядом с каким-то стариком, увлеченно разгадывающим кроссворд, я просмотрел всего десяток страниц. Читая, я снова подумал о высказывании, услышанном от кого-то из киношников: «если это может быть записано или продумано, значит, может быть и экранизировано». У меня были сильные сомнения, что оно может быть применимо к этому сценарию, и я заранее жалел несчастного режиссера, которому предстоит превратить в кадры всю эту череду нелепостей.

Незадолго до полудня я сел в такси, чтобы ехать на свою встречу. Водитель – гаитянин с целой копной дредов – всю поездку последними словами ругал подыхающий кондиционер и теребил вентилятор, приклеенный к ветровому стеклу.

На входе в ресторан я произнес имя Сэмюэля Кроуфорда не без некоторого беспокойства. Над стойкой я заметил черно-белые фото Джека Кеннеди и Фрэнка Синатры. Хостес подвела меня прямо к столику, даже не сверившись со своей книгой заказов. Внутреннее убранство этого места было праздничным: стены покрыты огромными бесхитростными росписями, представляющими собой красочные морские пейзажи, как нельзя лучше соответствующие погоде этого августа. Кроуфорда я заметил еще издалека, так как он устроился в глубине зала, где еще не было других посетителей.

– Дэвид!

Меня удивило, что Кроуфорд окликнул меня по имени. Если не принимать во внимание эту мелочь, первое впечатление, которое он на меня произвел, была вызывающая удивление фамильярность. Все в его манере подняться с места, любезно протянуть руку, жизнерадостно поприветствовать меня представляло собой разительный контраст с оставленным им мне четким лаконичным посланием. Он вел себя со мной так, будто встретил друга, с которым виделся только недавно.

Кроуфорду, скорее всего, было лет 75, но живые подвижные черты его лица почти не были отмечены печатью старости. Глаза хитрые, хоть и с некоторым оттенком грусти. На почти лысом черепе топорщились разлохмаченные длинные белые пряди, которые придали бы ему облик человека, безразличного к своей внешности, если бы на нем не было очень элегантного белого льняного костюма.

Я уселся, повернувшись спиной к залу.

– Счастлив вас встретить. Честно говоря, я опасался, что вы не придете. Отдаю себе отчет, что послание, которое я вам оставил, было… скажем так… немного резким. Меня следует простить: я не особенно в ладах с телефоном.

– Признаться, я был удивлен вашим звонком.

Он не обратил внимания на мои слова.

– Надеюсь, вы любите французскую кухню.

Я согласно кивнул, исключительно из вежливости. Изнуряющая жара и желудок, который, казалось, закручивался в узел, отбивали всякий аппетит.

– Я очень люблю этот ресторан. У меня здесь, если можно так выразиться, свой личный столик. Вы знаете Францию?

– Мне знакома только Франция Трюффо и Годара[18]18
  Франсуа Ролан Трюффо (1932–1984) и Жан-Люк Годар (р. 1930) – французские кинорежиссеры, ярчайшие представители так называемой французской новой волны 1950–1960-х гг., направления, оказавшего огромное влияние на мировую киноэстетику.


[Закрыть]
.

– Хм… Новая волна. После войны я два года прожил в Париже. Я был корреспондентом в самых разных газетах – короткая карьера в журналистике, где я, впрочем, оказался достаточно одаренным. Это были чудесные годы, но сегодня мне кажется, что они из другой жизни… Жизнь проходит так быстро, Дэвид… Это самая большая банальность, которую только можно изречь, но в то же время именно из нее извлекаешь самый горестный опыт.

Подошел официант и протянул мне меню, прервав это странное экзистенциальное отступление. Сдержанный жест Кроуфорда побудил его принести мне стакан вина. Я не осмелился отказаться, даже учитывая, что вчера вечером немного перебрал и во время обеда предпочел бы остаться трезвым.

– Советую вам омара, запеченного в тесте, в нем я еще никогда не был разочарован.

Приняв заказ, официант удалился; некоторое время мы сидели, не обменявшись ни единым словом. Кроуфорд пристально смотрел на меня с настойчивостью, которая приводила в замешательство. Можно подумать, он пытался увидеть меня насквозь, просвечивая будто рентгеном.

– Вы не круглый год живете в Нью-Йорке, не так ли?

– Большинство времени я провожу в Лос-Анджелесе. Из-за работы, конечно. К тому же у меня там кое-кто из родственников. В общем-то, бабушка…

Вопреки моим ожиданиям или надеждам, этот намек не вызвал у него никакого отклика.

– Вы получили мой номер от мистера Сент-Луиса?

– Мистер Сент-Луис? – повторил он, подняв брови. – Нет, нет… Буду с вами откровенным, Дэвид: мистер Харрис очень ценит то, что вы делаете, и очень хотел бы, чтобы вы работали с ним над его будущим фильмом.

Единственная мысль, что Уоллес Харрис мог увидеть один из фильмов, к которым я писал сценарии, вызвала у меня дрожь, которая стала вдвое сильнее, едва до меня дошло, что он знает о моем существовании. Однако единственный вопрос, неотступно преследовавший меня, был следующим: знает ли он, кто я такой?

– Мы, конечно, еще всего лишь на подготовительном этапе, но Уоллес умеет отыскивать таланты. По моему скромному мнению, одна из отличительных черт гения – умение выбрать себе окружение.

Слово «гений» в отношении Харриса было настолько общим местом, что, на мой взгляд, прозвучало из уст Кроуфорда совершенно неестественно и чуточку снисходительно.

– Итак, он хочет, чтобы я написал для него сценарий… Серьезно?

Мой вопрос прозвучал глупо. Я не подозревал его в намерении пригласить меня на должность дворецкого.

– Точнее, чтобы вы помогли ему вдохнуть жизнь в идеи, которые у него в голове. Нечто вроде майевтики…[19]19
  Майевтика (греч.) – философский метод Сократа: формирование новых знаний при помощи наводящих вопросов, выведение знания из уже имеющегося у человека опыта, который тот не может самостоятельно обобщить; буквально же – родовспоможение.


[Закрыть]
Сейчас, очевидно, я не могу вдаваться в подробности, но Уоллесу необходима свежая кровь. Талантливый сценарист, который был бы не слишком зашоренным. Ваш «Дом молчания» действительно сногсшибательное произведение. Следующее также обращает на себя внимание, невзирая на то, что оно не получило такого же признания публики.

– Про признание еще мягко сказано. У критики, впрочем, тоже…

Покачав головой, Кроуфорд улыбнулся.

– Эта профессия состоит из взлетов и падений, Дэвид. Когда в 1950-м я встретил мистера Харриса, он только что закончил свой первый полнометражный фильм. Критические отзывы были просто омерзительны… да, именно так. Но списывать его со счетов было слишком рано. Харриса упрекали, что он отдает предпочтение технике в ущерб героям своей истории. В те времена никто не дал бы за него и доллара. Пять лет спустя «Путешествие в пустыню» принесло ему целую кучу наград, с ней он вошел в историю кинематографа. Все фильмы Уоллеса раскалывают критиков на два лагеря, вам это хорошо известно. Некоторые еще видят в нем только самозванца, маньериста, которого все переоценивают. Если у тебя нет толстой шкуры, не стоит браться за работу такого рода.

– Я не очень хорошо понял, какое отношение вы имеете к мистеру Харрису. Вы мне сказали, что являетесь его помощником?

Как я заметил, этот вопрос задел его.

– Я что, действительно употребил это слово? Лучше скажем так: я его очень старый друг, который иногда выступает в качестве посредника. Харрис просто ненавидит агентов. «Паразиты, – частенько говорит он, – которые приходят, только чтобы обжираться за счет рабочей скотины».

Я подумал, как бы хорошо посмеялся Катберт, если бы сейчас был с нами.

– Я всегда вносил свой скромный вклад в работу Уоллеса.

Мне показалась странной манера по очереди вставлять в каждую фразу «Уоллес» или «мистер Харрис»: можно подумать, что мой собеседник попеременно играет роль то друга, то сотрудника.

– Я помогал ему проводить кастинги, – продолжал он, – открывать молодые таланты. Я даже помогал в некоторых съемках. Мистер Харрис работает лишь с теми людьми, с которыми у него полнейшее доверие. С виду он настоящий тиран, но невозможно стать великим режиссером, не будучи немного… авторитарным. Вы знаете, что на съемках «Птиц» Типпи Хедрен подверглась настоящим преследованиям со стороны Хичкока? Она отказалась беспрекословно подчиняться, и тогда он приказал помощникам бросать на бедную женщину настоящих птиц, которые исцарапали ей лицо и тело. Для нее это даже закончилось больницей… Уверяю вас, это чистая правда! Мне об этом потом рассказали двое актеров, которые снимались в этом фильме. А Пекинпа? Тот еще тип… На съемках «Майора Данди» ему удалось побить своего рода рекорд – выставить всех, кто ему не повиновался, без шуток и выходного пособия. Между прочим, половину съемочной группы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное