Вадим Сухачевский.

Парад комедиантов



скачать книгу бесплатно

Быть может, действительно завтра он, благодаря своему Die grosse Zweekbestimmung, сумеет чем-то помочь Ордену, уже более двадцати лет после потери Мальты вынужденному скитаться по всей земле, а заодно сможет хоть немного приоткрыть завесу некоей огромной Тайны, его, фон Штраубе, с детства окружающей.

О, ради такого он готов был на что угодно – второй год мерзнуть в этой самой северной из столиц мира, где небо всегда настолько серое, что почти никогда не видно звезд, постигать этот странно звучащий язык и эти во многом непостижимые нравы, даже, подобно комедианту, бряцать завтра рыцарскими доспехами, как распорядился тот же граф Литта, ради такого он был готов.

Завтра состоится долгожданная аудиенция, которую им даст император этой необъятной страны. И он, фон Штраубе, закованный в латы, должен будет, припав на одно колено, произнести те слова, что долго выучивал и не раз повторял придирчивому комтуру: “Ваше императорское величество, все рыцарство Ордена с трепетом приветствует властелина, чья благословенная Богом страна…”

Как там дальше? Надо, пока свечу не погасил, еще раз перечитать, чтобы укрепилось за ночь.

Так фон Штраубе и поступил.

Оттого сон, который наконец стал его понемногу забирать, был томительный, без сновидений, заполненный лишь какими-то смутными предощущениями, в которые то и дело вкраплялись эти слова: “…чья благословенная Богом страна раскинулась меж всеми четырьмя великими океанами Земли во славу всему христианскому миру..”

Завтра… Что то будет завтра?..


[IV] Император, чья благословенная Богом страна… (etsetera, etsetera)

“Between four great oceans?!..66
  Меж четырех великих океанов?!.. (Англ.)


[Закрыть]
– сквозь опущенное забрало насмешничал рыцарь в черных доспехах, выгарцовывая у барьера на вороном коне. И, переходя на русский язык, с британской, однако, язвительностью прибавил: – Видимо, Индийский океан, брат мой, вы также включили в свои владения? Коли вы не осведомлены, смею вас заверить, между сим океаном и вашими владениями пролегает Индия, коя, позвольте вас просветить, пока что принадлежит…”

Это он, британский Георг, сколько бы он ни прятал лицо свое под черным забралом!

Довольно же слов! Копья наперевес! Пускай рыцарская удача рассудит, кто прав!

Понеслись!.. Под НИМ – конь белый, белее снега. И доспехи ЕГО серебряные разбрызгивают солнечный свет. И летит ОН на черного Георга Британского как на крыльях, подобно Божьему архангелу Михаилу. Недаром же имя этого архангела-воина носит и рыцарский замок ЕГО.

Сшиблись с грохотом. И вот уже поверженный черный британец вьется по земле у ЕГО копья, как змей у копья святого Георгия.

Полная виктория!

Ну и как, помог вам ваш Parliament77
  Парламент (англ.)


[Закрыть]
, милорд? И где ваша Индия? Там ли вы ее, милорд, ищете – под копытами моего жеребца?.. О чем вы причитаете из-под копыт? Где ваш надменный тон? “Pity for me, emperor! I ask of mercy!88
  Сжальтесь надо мной, император! Прошу пощады! (Англ.)


[Закрыть]
” – ах, вот о чем вы теперь!..

…Что это, однако, что?.. Померкло солнце, тьма окутала ристалище, тугая, тесная тьма. И как тогда, годы и годы назад, шаги кого-то огромного впереди, с кем не разминуться в этой тесноте.

Он тяжело ступает навтречу, а ты, уже не великий ТЫ, а совсем крохотный ты, сжимаешься в необъяснимом ужасе, чтобы сделаться еще меньше и незаметней.

Однако ОН, СТУПАЮЩИЙ, останавливается рядом с букашечным тобою и произносит голосом… О, ты никогда не слышал его, но ты, как и тогда, узнаёшь его по голосу… “Бедный Павел, бедный, бедный князь!..” – печально произносит ОН, твой могучий прадед, и проходит сквозь эту тьму мимо, обращая стоячий воздух в ветер колыханием своего плаща.

О чем он, великий прадед? Но ты, как и тогда, не спросишь, голос твой слишком слаб для этого. Только плащ впереди полощется на ветру, как военный стяг…

…Как всегда при этом видении, в последнее время повторявшемся все чаще, император, не успев до конца пробудиться, вскочил на постели во весь рост и прижался к холодной стене, словно бы пропуская мимо себя могучую тень. Полное пробуждение настало позже. И тогда он, вновь улегшись под пуховую перину, стал раздумывать о мрачных пророчествах, уже давно клубившихся вокруг него.

Кому это вздумалось (нынче и не вспомнишь) явить к нему прорицателя по имени Авель? А тот возьми да и напророчь, что-де царствовать тебе общим счетом четыре года, четыре месяца и четыре дня. Император был крепок здоровьем, и никакая хворь не могла бы свести его в могилу за столь короткий срок. Что же разумел дурак Авель?

Да ясно же чту! То самое, за что и гнить ему, дураку, в остроге до скончания века…

А прежде Авеля кликуши какие-то пели ему недоброе: в пень? том вроде как царствия лишали. Но то давно уж было, еще в гатчинское бытие. Не иначе как матушка расстаралась их к нему подослать.

Ну а это, вчерашнее, и ни к чьему умыслу не пристегнешь. Супруги, Марии Федоровны развлечение – гадательная книга царя Соломона. На страницу шарик из хлебного мякиша кидаешь – он и указует грядущее. Забава, не более. Вот и он давеча позабавиться возрешил. Да только забава получилась невеселая. Шарик покатался немного и уткнулся в ответ, самый из всех короткий. Всего-то в нем три цифры и было: 444. Три четверки. Неужто те самые Авелем отмеренные четыре года, четыре месяца и четыре дня?

Книгу бесовскую повелел тотчас спалить в камине, дабы государыня дуростям более не предавалась, однако же запало в душу, до сего часа не унять.

Хотя вообще-то император благоговел перед тайнами. Но не пред такими же! Нет – перед истинными, великими, перед самыми непостижимыми тайнами бытия, какие дуракам, наподобие Авеля, и не грезились, перед мистическими тайнами алхимии и кабалистики, перед умеющими себя охранять тайнами древних веков…

Лишь тут он вспомнил о завтрашней аудиенции и мысленно одобрил себя за то, что дал согласие на нее.

Мальтийский орден святого Иоанна Иерусалимского – это вам не лапотник Авель, возомнивший себя провидцем; это само средоточие тайн, овеянных веками. Слышал он, что и тайны уничтоженных в давние времена тамплиеров также перекочевали туда, на Мальту.

И вот ныне этот орден после происшедшей там, на Мальте, le r?volution (Боже! и туда добралась!) покорно просит приютить его на брегах Невы. Да не просто приютить, а еще и возглавить! Что ж, орден славный, прошедший через крестовые походы, ничем не замаравший рыцарскую честь. И не приютить его было бы не по-рыцарски.

Католический, правда, орден-то, и возглавлять его православному государю – оно, быть может, как-то…

Но ведь и то сказать: не языческий орден – христианский. И всем католическим государям будет в пику, что праведный орден обрел пристанище не в их владениях, а на сей угодной Богу земле.

Что еще хорошо – это как мудро решили вместе с Ростопчиным обставить сию аудиенцию. Так, чтобы митрополиты не роптали между собой. Вроде как никакой такой аудиенции – случайно забрели странствующие по свету рыцари, такое вот Божие провидение; отчего ж в таком случае государю-рыцарю их и не принять?..

А “гроссмейстер Мальтийского ордена” и в титуловании весьма недурно звучит. Император к сорока девяти своим титулам мысленно приставил и этот – выходило нехудо, очень даже не худо…

Мысли об этом настолько ублагостили его после давешнего наваждения, что снова потянуло в сон, и Морфей не замедлился, начал вязать своими путами, попавши в кои, уже не различаешь, где сон, где явь.

Вот он, австрийский Франц Третий… Миг назад лишь едва-едва подумалось о нем – и вот он уже, поглаживая эфес шпаги, стоит, вызывающе ухмыляется.

А вы не ухмыляйтесь, венский братец! Или на ухмылки вы только храбры? Коли угодно – шпаги наголо! Jetzt werden wir vom Degen Ihre Backenbдrte schneiden!99
  Сейчас мы подстрижем шпагой ваши бакенбарды! (Нем.)


[Закрыть]

И что за стойка-то у вас? Кто так, право же, держит шпагу? Перед вами не шенбрунский щеголь и не какой-нибудь провинциальный бретер, перед вами истинный рыцарь, император величайшей в мире империи. Вдобавок – позвольте вас просветить – великий магистр древнего рыцарского ордена святого Иоанна Иерусалимского – вот, в конце концов, кто перед вами, Der цsterreichische Esel mit der Krone auf dem Kopf1010
  Австрийский осел с короной на голове (нем.)


[Закрыть]
!

Ну же! Ну! И не до первой крови, а до полной виктории! Осторожничать не в моем нраве!.. Отступаете? А мы вот так! Вот так! Вот так!..


[V] Отец Иероним, старейший рыцарь, а также иерей и хранитель тайн Ордена, 90 лет

Когда глаза твои слепы, то ночь предпочтительнее дня, ибо ночная тишь избавляет разум от мирской суеты, делает его не подвластным никому, кроме Господа. И чувство такое, будто на эти часы, пока укатывается на покой дневное светило, прозревают бельма твои.

Слеп он, дважды слеп был нынешним днем, отец Иероним, когда комтур Литта обволакивал словесами, а сам он, старейший из рыцарей, столько повидавший на своем веку, покуда был зряч, не сразу за теми речами распознал мирское, суетное, ведущее к спасению лишь бренной плоти Ордена, но никак не духа его.

Да, благословенная Мальта потеряна для них, и похоже, что потеряна навсегда, – тут комтур, пожалуй, прав. Иссякла с веками плотская мощь Ордена, позатупились мечи, и когда четверть века назад мальтийские смерды поднялась против орденской власти, недостало у монахов-рыцарей силы укротить их, как не раз укрощали встарь. Зачах Орден, как зачахло все славное, рыцарское в мире.

Ныне же, когда богопроклятый Бонапарт покорил Мальту, и вовсе любые надежды возвернуться туда потеряны – скольких монархов сломил корсиканский выскочка, и армия у него в сотни тысяч штыков, – нет, с острова его не сбросить своими маломощными силами. Даже если остальные государи, соединясь, корсиканцу хребет и сломают – Англия тут как тут: давно уже к Мальте подбирается, рядом с островом огромный флот наготове держит со своим полузрячим флотоводцем Нельсоном во главе.

Остались бездомными, без иной, кроме неба, крыши над головой, в том Литту, безусловно, не оспоришь.

Вот когда и вступить бы ему, отцу Иерониму, пережившему трех орденских магистров, вот когда и вступить бы ему в разговор по праву своего старшинства. Небо, де, и есть самый Богом данный кров для истинного монаха-рыцаря. Никакой мирской кров не способен поддержать искру Божию, если она теплится в сердцах.

И уж вручать жезл магистра в обмен на какие бы то ни было земные блага мирскому монарху, к тому же исповедующему иную веру – в том едва ли, брат Литта, святой Иоанн Иерусалимский, чьим именем вы так часто клянетесь, – ах, едва он бы в том вас поддержал!

А Тайну Ордена, величайшую из орденских тайн – ее вы тоже намереваетесь передать вместе с жезлом? Тайну, сохранять кою в неприкосновенности – быть может, важнейшее, что Ордену и осталось в его земной миссии!

Намеревается – похоже на то. Не зря же молодого рыцаря фон Штраубе, оберегаемого Орденом истинного деспозина1111
  Деспозины – согласно некоторым апокрифам, прямые потомки рода Давидова, а также самого Иисуса Христа. Подробнее см. в романе В.Сухачевского “666” из серии “Тайна”.


[Закрыть]
, сюда призвал. Для чего как не для раскрытия Тайны сей он мог здесь понадобиться?

На завтра, да, не далее как на завтра назначили вы эту комедию, где намерены выставить нас ряжеными, брат Литта! И говорили вы об этом так, словно воистину действуете in nomine Domini1212
  Именем Господа (лат.)


[Закрыть]
.

И ты этому не воспротивился, старый слепой брат Иероним! Словно был не только слеп, но и глух. И завтра все твое старшинство будет в том, чтобы вести их за собой, слепому поводырю слепых!

Вот когда он, отец Иероним, был во сне: когда не воспротивился – будто сном ему сковало язык.

А сейчас, хоть и ночь уже, должно быть, подбирается к середине, – это не сон. Разве назовешь это сном – состояние, когда слышишь голоса, коих не различаешь в сутолоке дня? Вот они, эти небесные голоса, – уж не хор ли ангелов? Слушай же, слушай их, слепец!

Peccavisty!

Peccavisty!

Peccavisty!..1313
  – Ты согрешил!
  – Ты согрешил!
  – Ты согрешил!.. (Лат.)


[Закрыть]

И вслух отец Иероним отозвался на эти голоса из своей вечной тьмы:

– Sic, peccavi…1414
  Да, я согрешил… (Лат.)


[Закрыть]


[VI] Караульный Исидор Коростылев, лейб-гвардии Измайловского полка сержант, дворянский сын, 20 лет

“Грешите вы, батюшка, Исидор Гаврилович, – прихохатывала лекарская жена Марфа Мюллер, а сама, чай, не отодвигалась, даже еще потеснее ластилась к нему покатым плечиком. Но на словах иное: – Ох, грешите! Ну можно ль так? На вечор глядя – к чужой жене, когда супруг ее по лекарским делам отбыл в Царское? Грех вам, батюшка!.. А португальского портвейну отчего же не пьете?.. – И все плечиком его, плечиком… – Хотя после портвейну – да в караул… Но до караула часика два еще, небось?..”

…Как ни сладок был сей сон, однако при упоминании о карауле мигом выдернулся из него сержант Коростылев. Какие там “часика два”, когда он уже в карауле! И, стоя в том карауле, – надо ж! – спит с ружьем на плече! Да где! Перед самым дворцом!.. А все, видать, этот портвейн ее проклятущий португальский! Разморило!..

То, что у них с Мюллершей после портвейну было – оно, может, грех и не столь велик, не он, Коростылев, у ней такой первый, вся их рота, чай, перебывала; а вот уснуть в карауле с ружьем – то и не грех даже, а бесчестие! И всему полку бесчестие! Да тут просто и словами-то не обозначить, что это такое – в карауле уснуть!..

Оно, правда, в нынешние времена кому как выходит. Вон, прошлым годом (о том уже весь Санкт-Петербург знает) уснул тоже один караульный – неизвестно, с портвейну или так, с недосыпу. И надо же – его величество тут как тут: “Сгною! В Сибирь! Под шпицрутены!..”

А караульный-то, не будь дурак, на императора – штыком вперед: “Не подходи!.. Никак покудова не можете в Сибирь, ваше императорское!..” – “Это отчего ж не могу?” – “А оттого, ваше императорское, что, ежель караульный в карауле, никто его никуда не может, покудова не сменили, что по уставу лишь начальнику караула дозволительно… Там дальше – можно и в Сибирь. А покудова – назад! Не подходить!”

И никакой ему, шельме, Сибири, никаких шпицрутенов. “Ничего не скажу, устав и службу знает”, – только-то и молвил государь.

Сказывают, после случая того еще и в капралы высочайшим повелением произвели.

Но за того караульного, видать, даже не святые угодники на небесах молились, тут повыше бери. С иных и не за такие дела шкуру заживо спускали. Нет, ангел твой небесный, должно быть, воспомог тебе, Коростылев, уберег от беды, отогнал от тебя злокозненного Морфея.

Холодало однако же. Еще и октябрь не наступил, а морозцем прихватывало икры ног, не прикрытые кургузой шинелишкой. Хоть ветра не было – и то слава Богу. Потому величавая река спокойно несла свои черные воды, хотя была уже настолько полна ими, что вот-вот могла выйти из берегов.

“Как бы опять потопа не случилось, – подумал караульный Коростылев и не по уставу поднял воротник шинели – укрыть неживые от мороза уши. – Вполне может статься. Как раз и бывает по октябрю…”

…А Мюллерша знай пришептывала: “Ты ушки-то свои береги, Исидор Гаврилович, хорошенькие у тебя ушки – махонькие, точно у младенчика…” И дышала при этом жарко-жарко, и постанывала изредка. А уж грех, не грех – пускай там, в Святейшем Синоде, разбираются, если что прознают…

… только по щекам не надо, ваше императорское, при всем строе, а коли в капралы – так это с нашим превеликим, ваше императорское, и коли чего еще – так мы тоже с превеликим, хоть куда, хоть в самую Сибирь, не будите только, ваше императорское, жуть как Морфей проклятущий повязал…


А Нева вершок за вершком поднимала свои пока еще не спешные воды, словно тоже спала, во сне сама не ведая, пощадит она на сей раз этот холодный каменный град, своевольно разместившийся в ее болотистых владениях, или вздыбится всеми своими водами поутру и заберет его в себя вместе со всеми людьми, домами, дворцами, чтобы он уже в небытии вечно досматривал свои суетные сны.


Глава II

Приготовления.

Le d?fil? des com?diens1515
  Парад комедиантов (фр.)


[Закрыть]


Поутру, затемно, граф Литта, как и было договорено накануне, ожидал их у себя.

Первым явился молодой барон фон Штраубе, граф, однако, предложил дождаться остальных орденских братьев и более ни о чем говорить с ним до поры не стал, куда-то удалился, оставив его в одиночестве.

Фон Штраубе оглядел залу и сразу отметил бедность обстановки – довольно грубой работы стол, простые скамьи вместо кресел, канделябры всего на две-три свечи, чтобы лишних не жечь. Вообще-то граф Литта, несмотря на свой монашеский сан, любил жить в окружении роскоши, и потому в простоте этой залы фон Штраубе усмотрел не скаредность графа, а выверенный им замысел: тот явно желал показать монахам-рыцарям, в какой скудости пребывает Орден в сии далеко не лучшие для него времена.

Впрочем, то, что висело на стенах, составляло истинное богатство, но распознать его цену могли бы только люди, осведомленные в подобных вещах. Вроде бы заржавевшая железка – а в действительности меч Меровингов, его, фон Штраубе, далеких предков; этот меч – быть может, единственный сохранившийся на свете – редкость столь великая, что, пожалуй, уже и не имела цены.

А это кольчуга и шлем Людовика Святого – дар, принесенный монархом Ордену еще на Палестинской земле.

Ну а латы Ричарда Львиное Сердце многим ли дано было узреть из живущих ныне в этом мире?

А про этот позеленевший медный наконечник – кто бы знал, что он с копья самого царя Давида? Тоже привезенная из Палестины драгоценная реликвия Ордена.

И другие кольчуги, доспехи, шлемы – за всем этим история бранной славы и шествия христианства по земле.

Вывешено было напоказ (фон Штраубе и это сразу уразумел) тоже не зря: посвященным дулжно было напомнить о прошлых заслугах и могуществе столь почитаемого некогда во всем христианском мире Ордена.

На другой стене висели куда более сверкающие предметы оружия, однако воистину не все, что сверкает, с непременностью драгоценно. Всем этим начищенным до блеска кирасам, латам, палашам, наколенникам, барон знал, от силы лет сто пятьдесят, а то и меньше, так что скорее они бы подошли для украшения стен какого-нибудь трактира в рыцарском стиле, чем для гостиной комтура одного из древнейших рыцарских орденов.

– Сейчас все будут в сборе, – сказал граф Литта, спускаясь в залу по боковой лестнице – видимо, наблюдал за улицей с верхнего этажа.

И вправду, после его слов дверь открылась. Первым молча вступил отец Иероним. Лицо его было строго, спина пряма. Слишком пряма для девяностолетнего старца. И слишком непреклонно пряма для монаха, явившегося к самому высокому после магистра иерарху Ордена.

Тотчас вслед за ним появились орденские браться Жак и Пьер – они-то, видимо, и привезли отца Иеронима, иначе как бы нашел дорогу сюда слепец? Оба, войдя, приветствовали комтура какими-то завитушистыми поклонами, более пригодными для приветствия какого-нибудь высокого светского вельможи.

Граф Литта слегка покривился, но делать внушения им не стал, ибо тем временем отец Иероним наконец как-то нащупал своими бельмами и его, графа, и фон Штраубе. Барон всегда несколько робел под взглядом этих белых слепых глаз, казалось умевших смотреть в самую душу. На сей раз, однако, слепец лишь прошелся по нему бельмами, а вот на Литте их позадержал, и фон Штраубе почувствовал, что при этом даже комтура охватила робость, ибо так сурово не могут смотреть никакие зрячие глаза.

Явно приложив к тому усилие, граф отвел взгляд от этих бельм и сказал:

– Прошу рассаживаться, братья, времени у нас не много, а разговор предстоит важный.

Сам он первым уселся за стол и сделал знак братьям Пьеру и Жаку, чтобы те усадили отца Иеронима сбоку от него, но тот, отстранив их помощь, сам, точно зрячий, избрал для себя место, уселся напротив комтура и снова вперил в него свои бельма. Единственное, что смог сделать комтур, дабы защититься от них, это, изобразив тягостную муку головной боли, прикрыть глаза, как забралом, рукой. Между тем другою рукой он успел взять за плечо фон Штраубе и усадить его с собою рядом справа.

Братья Пьер и Жак, видя неудовольствие графа, робко уселись на скамью у левого края стола.

– Не стану говорить об известном, – сказал комтур, – о бедственном положении Ордена и о том, что надо любыми путями изыскивать меры для его спасения.

– Любыми? – раздался голос слепца. – Я стал слабо слышать. Вы сказали: “любыми”, не так ли, комтур? Я часом не ослышался?

– Нет, вы не ослышались, – с трудом пряча раздражение, отозвался Литта. – Именно так: любыми.

– Любыми угодными Господу, – произнес наставительным голосом слепец.

Рука графа была уже слабым прикрытием от этих пронзительных бельм. Литта убрал ее от лица и (правда, отведя глаза) возразил достаточно властно:

– Не станете же вы поучать меня, отец Иероним, что угодно Господу, а что ему не угодно. Во всяком случае Господу угодно сохранение Ордена – этого, надеюсь, никто здесь не станет оспоривать?

Поскольку надо же было куда-то смотреть, то, говоря это, граф сурово взглянул на братьев Пьера и Жака, отчего те вовсе сникли, ибо менее всего намеревались что-либо из произносимого тут оспоривать.

– А с тех пор, как наш магистр почил, – твердеющим голосом продолжал граф Литта, – принимать жизненно важные для Ордена решения выпало на мою долю. И решение мое таково. Поскольку сей христианский град гостеприимно приютил нас в наших земных скитаниях… А сие тоже не обошлось без воли Господа – полагаю, и на это никто не возразит, ибо ничто не творится без Его воли… Так вот, поскольку он нас приютил, то и быть отныне благословенному граду сему тем богоугодным прибежищем, в котором…

Глянув за окно, фон Штраубе на какой-то миг перестал его слушать. Там тьму, только что непроглядную, едва-едва начинал вспучивать угрюмо-серый рассвет. На благословенный, богоугодный Эдем места эти, в отличие от солнечной Мальты, не больно-то походили. Тоска была навсегда оставаться в здешних краях, к чему комтур явно и вел разговор.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное