Вадим Кучеренко.

Нежить



скачать книгу бесплатно

Предисловие,
где читатель узнает о давней вражде нежити к людям и знакомится с лешим Афанасием

 
Был бы лес, а леший будет…
Предки наши крепко знали:
Если кто о том забудет,
Выйдет из лесу едва ли.
 
 
Лешему одна забота —
День и ночь людей морочить,
Завести с пути в болото,
Смертный страх в душе упрочить,
 
 
Серым волком рыскать в поле,
Филином ночами ухать…
Леший сам в себе не волен,
Зло в крови лесного духа.
 
 
Но ему по нраву дело.
Со времен проклятья Евы
В нем вражду зажег умело
Соблазнитель юной девы.
 
 
Лешего судьба такая —
Не живет, не умирает.
Нежить он; душа простая
Людям не прощает рая.
 
 
Но в семье не без урода.
В дебрях Сихотэ-Алиня
Жил позор всего их рода,
Леший – сущая разиня.
 
 
Не космат, всегда опрятен,
Будто не в лесу он жил,
Быть пытался всем приятен,
Словно и не лешим был.
 
 
Днями пас он зайцев мирно,
Ночью лунной тихо пел,
И, с рожденья нравом смирный,
Ненавидеть не умел.
 
 
Век за веком коротая
В сумрачном своем лесу,
Леший жил, не понимая —
Кротость лешим не к лицу.
 
 
Оттого и слыл блаженным,
Никудышным – просто брось.
Леший, если он смиренный,
Со своим народом – врозь.
 
 
А ему и горя мало,
Что бесчестит грозный род.
Леший – он упрямый малый.
Афанасий тем и горд,
 
 
Что с лопастой дружбу водит
И с кикиморой прядет,
С полевыми хороводит
У костра ночь напролет.
 
 
Он шутя сносил презренье
Нежити округи той.
Леший чтит свое сужденье,
Мненье прочих – звук пустой.
 
 
Так и жил бы вечно, мнилось,
Поживал бы, как пришлось,
Но однажды приключилась
С ним беда. И началось…
 
 
Ведь обычно так бывает,
Что одна беда к другой,
Как снежинки, налипают
И грозят большой бедой.
 

Глава 1,
где старый леший Прошка задумывает украсть у Афанасия зайцев и отсылает его обманом в город

 
Средь леших мало пастухов.
Попробуй-ка, поспей за зайцем,
Когда он деру даст без слов,
А беглеца не тронь и пальцем!
 
 
Но Афанасий знал секрет,
Как управлять косой зверушкой.
Он стадо выводил чуть свет,
И то тучнело на опушке,
 
 
Пока сам Афанасий млел
Под солнца жаркими лучами,
Иль мастерил свой самострел,
Охотой балуясь ночами.
 
 
В то утро леший был рассеян.
Своей природе вопреки,
Забыть не мог, как был осмеян
Он на рассвете у реки.
 
 
Младые нагие шутовки
Его забрызгали водой,
Крича, что очень он неловкий,
И почему не с бородой?
 
 
Взыграла кровь… Но водяной,
Заслышав крик и смех не в пору,
Русалок всех прогнал домой
И помешал их разговору.
 
 
Но Афанасий все ж успел
С одной из дев перемигнуться.
И вот теперь понять хотел,
Чем мог ей леший приглянуться.
 
 
Русалки чарами сражен,
Забыл мечтатель наш о деле.
А потому не сразу он
Заметил филина на ели.
 
 
Тот затаился средь ветвей
И был на вид совсем как птица,
Вот только не было бровей
И словно опалил ресницы.
 
 
Каким ни слыл бы простаком
Наш леший, но не усомнился:
К нему в обличие таком
Далекий родственник явился.
 
 
Не филин был то – леший старый,
Своим дурным известный нравом.
Легко затеять мог он свару,
Когда не получал что даром.
 
 
А что мог Афанасий дать?
Ну, разве желудей в лукошко,
Иль стадо зайцев перегнать,
Когда бы было то у Прошки.
 
 
Ведь старый был беднее мыши,
Чужим добром лишь мог разжиться.
Затем и из лесу он вышел,
Чтоб парой зайцев поживиться.
 
 
Но Афанасий был сильнее,
Отнять рискни – так быть беде.
Пусть хил ты, Прошка, но умнее,
Так думал леший о себе.
 
 
Коварный план обдумав, тенью
Гость к Афанасию слетел.
Вернув свой облик, возмущенье
Изобразил и заскрипел:
 
 
– Как можешь быть ты безмятежным,
Ведь каждый леший на счету.
А может, стал ты слишком нежным,
И я напрасно речь веду?
 
 
Тогда беги, скрывайся в чаще,
И носа высунуть не смей.
Что из того, что все пропащим
Сочтут тебя, ведь жизнь ценней.
 
 
– Постой, за что меня ругаешь? —
Был Афанасий изумлен.
– И зайцев ты моих пугаешь,
Им портишь аппетит и сон.
 
 
– Кикимора, не леший ты.
А я еще не верил слухам!
О прялке все твои мечты…
– Эй, Прошка, враз получишь в ухо!
 
 
Наш Афанасий осерчал,
А Прошке лишь того и надо.
Обида, старый леший знал,
И черта выманит из ада.
 
 
– Бес в воду, а пузырья вверх, —
Ответствовал без страха Прошка.
– Ты ссоры ищешь, как на грех.
Подраться можно бы немножко,
 
 
Да только не затем я здесь,
Чтоб кровью орошать кусты.
Тебе принес дурную весть,
Так выслушай сначала ты,
 
 
А там решим, чем нам заняться,
Куда нам силушку девать.
Недаром лешим битвы снятся —
Пришла пора повоевать.
 
 
Был Прошка мастер завирать.
Любил он юным лешим спьяну
То быль, то небыль рассказать.
Вот и сейчас пустился рьяно:
 
 
– Лешак и водяной всегда
В согласии и мире жили.
Нам лес навек, ему вода —
На том когда-то порешили.
 
 
Раздора не было с тех пор
Меж лешими и водяными.
Блюли мы строго договор
И стали, почитай, родными,
 
 
Не чванясь тем, что ближе леших
Был водяной нечистой силе,
Нередко конных мы и пеших
Из леса в омут заводили,
 
 
И водяной их всех топил,
Тряся зеленой бородою.
А после гоголем ходил,
Всплыв колесом по-над водою.
 
 
Косматый весь, опутан тиной,
То выпью крикнет, то совой —
Утопленник бы сам картиной
Залюбовался, будь живой.
 
 
Теперь совсем другое дело.
Как будто беса подменили:
Ему оставили лишь тело,
А чести бесовской лишили.
 
 
Он леших вздумал обвинить:
Мол, милосердны те не в меру,
Готовы людям все простить
И перейти в чужую веру…
 
 
Нет в этом правды ни на грош,
Но верь мне, леших ждут напасти!
Ведь слово лживое как вошь
Свербит и разжигает страсти.
 
 
Недолго ждать нам – водяной
Всю нечисть ополчит на леших.
И в лес придет народ иной,
И будет вволю беса тешить.
 
 
А нам придется пасть геройски,
Или бежать всем в города.
Ведь, я скажу тебе по-свойски,
Не победим мы никогда.
 
 
Давно уже угас наш дух,
Нам зайцы белый свет затмили.
Был леший воин – стал пастух.
Прав водяной, мы все забыли.
 
 
Умолкнул Прошка, и слеза
Скатилась вниз по наглой роже.
Он пальцем обмакнул глаза,
Ведь плакать лешему негоже.
 
 
А Афанасий странно тих.
Он вракам всей душой поверил.
Казалось, даже лес затих,
И в страхе разбежались звери.
 
 
А вместо них из всех оврагов,
Из ям, берлог и буераков
Полезли полчища врагов,
Подобия кошмарных снов.
 
 
Бесплотные, стоят безмолвно
За каждым деревом и пнем,
Команды ожидая словно
Всех леших истребить огнем…
 
 
– Да не бывать такому ввек! —
Нахмурился он грозной тучей.
– Ужель храбрей нас человек?
И длань моя его могучей.
 
 
Но даже слабый род людской
Сражается с нечистой силой,
И та всей злобою мирской
Досель его не подкосила.
 
 
Я верю, сдюжим все и мы.
Ты прав, мы, лешие, забыли,
Что водяной – исчадье тьмы,
И потому с ним мирно жили.
 
 
Но нет изменнику прощенья.
Он хочет леса моего?
Жестоким будет отомщенье:
Из вод глубоких вон его!
 
 
А Прошка сам уже не рад.
Он, в раж войдя, наплел такого,
Что будь то не слова, а град,
Побил бы насмерть водяного.
 
 
Когда бы веская причина,
А то ведь зайцы в грех ввели…
«Эй, плачет по тебе осина, —
Подумал леший. – Не шали!»
 
 
– Где надобно умом раскинуть,
Там норовишь рубить сплеча.
Недолго лешему и сгинуть, —
Заметил Прошка, – сгоряча.
 
 
– Так посоветуй мне, приятель.
Я знаю, тертый ты калач!
– Видать, что водяной наш спятил.
Здесь знахарь нужен, не палач.
 
 
– Ведун?! – и Афанасий сник.

Ты сам здоров ли часом будешь?
Он в городе живет, старик…
– Ой, зверя ты во мне разбудишь!
 
 
Не посмотрю, что ты здоров,
А наломаю хворостины…
– Смотри, не потеряй портов.
Не лешачонок я – детина.
 
 
– Так я к тому и речь веду, —
Стучатся, слышишь? Так впусти! —
Рискнет кто на свою беду
Такого задержать в пути?
 
 
Куда там с Прошкою тягаться!
Словами с ним не совладать…
Но в страхе как тому признаться,
Кто ужас всем привык внушать?
 
 
Лукавил старый, знал и сам
Что урожденный дух лесной
Скитаться мог лишь по лесам,
А прочий мир пред ним стеной.
 
 
Как горожанину ужасен
Дремучий бор ночной порой,
Так город лешему опасен:
Где дом – ведь там и домовой.
 
 
Но не было такого сроду,
Чтоб леший с домовым дружил.
Чтил каждый и свою породу,
И тот удел, что получил.
 
 
И забредать в чужие веси
Чревато было карой злой…
Когда б все Афанасий взвесил,
Рискнул бы разве головой?!
 
 
Не то недолго леший думал,
Не то тем утром на беду
Он мир вдруг изменить задумал,
Но только он решил: «Иду!»
 
 
Свершилось! Прошка ликовал.
Одно лишь омрачало радость:
На смерть, возможно, посылал
Он Афанасия… Но жалость
 
 
Недолго лешего терзала.
Она исчезла без следа,
Едва о зайцах услыхала.
– А стадо как же? Вот беда!
 
 
То Афанасий вспомнил вдруг,
Что был с утра еще пастух.
– Как будто я тебе не друг, —
Изрек с обидой Прошка вслух.
 
 
– Не брошу зайцев я твоих,
И сберегу все стадо.
Тебя любя, люблю я их,
Тревожиться не надо.
 
 
Был взгляд его на диво чист,
Лишь в глубине туманен.
Так грязной кляксой белый лист
Бывает опоганен.
 
 
Но Афанасий вдаль глядел,
Не лешему в глаза.
Наивный малый скрыть хотел,
Что веки жгла слеза…
 
 
Он в дудку свистнул – зайцы вмиг
Сбежались на поляну.
Теснясь, подняли визг и крик
От сутолоки рьяной.
 
 
Там лапу отдавили, здесь
На ухо вдруг присели…
Казалось, лес кружится весь
В пушистой карусели.
 
 
Но Афанасий свистнул вновь,
И стихли зайцы сразу.
Привыкла заячья их кровь
Смиряться по приказу.
 
 
– Я ухожу, – так леший начал, —
Куда, зачем – вам ведать ни к чему.
Надеюсь, ждет меня удача.
А вы послушны будьте вот ему.
 
 
Любить он обещал вас. Правда, Прошка?
– Я их люблю не меньше, чем своих, —
Заверил тот. – Сюда иди, эй, крошка!
И ты, толстяк… Я обожаю их!
 
 
– Ее Малыш зовут, того – Обжора, —
Заметил леший, не сумев скрыть грусть.
– Так мы с тобой закончим здесь не скоро.
Давай мне дудку, сам я разберусь!
 
 
И дудку выхватил старик без лишних слов.
Устал уже скрывать он нрав свой вздорный.
Надул он щеки, дунул – звук был нов,
Но зайцы были, как всегда, дуде покорны…
 

Глава 2,
где леший Афанасий, отправившись в путь, встречается со своим старым другом полевым Никодимом

 
Хруст веток под ногами, птичий крик,
Овраг, поросший бешеной травою,
И плеск ручья, и грозный тигра рык,
Бредущего с охоты к водопою, —
 
 
Все это лес, и музыка его.
Всем жителям Земли она знакома.
Но горожанин не поймет в ней ничего,
А леший слышит зов родного дома.
 
 
Он дух лесной; и плоть от плоти леса,
Его глаза, и уши, и душа.
То он злодей, а то большой повеса,
Но чаще тень, что стороной прошла.
 
 
Нетрудно встретить лешего в лесу:
Окликни лишь, да разглядеть сумей —
Быть может, встанешь с ним лицом к лицу,
Но не рассмотришь черт среди ветвей…
 
 
Но лес ревнив, и нежить это знает.
Непросто даже лешему порой
Из чащи выйти; та не отпускает,
Встав на пути зеленою стеной.
 
 
Огонь и тот, устав, стихает скоро.
Никто другой не проживет и дня,
Смирится в ожиданье приговора,
Познав все ужасы лесного бытия.
 
 
Но Афанасий лесу был родной,
Его пугать – нелепая затея.
Шел налегке, с котомкой за спиной,
Мечтами с каждым шагом богатея.
 
 
Не близок путь, и чем себя занять?
Не все же морокуше подпевать.
А мыслям волю дай – и не унять.
О ведуне он начал вспоминать.
 
 
Еще не позабылось это время —
В леса ведун пришел и жил средь них.
Он с нежитью делил проклятья бремя,
Приняв обычаи и все повадки их.
 
 
Лечил от сглаза, отводил заклятья,
На Ерофея бешенство снимал,
А на русальнице рядил шутовок в платья,
Чтоб их нагими леший не видал.
 
 
Ни то ни се он был, ни друг, ни враг.
Не человек уже как будто – и не бес.
Он для житья облюбовал овраг
И жил отшельником, не покидая лес.
 
 
Не то чтоб ведуна в лесу любили —
Как был чужак, так и остался им, —
Но до поры и ненависть таили,
Ему платя презрением своим.
 
 
Все изменилось сразу, лишь узнали —
Ведун с ведьмачкою сошелся и живет.
Кикиморы – и те тут возроптали:
«Позор на наши головы падет!»
 
 
Он из людей, она – иного рода,
Меж ними пропасть пролегла навек.
Недопустимо честь пятнать породы.
Нечистой силе ненавистен человек.
 
 
Судили их, и ведуна изгнали.
Что с ведьмой стало, леший плохо знал.
Слыхал он только, как в лесу болтали:
Мол, в родах умерла, а плод – гидроцефал.
 
 
Но так ли это? Может быть, и врали,
Чтоб неповадно было нежити грешить.
Русалок взять – давно уж потеряли
Стыдливость девичью. И как ее внушить?..
 
 
– Помилуй беса царство князя тьмы! —
Ворвался в размышления вдруг голос. —
Забыл ты, видно, как любили мы
Срывать с русалок грудь прикрывший колос?
 
 
И что бы было, будь они стыдливы?
И где тогда ты лицемерье прятал?
Коровы, знаешь ли, с того и не бодливы,
Что их с быком в хлеву пастух сосватал.
 
 
– Эй, Никодим, как смел ко мне без спроса! —
Взъярился Афанасий, озираясь. —
Ну, берегись, я вытопчу все просо,
И будешь голодать всю зиму, каясь!
 
 
– Скрыть хочешь мысли – думай тише.
Вам, лешим, эта истина знакома?
Тебя, мой друг, слыхали даже мыши.
Ты все же в поле, Афанасий, а не дома.
 
 
И в самом деле, лес был за спиной,
А перед лешим простиралось поле.
Здесь даже воздух, грезилось, иной,
И с каждым вздохом опьянял он волей.
 
 
– Вы, лешие, в лесу совсем забыли,
Что в поле даже у травы есть уши.
– А вы бы, полевые, отучили
Свою траву чужие мысли слушать!
 
 
Был леший с полевым уж век знаком,
Немало в прошлом вместе почудили.
Слыл Никодим беззлобным чудаком,
Но за беспутство все его бранили.
 
 
Завечерело, и в лучах закатных
Сгустились тени, пали в чернозем —
И Никодим, приземистый, но статный,
Встал перед лешим в облике своем.
 
 
– Здоров будь, Афанасий, бес пропащий!
– Будь вечность жив и здрав, друг Никодим!
– С каким попутным ветром к нам из чащи? —
И полевой расцеловался с ним.
 
 
Но сей порыв смутил тотчас обоих,
Ведь не в чести у нежити такое.
И с малолетства приучают их,
Что бес тогда лишь бес, когда задумал злое.
 
 
– Как будто что-то мучает тебя, —
Молчание нарушил Никодим.
Спросил пытливо, ус свой теребя: —
Иль невзначай разжился ты чужим?
 
 
В котомке что – алмазы, самоцветы,
Сокровища подземного царя?
– Не смейся и оставь свои наветы!
– Так сам скажи, чтоб не гадал я зря.
 
 
Когда бы Афанасий мог признаться!
Но Прошке обещал о ведуне молчать.
А слово дал – так надобно держаться
И другу полуправду рассказать…
 
 
– Иду я в город, – начал он уныло, —
Давно хотел на мир людей взглянуть…
– Сдается, леший, жизнь тебе постыла,
Коль в лапы смерти свой направил путь.
 
 
Знал Афанасий сам, что Никодим был прав,
И он безумен был, решив леса покинуть.
Ведь города не место для забав,
Не мудрено в них лешему и сгинуть.
 
 
Есть здравый смысл, но есть еще гордыня.
И леший удила вдруг закусил.
Домой вернуться он не мог отныне:
Ну, как признать, что сильно он сглупил?!
 
 
– Все это бред кикиморы и слухи, —
Сказал и взгляд отвел, себя стыдясь.
– Не лгут, видать, одни лесные духи, —
Воскликнул Никодим, на лешего озлясь.
 
 
Они нахмурились; недолго и до ссоры.
Известно ведь – в себе не волен бес,
Нередко завершает дракой споры
И неизменно – криком до небес.
 
 
Закат окрасил тучи в цвет багряный,
Над полем ветер, как шакал, завыл…
Однако буря стихла, гром не грянул.
Никто о давней дружбе не забыл.
 
 
– Напомню я, чем города опасны, —
Вновь приступил к осаде Никодим.
– Но даже если доводы ужасны,
Предупреждаю – я неисправим!
 
 
– Ты выслушай сперва, там поглядим,
Кому из нас менять придется мнение. —
И заслонил собою солнце Никодим. —
Открой глаза и уши откровению!
 
 
Уселся леший поудобнее на кочку,
А полевой грозой навис над ним.
Решив поставить в этом деле точку,
Он был, как никогда, неумолим.
– Слово город – бесцветное слово,
Но ведь ужас, ты прав, не в словах.
В городах не живут даже совы,
Только люди живут в городах.
 
 
Обитатели каменных клеток
Дышат воздухом смрадным и ждут,
Что зима превратится вдруг в лето
И от бед их молитвы спасут.
 
 
Но живя в ожидании чуда,
Все погрязли в грехах, как в смоле.
Сотворили кумира из блуда,
Подменив бога им на Земле.
 
 
Лицемерные божии твари
Понастроили всюду церквей.
Но когда же молитвы спасали
От гнездящихся в душах чертей?
 
 
Город – та же зловонная яма.
Человек – узник низких страстей.
Я прошу тебя, друг мой упрямый,
Ты живи, как и жил, без затей!
 
 
И Никодим вздохнул устало.
Он красноречием блеснул,
Как другу доброму пристало.
Но леший, заскучав, зевнул.
 
 
– Прости, но я тебя не понял,
Чем город так опасен мне.
– Ты слушал или спал, засоня?
Погибнешь по своей вине.
 
 
– Я честно выслушал тебя,
Теперь давай все по порядку.
Превыше истину любя,
От сорняков прополем грядку.
 
 
Ты говоришь: слаб человек,
Владеют гнусные им страсти.
Нас, леших, уж который век
Леса спасают от напасти.
 
 
Мне морок не опасен сей,
Заразе этой неподвластен.
От плевел зерна ты отсей —
Порок над нежитью не властен.
 
 
– Готов поверить: леший нелюдим.
Но обречен, кто о церквах забудет.
– Не ангелы там служат, те же люди.
И что мне от молитв их грешных будет?
 
 
– Ты безрассуден, нечего и спорить, —
И Никодим в сердцах махнул рукой. —
Безумного с его безумьем сорить —
Что беса окроплять речной водой.
 
 
– Напрасный труд, с тобою я согласен.
Ты лучше мне советом помоги.
Один вопрос мне все-таки неясен:
Ждут в городе меня одни враги?
 
 
– Враги твои врагов – твои друзья.
Пусть даже враг он прежде был и твой.
– Загадки этой разгадать нельзя!
– Ответ простой: твой друг там – домовой.
 
 
– Мы во вражде ведь с давних пор!
– Да я о том и речь веду,
Что распри ваши – просто вздор.
Поймешь и сам, когда сведу.
 
 
– Ты хорошо знаком ли с ним?
– Товарищем мне верным слыл.
– Давно ли было, Никодим?
Возможно, он уже забыл.
 
 
– Забыть нельзя, ведь мы не раз
Вгоняли лошадь в мыло.
Хозяин после думал: сглаз,
Параличом разбило…
 
 
– Какая лошадь? Мы про город…
– Он на селе в те годы жил.
Ты помнишь? Был великий голод.
Бежал, кто мог. И Доможил…
 
 
На новом месте он обжился,
Ни человек, ни дух – наш брат.
И с жизнью в городе смирился,
Но злее стал с тех пор стократ.
 
 
Ему поклон мой передай,
Напомни о проказах,
Да будь приветлив – руку дай,
И сдружишься с ним сразу.
 
 
Вздохнул печально Никодим:
– Тебя я сам бы проводил,
Но, как и ты, неисправим —
Мне человек не угодил.
 
 
Но если попадешь в беду,
Подумай только, да сильней!
Я все забуду и приду.
Нет друга, верь, меня верней…
 
 
И полевой протяжно свистнул:
«Смотри, не попади в беду!»
Затем тихонечко он пискнул
И мышью скрылся в борозду.
 
 
А леший вновь один остался.
Кругом он глянул. Вечерело.
Туман по-над землею стлался,
И солнце в ночь упасть созрело;
 
 
Но медлило, лучом лаская
Холмы и впадины полей,
Прощальной лаской утомляя
Неистовой любви своей.
 
 
Травы высокой колыхание,
Цветок, а в нем пчела в работе,
И ветра страстное дыхание,
И птицы песнь на звонкой ноте —
 
 
Тем, кто живет, любовь ценя,
Все это было как признание,
Что поцелуй на склоне дня
Есть встречи новой обещание…
 
 
Но Афанасий не любил.
Сомненьями вовсю терзаясь,
Иных забот он полон был
И ими жил, не отвлекаясь.
 
 
«Пора и в путь», – подумал он,
На солнце пятен не заметив.
В любви был леший не силен,
Своей нигде пока не встретив.
 
 
За полем снова лес вставал,
А там гора горбы вздымала…
Но дух лесной не уставал,
Ему природа сил давала.
 
 
В краю безлюдном незачем таиться
И опасаться встречи с чужаками.
Мог Афанасий и росой напиться,
А закусить древесными грибами.
 
 
Но если б из людей увидел кто его —
Узрел бы мужика, каких немало
По свету бродит. В лешем ничего
От духа не было, на вид – обычный малый.
 
 
Легко весь день мог волком пробежать,
А ночью – филином или пугливой тенью.
Но не любил он облика менять,
Предубеждение оправдывая ленью.
 
 
Он шел в надежде, будто так и надо,
Весь леших род от тяжких бед спасти.
Собою жертвовал, не требуя награды,
Мечтая лишь до города дойти.
 
 
Мечтал – сбылось, и он дошел таки!
Не леший, а позор лесного рода.
…Нередко вот такие простаки
И остаются в памяти народа.
 

Глава 3,
где леший Афанасий приходит в город и в поисках знахаря встречается с домовыми

 
Лишь тот из нежити, кто не боится сглаза,
Увидев город, в ужас не придет:
Как будто зверь притих тысячеглазый
И, злобою терзаясь, жертву ждет.
 
 
Но из таких – ну, домовые разве,
Ведь не случайно в городах живут они.
А впору лешему и слепота, и язвы,
Когда кругом огни, огни… и вновь огни.
 
 
А воздух городской? Его нет гаже,
Опасен он для тела и души.
Не ядовит так газ болотный даже.
Будь осторожен, леший, не дыши!
 
 
Но за бедой беда идет опять —
И нос сочился, и глаза слезились.
Не будь упрям так, повернул бы вспять,
И долго бы потом кошмары снились.
 
 
…Так город лешего сразил,
Едва начался бой;
Он нежить страхом заразил.
И духом пал герой.
 
 
Едва живой в кустах лежал,
Пережидая день.
И потому лишь не сбежал,
Что выдала бы тень.
 
 
Но шли часы; чем ближе ночь,
Тем крепче духа дух.
И в полночь страх изгнал он прочь
И стал к сомненьям глух.
 
 
Он осторожно сделал шаг —
Не дрогнула земля,
И скрылся в подворотне враг,
Растерянно скуля.
 
 
И леший, осмелев, пошел…
Неведомо куда.
В лесу он быстро бы дошел,
А в городе – беда!
 
 
Один средь множества домов,
И улицы пусты.
Нет ни тропинок, ни следов…
Как лешие просты!
 
 
Ведь Афанасий думал как?
Мол, главное – дойти.
Ни разу не спросил, простак,
Где ведуна найти.
 
 
Лесною меркой мерил,
Считал, найдет и так.
В удачу слепо верил,
Как и любой чудак.
 
 
Но в городе удачи нет
Из леса чужаку.
И освещал уже рассвет
Дорогу лешаку,
 
 
Когда услышал он – петух
Вдруг солнцу гимн пропел.
Мерещится, подумал дух.
Но вновь тот захрипел…
 
 
– Откуда взялся здесь петух,
Ведь город – не село? —
Воскликнул Афанасий вслух,
А в мыслях: «Повезло!»
 
 
Ведь Никодим же говорил, —
И как он мог забыть! —
Селянин в прошлом Доможил…
А что? Все может быть!
 
 
Так леший – ночи не прошло, —
Всем лешим изменил.
Вражду он осудил как зло,
И домовых простил.
 
 
А Афанасий уж спешил,
Пока не смолк петух.
За домового все решил
Лесной и глупый дух.
 
 
Он с торной улицы свернул
И пробежал дворами,
Овраг глубокий обогнул
И свалку за домами.
 
 
И вот уже не разобрать,
Куда и занесло.
Домишек обветшалых рать…
Не город, не село.
 
 
На пустыре вразброд стоят
Замшелою ордой,
Как будто василиска взгляд
Настиг за чехардой;
 
 
По окна в землю все вросли,
Ограды – ни одной.
А лопухи так подросли,
Что дом спасали в зной.
 
 
Вот в этом царстве старины
И вековечной лени
И жил губитель тишины,
Любитель песнопений.
 
 
Петух на диво был красив
В цветастом оперении,
Но также дьявольски спесив,
Нуждаясь в поклонении.
 
 
Поверив, что окраска
Таланта признак есть,
Добавил черной краски
И падким стал на лесть.
 
 
Ее добыть пытаясь,
Вовсю он голосил
С утра, надеждой маясь
И не жалея сил.
 
 
Но слобода его
Сном праведника спала,
Не слыша ничего,
И солнце не вставало…
 
 
– Эй, птица, полно горло драть,
Изрядно послужил, —
И, приказав ему молчать,
Лешак врага нажил.
 
 
В лесу фазан – и тот постиг,
Что леший власть имеет.
Петух же разъярился вмиг:
С ним так никто не смеет!
 
 
Он гребень низко опустил
И растопырил перья.
«Кукареку» как клич пустил:
Мол, гляньте все на зверя!
 
 
Но Афанасий не сробел.
По клюву забияку
Он, размахнувшись, так огрел,
Что тот забыл про драку.
 
 
И, трусостью пятная честь,
Петух бежал позорно
В курятник, где взлелеял месть —
Мечтать ведь не зазорно…
 
 
А Афанасий, каясь,
Бранил себя за ссору,
Так драться зарекаясь,
Что и святому впору.
 
 
Замучить духа совесть не успела,
Терзаниям три крысы помешали.
Они с лихого возвращались дела
И, шум услышав, явно поспешали.
 
 
Но Афанасий крыс едва завидел,
Как в тот же миг о петухе забыл.
Он не оскал и мерзкий хвост увидел,
То домовой в крысиной шкуре был.
 
 
И сами крысы, недруга признав,
Все разом в голос злобно запищали.
С какой охотой бы, имея злобный нрав,
Они ему сейчас бока намяли!
 
 
Но осторожность удержала их.
Ведь домовой, увы, почти бессилен
Без старых добрых закутков своих,
А дух лесной под ясным небом – в силе.
 
 
И как им было с лешим поквитаться,
Пусть больше их, и проучить детину,
Когда пришлось бы на дороге драться,
От глаз досужих скрыв свою личину…
 
 
И вот пред лешим в космах встали трое:
Один седой, на вид совсем старик,
А по бокам моложе вдвое – строем,
И, в гнев себя вгоняя, сразу в крик:
 
 
– Ты кто таков, зачем сюда явился?
– А петуха почто обидел, лиходей?
– Не то, лешак, ты часом заблудился,
Как призрак бродишь посреди людей?
 
 
– Не разом всем, но каждому отвечу, —
Не дрогнул леший под огнем их глаз. —
Ведь сам искал я с домовыми встречу.
Мне Никодим рассказывал про вас!
 
 
– Так ты знаком с беспутным полевым? —
Спросил старик без тени интереса.
– И что за радость, дедушка, быть злым? —
Обиделся вдруг выходец из леса.
 
 
Он мог простить, когда его ругали,
Но за друзей всегда стоял горой.
– Ты доживешь до вечера едва ли,
Начав судить столь раннею порой!
 
 
– Ты Доможил, и Никодиму друг, —
Ответил Афанасий без запинки. —
И что бродить нам около да вкруг?
Я не затем шел в город из глубинки.
 
 
– Разумен, малый, ты не по летам, —
Съязвил старик. – Ужель в лесу родился?
– Позволь-ка, дедушка, я честь тебе воздам! —
И Афанасий в пояс поклонился.
 
 
(Он не забыл совета Никодима).
Поклон нежданный так растрогал Доможила,
Что по щеке его скользнула, невидима,
Слеза, за ней еще… И прошлое ожило.
 
 
И вспомнил старец враз и Никодима,
И дружбу старую, и старое село —
Все то, что было некогда любимо
И что, казалось, навсегда ушло.
 
 
Пусть не привыкли домовые плакать —
Ведь не всегда сентиментально зло, —
Но Доможил дождю позволил капать…
Лесному духу снова повезло.
 
 
Глаза омыв и память растревожив,
Был домовой радушно-суетлив.
Так долго жил он, сам себя стреножив,
Что, путы сняв, внезапно стал болтлив.
 
 
– Так Никодим, ты баешь, жив и здрав
И старика не позабыл доселе?
Тебя ко мне направив, был он прав.
Эй, молодцы, сегодня быть веселью!
 
 
Он оглянулся – спутники его,
Всегда во всем натурой злой ведомы,
Не скрыв неодобренья своего
Вновь крысами метнулись в щели дома.
 
 
И злобный писк окрестность огласил,
Из темных нор глаза вдруг засверкали —
Традиции нарушил Доможил,
И домовые в слободе восстали.
 
 
– Ужо я вас! – им старец пригрозил. —
Не сметь перечить, бесово отродье!
Моей руке еще достанет сил
Вернуть вам разум вопреки природе!
 
 
Но явно Доможил сконфужен был.
Сказал бы кто – и сам бы не поверил,
Что домовой о вековой вражде забыл
И лешему себя и дом свой вверил.
 
 
Он – дух домашний, леший – дух лесной.
Ведут собака с волком смертный бой.
И каждый платит дорогой ценой
За право быть всегда самим собой.
 
 
Чем дольше – тем сильней сомненье.
И Доможил уже себя бранил,
Что домовых испытывал терпенье,
Когда их с лешим помирить решил.
 
 
Был Доможил как ветер переменчив.
Бунт напугал его; он лешего винил,
Что тот своею лестью беззастенчивой
На безрассудство старика подбил.
 
 
Гордыня только старцу и мешала
Отречься от недавних клятв своих.
Дай леший повод – и пиши пропало:
Не миновать ему расправы домовых.
 
 
Но Афанасий был наивен, но не глуп.
Он видел все и вскоре догадался,
Что с виду лишь старик кряжист как дуб —
Внутри трухляв… Но страху не поддался.
 
 
– Спасибо, дедушка, тебе на добром слове, —
Сказал с улыбкой, – только не взыщи —
Не время пировать; расслышь тревогу в зове
И помоги мне – ведуна сыщи!
 
 
– А что искать, живет он недалече, —
Махнул устало Доможил рукой. —
Меж нами договор: он наших лечит,
Мы от людей его храним покой.
 
 
Так просто вышло; даже гром не грянул,
И леший не пустился в буйный пляс.
Но пошатнулся он, как будто пьяный,
И побледнел – ответ его потряс.
 
 
Не будь собой так занят Доможил —
Растерянность бы лешего отметил
И уж тогда дотошно расспросил…
Но не в себе он был и лишь заметил:
 
 
– Тот видишь дом? Тропинку в лебеде?
Дойдешь по ней, но солнца жди восхода.
Затем стучи, когда в большой беде…
И возвращайся к своему народу!
 
 
– Спасибо, дедушка! – и леший поклонился. —
Обидел чем – прошу меня простить…
Но домовой, сердито пискнув, скрылся —
Лишь хвост мелькнул, – не дав договорить.
 
 
А Афанасий будто потерялся —
То в небо он смотрел, то вкруг себя.
Он прежде даже черта не боялся,
Но к ведуну шел, страха не тая:
 
 
Тот был обижен нежитью когда-то,
И пожелай сейчас он отомстить,
То не было бы лучше кандидата…
(Как лешему себе да не польстить?!)
 
 
Чесал в затылке Афанасий долго,
Вздыхал и маялся, кляня весь белый свет.
Но пересилило в нем все же чувство долга,
И он пошел… Уж близился рассвет.
 
 
Недаром леший мести опасался —
Инстинкт и раньше выручал его, —
Он на заклятии безвременья попался.
Не позабыл ведун, как видно, ничего…
 
 
Вся слобода – домишек семь иль восемь,
Но леший шел и шел – и все не мог дойти.
Давно уже сменила лето осень…
Был тяжек каждый шаг в конце его пути!
 
 
Безвременье… Однажды время вдруг
Перестает струиться в бесконечность
И, искривившись, образует круг,
Где миг один как будто длится вечность.
 
 
Заклятие всесильно – смерть сама
Отступит, утомившись ожиданием.
И можно запросто тогда сойти с ума,
Коль колдовским не обладаешь знанием.
 
 
…Века он брел, от ужаса немея.
Но солнце лишь взошло за лешего спиной,
Он на крыльце стоял, в дверь постучать не смея…
– Входи же, – вдруг услышал, – гость лесной!
 


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2