Вячеслав Нескоромных.

Командор



скачать книгу бесплатно

Об авторе

Профессор Сибирского федерального университета, доктор технических наук, заведующий кафедрой института горного дела, геологии и геотехнологий и профессор кафедры бурения нефтяных и газовых скважин, Почетный работник высшего образования России, член-корр. РАЕН, Лауреат Премии Главы города Красноярска в области науки и образования, дважды Лауреат Всероссийского конкурса на лучшую научную книгу 2014 и 2016 г., Лауреат Международного литературного конкурса «Русский Гофман» и Всероссийского литературного кон-курса «Голос Севера», член Российского союза писателей.


Перво-наперво скажу, что родился я в Сибири, на Алтае в деревне Нижняя Суетка в октябре. Не знаю, откуда такое название, может от речки, что протекала через деревню. Спокойная мелкая речушка летом и достаточная бурная, суетливая, заливающая огороды и дворы в половодье. От того возможно и такое название, которое может в некоторой степени характеризовать и жителей деревни – спокойных работящих людей и шумно-речистых и даже драчливых забияк в дни празднований и всевозможных увеселений, когда вдруг обостряются междворовые и личностные отношения.

В этот ранний период взросления был я предоставлен часто самому себе и пропадал на этой речке. А зимой мы катались с её берегов на санях и лыжах, так как местность в тех местах ровная и горок совсем почти нет, а вот берега у реки местами высокие и крутые.

Вот так, ? на равнине – в Кулундинских степях я освоил азы горных лыж и катаюсь с тех пор много лет, и каждый раз, когда я спускаюсь по склону камчатских ли сопок, байкальских горок, гор Саянских или с иных каких склонов, я чувствую себя тем мальчишкой, у которого останавливается дыхание перед тем, как, оттолкнувшись кинуться вниз по склону, преодолевая неуверенность и даже страх.

Из этого увлечения вынес опыт, который стал характером – когда страшновато и ты в чем-то неуверен – шагни вперед, сгруппируйся, соберись и сделай бросок навстречу.

Помнится, как приходилось «выкрадывать» у брата в его отсутствие лыжи, поскольку своих не было, а испытать себя хотелось невероятно, и идти крадучись на речку, где стоя на краю кручи, пережить ужас и, ? восторг после удачного спуска. Хотелось сразу бежать и рассказать о своем, ну почти подвиге, но «криминальный» характер достижения делал его тайной…

В результате опыт эмоциональных ощущений позволил мне написать стихотворение, в котором мне кажется, отразилось верное моё ощущение данного опыта, ставшего частью меня самого.


Мой мир


Мой мир – это лыжи, снега, склон и лед.

Мой мир – это счастье, что дарит полет:

Врезается кант в ускользающий склон

Держу равновесье, меняю наклон.

Прогнулися лыжи – вираж так хорош!

Кометою снег – серебро ценой в грош.

Веду поворот – аккуратно черчу

На склоне, на белом я дуги кручу:

То склон прорезаю во всю ширину,

То галсов коротких тяну я струну.

Меняется ритм – неизменно одно

Я с лыжами вместе и мы заодно.

Бугор поднимает, ? кидает вперед

Меня приложило немного об лед.

Но я устоял, и я снова лечу,

И в эти мгновения мне все по плечу.


Помню, как зимой в лютый мороз порой бежал домой с прогулки, не чуя ног и рук, и бабушка моя Марфа Васильевна и пробабушка – мама деда Евдокия – добрейшие ко мне, спасали гуляку от обморожения, отогревая руки сначала в холодной воде, а потом отправляли на большую русскую печь, ? всегда теплую, такую спасительную.

Печь спасала от простуды, окончательно прогревая заледеневшее детское существо. Мороз ковал наш мальчишеский сибирский характер, демонстрируя неизменно свой непреклонный студеный нрав.

Вот написал про сибирский характер и задумался о том, что и правда раньше выделяли сибиряков среди прочих россиян за силу, здоровье и прямоту суждений. Спорно конечно это всё, так как, например, сильных людей достаточно и средней полосе России, и на севере, но в народе вот так – ни с того ни с чего не рождается то или иное определение.

Я вот помню, когда я приехал поступать в аспирантуру в Москву, в геологоразведочный институт, то столкнулся сначала с некоторым равнодушием-неприятием, а затем уже с возгласом почтенного профессора – «Кому, как ни вам учиться в аспирантуре! Сибиряки спасли Москву в 41 году!». Забавно это звучало после второй или третьей рюмки коньяка, выпитой профессором, но запомнилось. Ведь и то верно! Один мы народ, разместившийся на огромном континенте Евразия.

А вот думается мне по этому поводу, что конечно причина такого народного мнения о сибирском характере основана на способности к преодолению, прежде всего, тяжелых природных условий. Лютый мороз, который только жаром бани можно как-то уравновесить и вольница сибирская, основанная на просторах бескрайних и на том, что не был никогда сибирский люд крепостным, не убоявшись встать с насиженных поколениями мест и уйти на восток – в Сибирь, – всё это важно в формировании характера сибиряков. А ещё природа, – тайга бескрайняя, реки могучие, быстрые и такое суровое, завораживающее чудо как Байкал.

Конечно, много с тех пор водицы утекло и сибирский народ не тот уже, но что-то в нас осталось от прежних сибиряков. Пошире мы душой, пощедрее, и запас в нас есть генетического материала, который спокон веку копился в смешении народов на сибирской земле.

Дедушка мой – Иван Тихонович Андреев прошел всю войну от немца до японца старшиной артиллерии, побитый ранениями, отмечен несколькими медалями. После войны трудился в колхозе – был председателем, руководил столярным цехом, столярничал и плотничал. На всю жизнь сохранил военную выправку – галифе и хромовые сапоги, офицерскую портупею и часы на цепочке в нагрудном кармане пиджака. А еще для него была характерна ирония, простые безобидные шутки над внуком и бумажный кулек самых простых конфет по случаю.

Иногда с получки мы с дедом шли к магазину, и там он брал пол-литра водочки по цене 2 рубля 87 копеек, а мне сердешному доставались эти самые 13 копеек от трешки, на которые и покупались обычные конфеты-подушечки. Дед, ? такое бывало, с подвернувшимися друзьями «баловался» за разговорами водочкой, а я терся рядом, смакуя угощение. Чаще всего, не дождавшись дедушку, убегал по своим делам или домой, где ждали его уже с бабушкой. Дед порой, разгулявшись, приходил поздненько, и изрядно пошатываясь, но всегда опрятный и спокойно-доброжелательный.

А я, уже значительно позже, задумался о том, а почему принято в основном «соображать на троих» и, в конце концов, понял, что это рационально со всех сторон. Во-первых – не накладно. Скинулись по рублю и готово – бутылочка поллитровки и немного снеди на закуску, а во-вторых доза для каждого достаточная, то есть чтобы и не опьянеть сильно и в то же время хватало для расслабления, и в третьих – втроём-то получается самый душевный и правильный разговор, ибо если двое спорят, третий всегда может рассудить и засвидетельствовать, и в четвертых – уж если кто из компании опьянеет, да так, что ноги не идут, то всегда сподручнее его проводить до дому вдвоем.

Правда последний аргумент все же о ситуации, когда нашлись денежки и на вторую бутылочку, ибо свалить наших мужичкой первой поллитровкой просто не реально.

Пишу, а сегодня январь и вспомнилось по случаю В. Высоцкого:

« … А если водку гнать не из опилок, а что б нам было с пяти бутылок….».

И то верно…

С ростом цены на водочную продукцию расклад стоимости изменился, но в целом логика целесообразности «сообразим на троих» сохранилась.

Помнится что-то фрагментами о моих стариках, а в памяти образ больших и добрых людей, спокойных и умных, вечно занятых делами по дому. В усадьбе было за кем ухаживать: держали корову, поросят, уток, гусей и кур, подрастал в сарайке теленок. Во дворе жил в будке огромный пес, а в доме кошка. С некоторыми обитателями подворья устанавливались вполне не формальные отношения, ? например, с цепным псом, у которого в будке хватало места и для меня. А иногда заигравшись, мы вместе проводили время в его жилище. Пёс косился на не прошенного сожителя, но терпеливо уступал место и порой мы с ним сладко спали, в то время как меня напрасно искали по всему двору.

Домашнее зверье требовало ухода и определенного обхождения. Когда я малость подрос, на меня была возложена обязанность – забирать нашу корову вечером из стада, куда её отправляли рано утром. Эта была суровая и дисциплинирующая обязанность. Поэтому с коровой нашей я был близко знаком и ловко с ней управлялся. Однажды моя самонадеянность дала забавный результат. Думая, что я могу справиться теперь с любой коровой, коли уж я свою гоняю по деревне, решил однажды помочь нашей старенькой соседке загнать во двор её коровёнку – сноровистую такую «дурью башку», поскольку слыла она бодливой, а потому существовала в миру со спиленными кончиками рогов. Я же расхрабрившись, вооруженный хворостиной, лихо погнал строптивую соседку-корову по улице, однако пропустил её коварный выпад и оказался сначала на её рогах, а затем и в нашем огороде в картофельной ботве, чудесным образом перелетев через плетень. Травм значительных не случилось, только два синяка на том месте, которое в детстве чаще всего отвечает за опрометчивые поступки ребенка.

Так со мной случился первый опыт полёта, а второй не заставил себя ждать – во сне, среди ночи свалился с нашей русской печи и, даже не проснувшись, дедушкой был переложен уже на кровать. Утром дедушка повел меня в больницу, где меня осмотрели, но сказали, что, скорее всего в летчики я вполне сгожусь. Так закрепилось за мной, что буду я, видимо, то ли космонавтом, то ли летчиком, и это в некоторой мере отразилось на моей жизни.

Дед был рукастый, – из дерева мог сделать и мебель, и дом построить – таковых, построенных его руками, в деревне было не мало – многие помнили дедушку и за доброе слово, и кров над головой. А я вырос у него в им построенном доме, проводя время под верстаком в столярной мастерской. С этих пор запах свежих древесных стружек у меня устойчиво ассоциируется с образом моего дедушки и такого мужского нужного дела. И эта практически генетическая память дала плоды, – страшно люблю я возиться с деревом и лепить то ли мебель, то ли художественные вещички из березового или лиственничного капа. И теперь страшно горжусь, когда кто-то из родни скажет – ну ты как дедушка твой, такой же! И похож!

С бабушкой они родили шестерых детей – двух сыновей и дочек. Моя мама Лидия была рождена накануне войны. Я у мамы был первенец. Мама была юной красавицей, у которой как-то сразу очень не сложилась жизнь с моим отцом, и рос я у дедушки с бабушкой, которым благодарен и низко кланяюсь – до земли. С восьми лет я жил с отчимом Василием Тимофеевичем, чью фамилию и несу по жизни. После меня у мамы через девять лет появился брат Женя, а еще через десять – младший Олег.

Жизнь в деревне в семье дедушки была насыщена свободой и шалопайством, которое частенько заканчивалось неприглядными мальчишескими делами. То сад чей-то страдал, то огород от наших мальчишеских набегов. Живо помню историю нашего с двоюродным братом Вовкой позора. Вовка был значительно старше и втягивал меня постоянно в сомнительные дела. Одно из них состояло в том, что Вовка предложил слазить в сарай нашей тетки Евдокии (старшая сестра моей и Вовкиной мамы) за куриными яйцами, которые тогда принимали в магазине за деньги, ? что-то порядка 8 копеек за штуку. Сарай был закрыт и для проникновения Вовка выбрал оконце, через которое и забрался вовнутрь. Я же остался снаружи и, спрятавшись в ближних кустах, «прикрывал отход». Набрав яиц и сложив их за пазуху Вовка полез назад и, уже выбравшись наполовину, нацепился рубахою на гвоздь, а пытаясь отцепиться, повис вниз головой размахивая руками и истошно вопя. Яйца подавились и текли теперь неприятными желто-белыми разводами из-под рубахи, заливая Вовкино лицо. Из дома вышли тетка Евдокия и её муж Лукьян, а обнаружив Вовку, сняли несчастного с гвоздя и повели для расправы к его маме, тете Наде и отцу Куприяну, что жили рядом. Вовка, конечно, рассказал и о моем участии в «набеге», и дома уже воспитывал меня дедушка. Сказать, что воспитывал строго, не могу, но то, что было неловко очень – помню это хорошо. Помню, как досталось от деда ремнем (не сильно так), за то, что залез в заветный семейный сундук и, вытащив из него дедовы награды за войну – несколько медалей, две из них «За отвагу», отправился на улицу увешанный медалями. Медали эти потом дедушка собирал по дворам, в которых проживали мои друзья, «награжденные» моей щедрой рукой.

В школу я пошел уже взрослым – почти восьмилетним, так как первая попытка моего дедушки отвести меня в школу годом ранее не увенчалась успехом. Проблема для меня состояла в том, что три мои двоюродные сестры Галя, Тамара и Люда, будучи старше меня на несколько месяцев, дружно пошли в первый класс, а меня по младости брать в школе отказались. Дед, уважаемый на деревне человек, пошел к директору школы и имел с ним непродолжительный разговор, которого я не слышал, но услышал доводы деда уже после встречи с директором. Дед мне сказал:

– Давай парень, пока есть возможность, ? гуляй, а в школу еще успеешь.

Так и решилось.

Через год я пошел в школу, но это уже была большая городская школа в Барнауле, куда меня забрали накануне.

Жизнь моя в городе была короткой. Запомнилась трудным привыканием к большой городской школе и классу, в котором было не менее 30 учеников. Было ощущение потерянности в кварталах города, в огромной школе и безмерно большом классе.

Уже в ноябре мы с мамой уехали к отчиму на Камчатку, в дальний поселок у океана, с таким интересным названием – Крутоберегово. Эти крутые берега на три года стали местом жизни в условиях достаточно суровых, ? отчаянно пуржистых, ветреных, снежных, но подаривших массу впечатлений и опыта свободной, активной мальчишеской жизни. Лыжи, книги, рыбалка, дальние походы, зверье лесное и домашнее – вот те характерные приметы той жизни.

Но сам путь на Камчатку был достаточно долгим и полным впечатлений. Сначала мы летели из Барнаула в Новосибирск на небольшом самолете, типа ЛИ-2 и чуть было не опоздали на него, испытав стресс и от самого ожидания полета и отчаяния, которое возникает, когда куда-то безвозвратно опаздываешь. Потом был долгий полет на Ил-18 до Хабаровска и только потом до Петропавловска. Уже здесь, на полуострове мы надолго «осели» в гостинице, застигнутые ноябрьской непогодой, что для Камчатки самое обычное дело. Ожидая самолет более недели, мама приняла решение плыть до места, до поселка Усть-Камчатск на теплоходе, для которого низкая облачность и снег стеной не преграда. И я испытал все трудности морского перехода на судне по Тихому океану и эти впечатления незабываемы. Вот так состоялась встреча с новым местом нашего проживания и возмужания – с Камчаткой и Тихим океаном – морским Континентом со своими незаписанными, но высоко чтимыми законами жизни, который, если волнуется, то кажется, что даже стоя на берегу, испытываешь легкие волнение и проявления качки.

Жить у океана, ? это совсем иная жизнь в отличие от мест удаленных от него. Место, где живет человек, очень сильно влияет на формирование личности. Океан делает погоду на прилегающей территории крайне переменчивой и шквалистой, климат более дождливым, сырым и от того холодным и промозглым. Океан грозит жителям, населяющим его берега, штормами и циклонами. Океан всегда напоминает о себе, требуя уважения и безусловного учета его, ? океанского характера.

Стоя на берегу океана – этакого континента космического размаха, соприкасаешься со всем миром. Океан не знает границ, он необъятен и мало подвластен воле человека, а все что ему предлагает человек океан или прячет в своих глубинах или выбрасывает на берег как ненужный хлам. В связи с этим было интересно ходить по берегу и выискивать редкостные предметы, отвергнутые бушующим океаном. Это были обрывки сетей с разнообразными по форме, цвету и размеру поплавками. Поплавки были стеклянные бутылочного зеленого стекла, упакованные в сетку, пластмассовые – яркие оранжевые, с забавными ушами для веревки, или из пенопласта, нанизанные гирляндой на веревку. Встречались рыбацкие сети, изодранные штормами, с зелеными веревками и грузилами на них. Кроме сетей можно было найти всевозможные бутылочки и баночки с яркими надписями на английском языке, или забавными иероглифами. Было интересно изучать эти надписи, находить страну производителя и определять, что же было в той или иной банке.

Начитавшись о морских приключениях и узнав о бутылках с записками потерпевших крушение и отчаявшихся моряков, старательно рассматривали каждую бутылку, выброшенную на берег.

На берегу собирались обломки шлюпок. Понять, что это обломки плававших когда-то средств можно было по окраске, наличию металлических элементов. Порой находились и вполне целехонькие спасательные круги – найти такой было крайней удачей, а целый исправный круг удалось найти лишь однажды. Это был яркий оранжевый круг и на нем номер с латинскими буквами. Круг был большим и тяжелым, но бросить его было никак нельзя, а тащить до дому несколько километров просто невозможно. Круг был спрятан в прибрежных кустах и позже привезен отцом одного из друзей. У них он и хранился, вывешенный на стене веранды дома. Получилось здорово – нарядно и необычно, а дом стал немного напоминать корабль.

Берег океана был всегда завален морской капустой – длиннющие жесткие темно-зеленые ленты этого растения устилали берег, и эти ленты были как ленты телетайпа – сообщения океанского разума нам сухопутным жителям о самом, может быть, важном или даже самом сокровенном.

Всегда оживляли общение с океаном его жители – морские котики, сивучи. Подобно поплавкам они качались на волнах в прибрежной зоне, выставив лоснящиеся на свету черные головы. В определенных местах, часто прикрытых скалами, находились места их лежбищ. Можно было подолгу наблюдать жить этих забавных существ.

Иногда случалось удивительное! Что-то происходило в природе, сбивался привычный ритм, нарушалась закономерность и океан выбрасывал на берег своих обитателей. Может быть, океан так наказывал их за некоторые неблаговидные дела? Представьте себе, вдруг из океана с некоторой периодичностью несколько дней подряд на берег выбрасывается рыба. Я знаю теперь, что это могла быть селедка, или другая рыба, а на наш берег выбрасывалась мойва, или на камчатском наречии – рыба уёк. Рыбой были наполнены несущиеся к берегу волны, и они застилали черный песок бьющейся в истерике рыбной массой. В эти дни по прибрежным поселкам проходила мгновенно весть – «Уёк идет!» и все неленивые и моторизованные устремлялись на берег, где ждали заветный час, когда рыба снова подойдет к берегу и будет очередное рыбопредставление. Рыбу черпали сачками, сетями, снятыми куртками и даже штанами, если иных средств под рукой не оказывалось. Рыбой набивали мешки и делали длинные запасы вяленного, копченого или соленого уйка.

Рыбалка на Камчатке занимала много мальчишеского времени. Отлично помню свой первый добытый трофей – огромного кижуча с икрой, выловленного осенью на исходе нереста. Кижуч был добыт в устье одной из речушек с помощью обычных вил, с которыми ходили в это время на рыбалку. Это называлось – «колоть рыбу». Обычно промысел в это время заключался в том, чтобы высмотреть среди непрерывной «толпы» рыб именно самку и наколоть её вилами. Для этого можно было даже не заходить в воду и все сделать прямо с берега. Наколотая рыба вытаскивалась на берег и из неё извлекалась икра, а сама рыба бросалась на берегу. Вот такой незатейливый, и из-за обилия рыбы, коробящий расточительностью способ рыбалки был в ходу. Но мой кижуч, будучи первым, был достоин того, чтобы оказаться дома и мама могла видеть мой успех во всей его красе и огромном размере. Дотащить рыбу было непросто, но я это сделал, и вся семья угощалась перезрелой, в твердой оболочке, икрой и «лощавой» рыбой, то есть продуктами, по мнению здешних жителей уже непригодных к употреблению – ценилась более ранняя мягкая икра и рыба, еще с мало измененными биологически свойствами и вкусовыми качествами. А поздняя рыба, если и вылавливалась, то шла на прокорм животным.

Но я был горд, как может быть горд человек, впервые выполнивший сложную задачу и получив за неё хорошую оценку.

Поселок Крутоберегово располагался на берегу озера Нерпичьего, которое соединялось с океаном узкой протокою и, по сути, было лиманом –останцом океанского величия. Озеро было соленое и обширное. В нем водилась океанская рыба и ютились нерпы, утомленные океанскими штормами. Вокруг поселка вдоль озера простирались поля с кустиками здешних ягод – брусникой и шикшой, а в лесу можно было найти кусты жимолости и такую редкую ягоду – княженику, настолько вкусную и нежную и прихотливую, что собрать более чем литр было очень сложно. Княженика могла расти в таких уникальных условиях освещенности, что найдя её однажды в одном месте, трудно было обнаружить её снова в этом же месте на другой год, например, от того, что выросшая трава или кусты лишали полянку нужного уровня инсоляции.

А за озером возвышалась гряда гор с величественной Ключевской сопкою. Трогательно вспоминать, как мы мальцы, мечтали сходить к подножию этого величественного, самого высокого в Евразии вулкана, высота которого из-за активных геологических процессов меняется постоянно, но, тем не менее, это почти 5 км! До него, этого произведения Природы, было сотни три километров, но нам казалось – он рядом, только стоит озеро преодолеть и мы у цели. Как хорошо, что наши попытки перехода до вулкана заканчивались в паре-тройке километров от берега, так как лед, будучи крепким и ровным у берега в отдалении становился неровным, появлялись трещины, торосы и мы понимали быстро всю тщетность своих усилий.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное