Вячеслав Нескоромных.

Сны командора



скачать книгу бесплатно

Предисловие


История появления этой повести берет своё начало от ярких эмоций и впечатлений, полученных от восприятия выдающегося романтического литературно-музыкального произведения – рок-оперы композитора Алексея Рыбникова на стихи Андрея Вознесенского «Юнона и Авось», блистательно поставленной на сцене «Ленкома» Марком Захаровым почти сорок лет назад. Этот спектакль, сменив уже не однажды актерский состав, по-прежнему чрезвычайно успешен, а мелодии и слова из этого замечательного произведения стали воистину гимном любви.

В основе произведения необыкновенные по силе чувства любви юной знатной испанки Кончиты, проживающей в Калифорнии и отважного мореплавателя, русского графа Николая Резанова. Как всякая история о великой любви, эта история полна драматических мгновений и повествует о могучей силе истинного чувства: яркая, как вспышка молнии, вспыхнувшая любовь – трагизм мимолетного общения и быстрого, на пике чувства, расставания – опасный и долгий путь через океан ? трагическая гибель героя и бесконечное, длиною в жизнь, ожидание возвращения любимого.

История о силе и драматизме любви вполне сопоставима с таким великим произведением как драма В. Шекспира «Ромео и Джульетта».

Другим, уже вполне индивидуальным источником повествования является интерес к истории и увиденное, при посещении Знаменского женского монастыря в городе Иркутске, надгробие на могиле известного российского землепроходца и купца Григория Ивановича Шелихова – русского Колумба, открывшего Америку для России.

Этому надгробию уже более 200 лет, а значит и таков срок событиям, описанным в повести.

И ещё один важный источник повествования – замечательный памятник, установленный в 2007 году в городе Красноярске Николаю Петровичу Резанову, который подсказал всем малосведущим, что прототипом героя легендарного произведения – рок-оперы «Юнона и Авось» был реальный человек. Более того, – выяснилось, что Николай Резанов был женат на дочери Григория Шелихова Анне.

Еще большая интрига заключается в том, что памятник командору и камергеру Резанову, как следует из распоряжения городской администрации города Красноярска, установлен в честь 200-летия первой российской кругосветной морской экспедиции, руководителем которой он являлся.

Но причем здесь Николай Резанов, который мореплавателем не был и только часть пути в данном плавании провёл в качестве скорее пассажира, нежели активного участника экспедиции, руководителем которой был Иван Крузенштерн? И почему сухопутного чиновника камергера Резанова теперь стали называть Командором?

И вот когда все эти вопросы, события и личности выстроились в один смысловой ряд, возникло желание понять и разобраться в фактах, рассказать о тех далеких событиях и тех людях, которые в этих событиях участвовали.


ПРЕСИДИО САН-ФРАНЦИСКО. 1807 ГОД, ФЕВРАЛЬ


…На самом краю скалистого берега у пресидио* Сан-Франциско, возвышаясь над морем, стояла девушка. Юная и тонкая, с длинными черными распущенными и развивающимися на ветру локонами, тонкими чертами лица, в алом теплом палантине и черном платье свободного кроя, которое трепетало под порывами ветра, облегало стройный стан и ноги…

* Пресидио ? укрепленный населенный пункт.


Она молилась, сложив у груди тонкие руки и сцепив пальцы.

Её молитвы неслись над водами Тихого океана на запад вслед человеку, уплывшему более полугода назад.

Этот человек перевернул её жизнь, наметил иное будущее для неё, ? с ним она стала женщиной.

Он показал ей иные перспективы в далекой и снежной стране с красивым названием Россия. В этом имени ей слышалось величие далекой державы, свет рассвета и одновременно мягкого заката, ибо, когда солнце восходит на западных рубежах России, на востоке оно уже на закате.

А еще он говорил о Санкт-Петербурге, сверкающих снегах, замерзающих реках и прудах, об ослепительных залах дворцов, блестящих и шумных балах и маскарадах в этих залах, летящих по снежной дороге в вихре ледяной крупы санках, запряженных тройкой лошадей, дорожных бубенцах, силе, лихости местных мужчин, светлой и мощной красоте русских женщин. Он говорил о жизни в России под колокольный звон, о купании в проруби в крещенские морозы, Пасхе и таких забавных куличах, снежной бабе с носом из морковки. Николай забавно рассказывал о торжестве Масленицы и взятии штурмом снежного города, кулачных боях, о невероятно горячих, обжигающих пальцы на холоде блинах и проводах зимы, о шубах до пола, в которых зимней стужей жарко как на печи, величии Российского Императора, с которым он не только знаком, но и вполне дружен.

А далее, в его рассказах, простиралась Европа с её бесчисленными городами и королевскими приемами…

И где-то там у другого моря Испания – страна, которую покинул её отец и многие, ныне живущие здесь на новом континенте в этом благословенном месте, где тепло и удобно…, но так порой скучно, однообразно и мало надежд на какое-либо новое яркое событие и иную перспективу. А когда ты так молода и полна сил и надеж, жаждешь новых впечатлений, то манит всё, что спрятано за морем и горизонтом.

Этот неизведанный сложный и огромный мир воспринимался теперь как бабушкин сундук в младые годы, в котором так мало по-настоящему нужных ребенку, но столько увлекательных спрятано вещиц.

И теперь, в этот февральский день, как и другой иной ранее, она пришла на эту величественную скалу, чтобы с попутным ветром отправить ему, такому взрослому и серьезному человеку, свой привет, свою надежду и свою веру в то, что все свершится, как было задумано и решено. И чтобы он, такой необыкновенный, благополучно миновав неисчислимые пространства и временные сроки, снова был здесь, рядом с ней.

– Кончита! – раздалось рядом, и на тропе возникла фигура женщины, в которой угадывалась служанка.

– Мамочка послала за тобой. Пойдем, милая, тебя ждут, – продолжила женщина и, приобняв девушку за хрупкие плечи, увлекла за собой.


РУССКАЯ АМЕРИКА. ОСТРОВ СИТКА. 1807 ГОД, ФЕВРАЛЬ


…… А на другом берегу, самом краю Севера Америки, у темной скалы, у заледенелого, в эту февральскую пору, берега у русской крепости, стонала в отчаянии другая – совсем еще девочка. Обессиленная она сидела на земле у скалы и чертила на песке странные и сложные знаки, поднимая изредка к небу заплаканные темные, слегка раскосые глаза, отчаянно шептала одной только ей понятные слова-заклинания.

Она вспоминала сейчас, как её в разоренном колонистами поселке подобрал бородатый и, как показалось, огромный человек в меховой куртке с ружьем. Она укусила его за руку, и он сказал, усмехнувшись:

– Ах, сукина дочь! – и обхватив вокруг талии, легко подхватил и отнес в баркас.

Потом она оказалась в доме в крепости на берегу залива, где дичась, она долго не могла прийти в себя и наконец, приобщилась к ходу жизни, стала помогать по хозяйству, с интересом крутиться возле зеркала. Её не обижали, а хозяин все посмеивался, глядя на нее, нарядив в холщовую рубаху до пят и легкие кожаные туфли. Она подпоясалась своим кожаным ремешком колошанки и теперь бегала по дому быстро, быстро, успевая собрать все на своем пути, ? разбросанное кем-то, и одновременно опрокинуть то ведро, то посуду на столе. Это вызывало смех Баранова* и он, веселясь, баловал её, одаривая незатейливыми вещицами. Она привыкла жить в доме и была вполне довольна.

* Александр Баранов ? легендарный управляющий русской колонией в Америке.


Она вспоминала, как в её девичьей жизни появился он, прибывший на корабле ? высокий, взрослый и строгий мужчина. Она пробегала мимо него, когда он пришел к Баранову после приезда, и оказалась в его руках. Он смеялся, держал её за плечи и глядел прямо в глаза, и она вдруг поняла своим женским чутьем, что будет дальше.

Поговорив с Барановым, он забрал её к себе в дом, где она впервые узнала силу и тяжесть мужчины. Ей было и больно, и страшно, и в ней родилось томительное ожидание какой-то невзгоды и в то же время ощущение растущего счастья, которое вот-вот проявится и даст дышать легко, свободно и радостно. Но счастье не наступало, ласки были кратковременны и то, правда, ведь они даже не могли говорить, о чём либо, ? слов было так мало общих.

– Слоун! Слоун! – звал он её порой, и она бежала ему навстречу, стыдливо утыкалась ему в грудь лицом, сияя от радости. Подобно верной собачке она встречала его у порога, потупив глаза, ожидая теплого привета и ласки, помогала снять сапоги. И он был добр к ней. Она жила в тепле и была сыта. Он обнимал её холодными ночами и утолял свою страсть. Она так привыкла к нему, что, когда он уплыл на своем корабле надолго, она ждала его на скале, глядя в сторону моря, – туда, где скрылся из глаз его корабль.

И, о чудо! Она дождалась его.

Она кинулась ему навстречу прямо там у причала.

Она ошиблась. Ему это было не нужно, и он прошел мимо, не окинув её даже взглядом. А потом, побыв с ней недолго, он снова взошел на корабль и уплыл и, хотя он не говорил с ней об этом, она знала – надолго, а вскоре почувствовала – навсегда.

***

Две страдающие, исполненные надежд юные женские души, на краю далекого континента молили об одном – чтобы с ним все было хорошо, чтобы он жил и вернулся.

Разница была в том, что одной он обещал это сделать, а вторая, оставленная им, тяжко страдала, мучимая возникшими к первому её мужчине чувствами любви и привязанности.

***

А между тем в это же время.


БЛИЗ КРАСНОЯРСКА


Ветряный день на исходе февраля в этих суровых сибирских краях, вмещающих в себя однообразное холмистое лесное и болотистое пространство с множеством рек и ручейков, был в краткой своей середине. У переезда через одну из этих речушек показались возок-кибитка, и укутанные в шубы до глаз в косматых шапках два всадника на заиндевелых конях.

Во всадниках угадывался конвой.

Кони, измученные дорогой, устало перебирали ногами, перемешивая снежную крупу, выдуваемую ветром из-под копыт.

Всадники подремывали, склонив головы.

Путники двигались по дороге, отмеченной вешками-шестами, переметенной местами быстрыми ветрами. Ветры и снегопады, наводя неустанно первозданный порядок снежной равнины, зализывали тщательно следы коней и саней, стремившихся кто на восток, а кто на запад по необъятной Империи. Империя была столь велика, что пульс жизни в её отдельных территориях едва прощупывался и в жаркое лето, и совершенно почти замирал в зимнюю студеную безысходность.

Дорога эта видела многое: и бредущих в Небылое каторжников, путь для которых был так долог, что вмещал весомую часть жизни или забирал весь её остаток, выгоравший так быстро в этих пустынных местах; и увлеченных скачкой быстрых курьеров с государственной почтой на перекладных, чей полет через гущу тайги и смрад болот был неудержим и казалось стремителен; и всякой масти и вида повозок, обозов с вещами и товарами, почтовых кибиток; и лихих людей, бегущих от закона в зону ограниченной расстоянием государственности.

Дорога – артерия региона, слабо пульсировала, подавая изредка признаки жизни и оставляя приметы смерти, отметив на своем маршруте завершение жизненного пути тех или иных страдальцев покосившимися крестами и порой просто столбиками у едва приметных холмиков.

Снежная пустыня округ слабо вьющейся по окрестностям дороги оживлялась иногда птичьим гомоном и волками, курсирующих по своим тропам вдоль дороги и готовых в любую минуту прибрать павших от истощения сил лошаденку или несчастного путника.

На исходе февраля солнышко уже согревало ярко, но недолго в течение дня и надежда о будущем тепле вместе с этим зарождалась в душе всего живущего в этих необъятных далях к середине короткого дня и угасала с сумерками. Но в данный момент дул пронизывающий, стелящийся по низине вдоль русла реки хиус*.

*Хиус – резкий, зимний, стелящийся, холодный ветер.


Путникам предстояло переправиться через речку по надежному еще в эту пору льду. Повозка неторопливо и неказисто бочком соскользнула с косогора и покатилась сначала по руслу, а затем, кони, взяв короткий разбег, натужно поднялись по крутизне, вытягивая возок на противоположный берег. Следом направлялись и верховые. Конвой прытко проскочил русло и следом за возком взобрался на кручу берега.

Поднявшись на пригорок, возок вдруг резко накренился, потеряв твердь накатанной дороги, завалился набок и часть поклажи и человек, сидевший в нём, нелепо вывалились в снег. Не удержался на возке и кучер, успевший соскочить в глубокий снег, где и застрял, провалившись до пояса. Усталые кони тут же встали, встали и конники.

Всадники спешились и направились теперь к возку, ведя в поводе коней.

– Поднимай, барина! – крикнул кучер и продолжил:

– А то он дюже хворый, совсем слабый стал.

Всадники поспешили к вывалившемуся из возка человеку, который лежал на снегу раскинув руки и совершенно почти не двигался. Кучер, взяв под узду коня, потянул его за собой, заставляя идти, пытаясь вытащить возок из канавы.

Спешившиеся конвойные помогли подняться человеку, сидевшему ранее в возке, и повели его, поддерживая под руки к саням. Подвели и усадили, снова обложив всего до глаз огромной дохой. По всему было видно, что человек в санях был не здоров.

– Гони! Застынет барин! Совсем расхворался – весь в поту, жар видимо у него! ? прокричал один из всадников и возница, вскочив на козлы, погнал коня в направлении чернеющих впереди строений. Всадники скакали рядом. Однако строения оказались не жилыми, и пришлось гнать уставшего уже изрядно коня дальше и дальше к станции, что располагалась на окраине города.

Город этот был уездным Красноярском.

Путь был не близкий, до города нужно было еще верст сорок ехать, что могло занять порою весь день. Добрались уже затемно в пригородную деревню и, устроившись на постой, стали отогревать барина, так неудачно вывалившегося из опрокинувшегося возка. Переодели в чистое сухое бельё, дали выпить водки и, укрыв шубою, уложили на топчан у жаркой печи. Путника колотила дрожь, он заходился в кашле и забылся вскоре тяжелым сном. Во сне метался, обильно потел и в начинавшейся горячке сбрасывал с себя тяжелую овчину.

Его спутники и хозяин постоя, угрюмо при лучине сидели у стола, – ужинали скромной снедью, выпивали мутного самогона, и искоса поглядывая на барина, сокрушенно качали головами. Они не жалели его, но привычка к подчинению рождала наигранное сострадание, которое, впрочем, было лишь до тех пор, пока страдалец был влиятелен и мог постоять за себя.

– Вот, голова садовая. И стоило себя так утруждать, да мучить. Отлежался бы в Иркутске до полного выздоровления. Так нет…ехать нужно, дела ждут…Нужда прямо какая… Вот и доскакался…

– Теперь как дело повернется, а то придется в городе ждать, пока выздоровеет… и куда так торопится? ? вели беседу сопровождающий камергера Николая Резанова служивый из Иркутска и кучер – средних лет мужик, нанятый в услужение в Канске, где на ямской станции удалось получить свежих, вместо истрепанных дорогой, коней.

– Горяч, суетлив барин, все ему неймётся. Сказывают, из самой Америки едет? Откуда только силы берет. Но теперь, похоже, изрядно изломался. Не преставился бы, ? вторил служивому кучер, устало глядя на коптящую над столом лучину и косясь на больного.

–Да, из Америки барин едет. Миссию сполнял, да худо как-то справился видимо. Сказывали, спешит оправдаться в столице. В отчаянии возвращается…, а беда ? она не ходит одна ? поддержал разговор служивый.

–А кто он? Надысь говорили, командор скачет в столицу с депешею к самому императору. Что за командор такой? Морской начальник-офицер что ли?

– Да как будто нет. Сказывали масонского звания человек. Есть такой тайный орден при императоре.

– Тьфу, ты! Развелось их ноне…. Светские, воинские, дворянские, а теперь еще вот и масонские…, беда, однако….

– Да! Капризен барин. Давеча есть отказался – сказал – несвежее все. Шумел, ругался сильно, грозился упечь в ссылку. А куда дальше Сибири сошлет, только если в Америку. А, какое-такое зимой может быть несвежее? Все в заморозке держим.

– Да болен он, вот и вредничает. А так сказывают, пообтесался в походах дальних – непривередлив стал.

– Надо было бы его там еще, – у реки, переодеть в сухое-то… застудили, похоже барина, в снегу изваляли. Рубаха-то мокрая была, хоть выжимай, ? продолжил разговор хозяин двора.

– Ну, да что уж теперь… отлежится, небось, ? отреагировал служивый человек.

КАМЕРГЕР


Камергер двора его Императорского Величества Александра I, командор масонской ложи и кавалер орденов Российской Империи Николай Петрович Резанов был в пути последние несколько лет.

В июле 1803 года вместе с большою командою на двух судах, трехмачтовых шлюпах – «Надежда» и «Нева» он отправился в великую экспедицию, которая именовалась кругосветной – первой для России. Экспедиция имела цели государственного значения, как познавательного толка, так и для налаживания практического хозяйствования на самых дальних восточных рубежах Империи и установления отношений с Японией – ближайшим в том регионе соседом.

Пришло время показать миру, что Россия стала великой морской державой, способной на самые дальние плавания.

Флагманским кораблем служил более вместительный шлюп «Надежда» под командою капитан-лейтенанта Ивана Крузенштерна. Меньшим, но более ходким судном, – «Невой» командовал капитан-лейтенант Юрий Лисянский. Шлюп «Нева» был снаряжен на деньги Русско-Американской компании, «Надежда» профинансирована правительством. Несмотря на мирную задачу, поставленную перед экспедицией, корабли шли под воинским морским Андреевским флагом Российской Империи.

Ныне же на дворе был февраль, и уже надвигался март 1807 года, а значит уже скоро четыре года, как не знала покоя душа этого человека, меряя расстояния тысячами морских миль и сухопутных верст. Теперь его ждали в Томске, где приготовили дом меблированный с прислугой, экипаж с кучером, и это все за счет принимающих его чинов.

Чтили его в провинции и положению его кланялись.

Так было и в Якутске, и еще более в Иркутске, где знали его отца, служившего в суде, помнили и камергера еще с прошлого его посещения, когда около года провел он в этом губернском городе, где обрёл семью, благополучие и беспокойную программу на всю оставшуюся жизнь.

Ночь на постоялом дворе прошла неспокойно. Камергер Резанов впадал в забытье, метался во сне, обильно потел и казался уже совсем разболевшимся. Нужен был лекарь, которого можно было найти только в городе. По утру собрались, укутали посланника в доху и, погрузив в кибитку, поспешили в город, сопровождаемые ярким, но еще таким холодным в эту пору солнцем.

По пути следования спустились к Енисею, огромной снежной лентой, разгладившего окрестные холмы и раздвинувшего отвесные скалы, и уже по льду реки мимо речных косматых островов ходко побежали к городу, в направлении многочисленных с утра дымов из труб. Ближе к городу свернули в направлении центрального въезда с заставой, в сторону возвышающегося у стрелки на крутом берегу реки Вознесенского храма.

В городе, нестройно выстроенного вдоль реки, невдалеке от храма больного поместили в доме титулярного советника Г. О. Родюкова и позвали лекаря. Всклоченный старик с лицом усталым и озабоченным долгой и мало устроенной провинциальной жизнью слушал больного, прикладывая, то длинную трубку к косматому своему уху и груди больного, то постукивая тонкими желтоватыми пальцами по спине, то цокая языком, приникая к содрогающейся при кашле груди камергера.

Вердикт был прост и опасен – воспаление легких, и уже, похоже, чахотка.

–Все там скрипит и клокочет. Видимо давно уже застудился, да на ногах хворь тяжкую переносил. Теперь долгонько нужно будет выкарабкиваться, лежать в тепле и никаких сквозняков и прогулок ? подвел итог осмотра лекарь, оглядев критически домашних, сомневаясь в их способности дать покой и тепло больному. Затем выписал лекарства, дал наставления по их приему и приготовлению, и удалился, пообещав вернуться к вечеру.

Вот так, на диване, в чужом доме лежал и метался в бреду, стонал и фактически угасал человек с большими амбициями и устремлениями. Угасал человек не жадный, но познавший острую нужду, власть денег и их неверный нрав, охочий до титулов и не чуждый земным, обыденным и греховным радостям, честолюбивый, стремящийся всю жизнь удивить своими достижениями свет, доказать своё величие и продемонстрировать перед светом ревностное служение Отечеству.

И теперь, в завершении своего жизненного пути, Николай Резанов оказался в плену воспоминаний и мыслей о прожитом и нереализованном. Ему виделись сны, наполненные событиями его жизни, к нему приходили люди, всплывали забытые эпизоды и лица …………


ПУТЬ НА ПОЛЬЗУ


Поручик лейб-гвардии Измайловского полка Николай Резанов, полный сил и мужских амбиций, был горд службою в личной охране императрицы Екатерины Великой.

Будучи приписан к армейской службе в свои младые четырнадцать лет, Коля периодически появлялся в полку, занимаясь в основном домашним образованием под попечением маменьки. К семнадцати годкам, продемонстрировав статность и тактичность обхождения, Николай был переведен в гвардейцы в чине сержанта по протекции брата отца Ивана Гавриловича, достаточно влиятельного петербургского чиновника и сенатора.

Николай проявил с детства способности к гуманитарному образованию, а лучше всего ему давались иностранные языки, а еще танцы и манеры обхождения. Не отличаясь крепким характером и способностями к технике фехтования и стрельбе из пистолетов, Николай Резанов брал умением тактично общаться и быть посредником во всяческих острых спорах. Эти его способности дали ему возможность прославиться в качестве говорливого адвоката.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7