Вячеслав Малых.

Китайский дневник



скачать книгу бесплатно

Покинув, наконец, пределы города, я вошел в неухоженный лес, где субтропические растения, бледные и жалкие зимой, терялись в чаще сосновых ветвей. Тропа вела вверх, и вскоре я оказался на территории старого китайского кладбища, где ветхие каменные надгробия, обросшие серым лишайником, проглядывали сквозь заросли и унылой вереницей сползали по склону горы. В Китае всё сосуществует по соседству: туристическая тропа и кладбище, магистрали и грядки, чайные плантации и заводы, люди и домашний скот. В этой перенаселенной стране, кажется, совсем не осталось необжитых мест, но на поверку эта догадка оказывается неверна: здесь всегда можно найти уединенное местечко, потому что китайцы – великие коллективисты, они не ходят поодиночке и избегают безлюдных мест, поэтому их либо сразу очень много, либо совсем нет ни души. На горном кладбище в тот день не было людей, лишь у самого подножия я встретил небольшую группу пожилых китаянок, совершавших оздоровительный променад. Но на протяжении всего подъема я был один.

Тропа петляла между надгробий, порою сливалась с руслом пересохших горных ручьев, порой разветвлялась, но неумолимо вела наверх. Подъем был достаточно крутым, но из-за обилия корней и камней не очень сложным. Временами тропа расширялась и становилась лестницей, мощеной крупными бесформенными булыжниками, напоминавшими о том, что когда-то здесь проходил более популярный маршрут, утративший свое значение с появлением канатной дороги. Но ехать на подъемнике я счел неспортивным и дорогим способом, да и верхняя станция находилась на значительном удалении от того места, куда я планировал попасть сегодня до наступления ночи.

Вскоре под ногами стали попадаться первые пятна снега, мокрого и некрасивого. Потом пятна разрослись в целые полянки, а на ветвях деревьев и на траве заблестели тяжелые белые комочки. Между тем свет солнца, невидимого за плотной завесой облаков, становился всё тусклее, надвигались ранние январские сумерки. В пять вечера, когда в густом лесу стало темно, я добрался до первого молельного домика, каких множество в горах Цан. Покатая крыша домика была густо заснежена, на пороге образовался мокрый сугроб, а внутри, как в темной нише, виднелась облупленная статуя буддийской богини. Второй такой домик был жилищем для статуи воина. Было видно, что места эти посещаются не так часто: на полу скопился ворох сосновых игл, а огарки сандаловых свечек давно сгнили. Наконец, уже порядком уставший, я добрался до горного храма, от которого начиналась относительно пологая и ровная дорожка. Храм за оградой выделялся на окружающем черно-белом пространстве своими бордовыми мокрыми стенами, украшенными большим символом Инь-Ян, нарисованном на потрескавшейся штукатурке. Вход в сам храм, несмотря на выцветшую вывеску «Welcome», был заколочен на зиму, и я обошел его, следуя по тропинке, которая вела вдоль старинных стен.

Отдохнув у храма возле ниши с небольшой статуей толстого будая с приоткрытым в широкой плотоядной улыбке ртом, я двинулся дальше.

На потрескавшемся туристическом указателе, хранившем на себе следы всех стихий, я отыскал название нужного мне грота – типично-китайское: «Глаз Дракона».

До грота было около километра, и через некоторое время, в густых свинцовых сумерках, я добрался до поворота, ведущего к самой достопримечательности. На дороге, узкой и неровной, скопились кучки сырого снега, так что мои ботинки начали промокать, и я уже с нетерпением ждал, когда же, наконец, я доберусь до конечной точки – таинственного дома в горах. По пути пару раз встретились китайские туристы, спешившие к подъемнику, чтобы спуститься вниз. Посмотрев на часы, я решил, что до закрытия они уже не успеют и им придется воспользоваться моим пешим маршрутом. Было без пятнадцати семь, а подъемник работал до семи, но путь к нему был неблизким.

Проход к гроту был закрыт: между стволами кедров кто-то растянул колючую проволоку, старательно накидав на нее еловые ветви в неудачной попытке замаскировать это уродливое сооружение, портившее общее благообразие туристической тропы. Я пролез под проволокой и собрался уже двинуться вперед, но услышал рядом с собою голоса. Слабая надежда проскользнуть незамеченным растаяла, когда я понял, что меня уже засекли: двое встревоженных китайцев в видавших виды армейских ватниках направлялись ко мне. Один из них в момент моего появления чистил зубы, и от удивления так и остался стоять с щеткой во рту. Они быстро замахали мне руками, показывая, что проход закрыт и я должен вернуться на основную дорогу. Я спросил, почему закрыли проход, на что получил ответ: возле грота опасно, там лежит снег, можно поскользнуться и упасть. Такой ответ можно услышать, наверное, только в Китае, где торжествует излишняя, на мой взгляд, осторожность, граничащая с каким-то паническим страхом всего, что может представлять угрозу для здоровья туриста. Мне сразу вспомнились многочисленные вывески в других туристических местах возле полупересохших речек глубиной с фалангу пальца, предупреждавшие о том, что вода глубокая, можно упасть и утонуть… Тем не менее, было видно, что охранники настроились серьезно и просто так мне не пройти. Честно говоря, мне почему-то не очень хотелось посвящать их в истинные цели моего прибытия сюда: было какое-то подсознательное ощущение тайны, связанной с тем местом, куда я направляюсь. Эту тайну мне совсем не хотелось разглашать, хотя Манфу и не предостерегал меня от этого. Но делать было нечего. Вздохнув, я сообщил охранникам:

? Вообще-то я не собираюсь идти к Глазу Дракона, тем более на ночь глядя. Я иду в «Дом весеннего снега», меня пригласил Ван Юпин, он мой друг.

Фраза подействовала магическим образом: охранники сразу перестали махать руками и лопотать про опасности, коверкая своим неряшливым произношением слова мандаринского диалекта. Удивленно осмотрев меня с головы до ног, они переглянулись и, ни слова не говоря, дружно указали мне руками на мощеную булыжниками тропинку, ведущую мимо их сторожки в сосновую рощу. Я поблагодарил их и быстро зашагал в указанном направлении. Миновав сторожку и пройдя с полчаса по редкому сосновому лесу, я оказался в тростниковых зарослях, образовывавших по бокам от тропинки длинный коридор, где было настолько темно, что мне пришлось включить фонарик, и его луч своим резким светом на время ослепил меня.

Когда ко мне полностью вернулось зрение, я различил маленькие деревянные таблички, прикрепленные к тростниковым стеблям. На табличках были красиво выполненные надписи на разных языках, повторявшие, очевидно, одну и ту же фразу, переведенную на одной из табличек на русский язык: «Дует фиалковый ветер, и сквозь весенний снег прорастает поэзия». Звучало многообещающе, хотя что-нибудь в стиле «Инженерия – мать мироздания» меня воодушевило бы куда сильнее. Я неспешно двинулся вдоль тростниковых стен, обращая внимание на то, что под ногами, вмонтированный в цемент и окруженный некрасивыми булыжниками, то и дело попадался символ Инь-Ян, но не в виде круга, а в виде треугольника, причем черные и белые точки были заменены белой звездой и черным крестиком. Символика показалась мне достаточно прозрачной, и впервые я почувствовал укол тревоги: мне вовсе не хотелось заводить знакомство с сектантами-экуменистами или сторонниками движения «New Age». Но не возвращаться же назад! Я решил, что вряд ли эти люди вздумают принести меня в жертву своим богам, а опыт общения с сектантами не так мучителен, если они предоставляют питание и жилье.

Через несколько минут тростник начал редеть, и я услышал глухие голоса, доносившиеся сквозь шелест суховатых зимних стеблей. Впереди замаячил свет, но я пока не стал выключать фонарик, опасаясь оступиться. Голоса становились громче, говорили по-китайски (я различал характерное напевное звучание тонического языка), но слов разобрать было нельзя. Еще немного погодя, пройдя под старыми каменными вратами, оплетенными высохшими жилами летних вьюнов, я вышел на открытую местность. Передо мною был расчищенный от растительности и ухоженный дворик с круглым каменным столиком и сиденьями-бочонками. Посередине находилась овальная клумба, на которой возвышался небольшой сугроб, а за клумбой светились окна и дверной проём большого дома. В темноте рассмотреть что-либо отчетливо было сложно, но всё же я смог составить для себя общее впечатление об этом доме. Это был настоящий китайский терем, деревянный и изящный. Его этажи были украшены покатыми крышами-козырьками, покрытыми округлой черепицей, свет из окон давал возможность разглядеть резные ставни и красные занавески, а через открытую дверь виднелся просторный холл на первом этаже, по которому передвигались человеческие фигуры. Одна из них приблизилась к дверному проему и встала передо мною. Это явно был не Манфу, но очертания лица были неразличимы, потому что резкий свет за спиной человека бил мне в глаза, вырисовывая лишь смутный силуэт. Фигура сделала еще шаг мне на встречу и приветливо замахала рукой. Человек обернулся и по-китайски, но с сильным ближневосточным акцентом, крикнул людям, находившимся в холле: «Пришел!»

С искренней улыбкой я приблизился к человеку и поздоровался. Теперь я мог разглядеть его лицо. Это был высокий и худой мужчина средних лет, но внешность его в первый момент меня немного удивила. Он не был ни европейцем, ни китайцем, скорее походил на араба. И одет он был в просторную серую джалабию и узорчатую тюбетейку. В руке он держал длинные коричневые мусульманские четки. Его улыбка была приветливой, но глаза не улыбались; их выражение сохраняло задумчивость и какую-то затаенную грусть. Очень деликатно и с небольшим поклоном он подхватил меня под локоть и ввел в дом.

В холле всё было обставлено в лучших традициях китайской культуры. На деревянных стенах висели слегка побитые пятнышками прошлогодней рыжей плесени полотна с изображением горы Хуаншань, в углах стояли причудливые камни и вазы с засушенными лотосами, в центре возвышался небольшой керамический бассейн-ваза с красными рыбками (у меня всегда вызывала восхищение их живучесть и активность в зимний период, когда поверхность воды подергивается тонкой корочкой льда), а возле него – длинный стол, застеленный бамбуковой циновкой и сервированный предметами для чайной церемонии. За столом на низеньких деревянных стульях, внешним видом имитирующих узловатые пеньки, сидели три человека. Двое, молодые мужчина и женщина, одетые в бледно-алые костюмы, стилизованные под старокитайский наряд хань-фу, явно были китайцами, а третий оказался моим знакомым японцем. Манфу радостно замахал руками, а китайцы с приветливыми лицами молча разглядывали меня.

Манфу привстал и, пододвинув к столу еще один «пенек», пригласил меня присоединиться к их компании, отдохнуть и отогреться с дороги. По правде говоря, отогреться в доме с открытой дверью было непросто. Изо рта при дыхании шел пар, а все присутствующие ежились и то и дело дышали на руки. Встретивший меня человек с внешностью араба, сев за стол, сразу завернулся в стеганое бежевое одеяло; Манфу, сидевший в плотном зимнем пальто, обернул трижды вокруг шеи длинный полосатый шарф и стал похож на растрепанного филина, а его большие очки, которые он нацепил на нос, только усиливали сходство; одни только китайцы мужественно терпели холод и лишь время от времени поеживались. Это кажется удивительным, но китайская приспособленность к холоду гораздо выше, чем у русских. Они способны выдерживать температуры, в которых мы уже готовы надеть на себя всю имеющуюся одежду. При этом они с трудом переносят летний зной, который нипочем большинству северян… Понимая, что никто больше этого не сделает, я закрыл за собой входную дверь.

За столом было немного теплее, потому что в ногах стоял железный таз с тлеющими углями. Горячий юньнаньский черный чай в крошечных чашечках, хотя имел немного странный привкус, но согревал тоже неплохо, так что я потихоньку начал расслабляться и впадать в умиротворенно-сонное состояние. Между тем все взоры обратились ко мне. Манфу, с какой-то внезапной гордостью объявивший, что я могу говорить по-китайски и способен поддержать разговор, представил мне собравшихся. Китаянку звали Син Чен, а китайца Чуань Дзон. Манфу сказал, что в зимний период они являются смотрителями дома. Летом, с приходом туристического сезона, когда дом превращается в небольшой музей-отель, у них появляются помощники ? главным образом, студенты из местного университета. Китайцы показались мне немного необычными, потому что вместо свойственной большинству их соотечественников словоохотливости их отличала тихая задумчивость и сдержанная приветливость. Они просто слушали Манфу, время от времени вставляли одно-два слова и мило улыбались. Было видно, что они не из тех китайцев, которые просятся сфотографироваться с иностранцем и громко кричат о достоинствах лапши, которую ели утром. Кутающийся в безразмерное одеяло их ближневосточный друг оказался иранцем по имени Хуршид.

В этой небольшой, но колоритной компании, несмотря на холод, было как-то спокойно и уютно. В неспешной умиротворенности Син Чен разливала по чашечкам чай, не забывая поливать остатками и излишками медную фигурку зеленой улыбающейся жабы на чайном столике; велись неспешные разговоры на темы, связанные с незнакомыми мне людьми и ситуациями. Хозяева словно бы уже привыкли ко мне, я стал частью их компании, поэтому разговоры продолжали течь так же непринужденно, как и до моего прихода. Можно было поддержать беседу, а можно было просто сидеть и слушать. Поскольку я часто терял нить разговора, путаясь в незнакомых словах и именах, я предпочитал молчать. Молчал и иранец Хуршид, закутавшийся в одеяло так, что наружу торчали лишь его ближневосточный нос и длинные пальцы смуглых рук, державшие чашечку, казавшуюся несоразмерно маленькой в его ладонях. Может быть, его китайский, как и мой, был далек от совершенства, а может быть, он по натуре своей был молчаливым человеком. Этого я пока не знал. Основное содержание беседы сводилось к чисто бытовым темам: плата по счетам за электроэнергию, составление графика мероприятий для туристов на лето, размещение рекламы… В какой-то момент Чуань Дзон тихо встал и ушел куда-то в другую часть дома, а через некоторое время вернулся с подносом, на котором дымились четыре порции китайских пельменей с бульоном. Ощутив запах еды, я понял, что основательно проголодался, а чай лишь на время притупил чувство голода.

Поев, я почувствовал прилив сил и, поскольку мои новые знакомые не торопились расходиться, решил присоединиться к их беседе и сидел, выжидая удобного момента, но вскоре был опережен Манфу, который сам внезапно повернул разговор ко мне:

? Вот у нашего русского друга тоже, наверное, созрели какие-то вопросы или даже предложения. Как видишь, Аньпин, у моих друзей тут небольшой бизнес, связанный с популяризацией местной культуры и с привлечением постояльцев в этот дом. Кроме того, они занимаются монтажом рекламных роликов, посвященных местным достопримечательностям, пишут статьи о традиционной культуре Дали и так далее. Это не самый прибыльный, но благородный бизнес. Так вот, ты тоже, если будет желание, можешь присоединиться к их проектам. Как я понимаю, тебе интересна китайская культура, ты мог бы, к примеру, писать статьи, в которых ты излагаешь свою точку зрения на то, что видишь. Эта точка зрения важна для нас, потому что это как бы взгляд извне, нестандартный подход. Такая деятельность может быть интересна как им, так и тебе. Ну и заработать так, естественно, тоже возможно, тем более тебе с твоей европейской внешностью и знанием китайского.

Услышав эти слова, я почувствовал легкий укол разочарования. Естественно, китайцы – большие прагматики, и никогда ничего не будут делать просто так; помогая тебе, они, как правило, преследуют какую-то выгоду для себя. Даже на дороге, подвозя тебя на машине и угощая в кафе, они делают это не только из желания помочь, но и из стремления продемонстрировать тебе свое гостеприимство и достаток, а позже показать своим приятелям фотографии с другом-лаоваем. Конечно, бывают исключения. Порою встречаются люди редкой бескорыстной доброты, но так бывает не часто. После того, как Манфу заговорил о том, какую пользу я мог бы принести обитателям дома, таинственная дымка, окружающая терем в горах, вдруг стала казаться мне куда менее манящей и загадочной. Теперь я ждал, какую же конкретную миссию на меня здесь возложат. Тем не менее, вежливо улыбнувшись в ответ на эти слова, я выразил готовность к содействию – в конце концов, предложение было по-своему интересным.

Увидев мою готовность сотрудничать, к разговору подключились китайцы и стали рассказывать мне про архитектурные особенности дома, в котором мы находились.

? Здесь четыре этажа, – начала Син Чен. – Сейчас третий и четвертый пустуют, мы живем в комнатах на втором, там зимой теплее, а весной суше. Тебя тоже туда поселим. Дому больше трехсот лет, он действительно старый, хотя этого сейчас и не заметно после реставрации. История дома запутанная, мы до сих пор точно не знаем, кто его построил и кто тут жил. Поэтому для туристов разработана версия про уединившегося здесь монаха и его учеников; это работает беспроигрышно, хотя и является, на наш взгляд, фикцией. Самое важное – архитектурные особенности дома. В целом он вписывается в местный стиль постройки, характерный для исторической части Дали, однако первый этаж выполнен в совершенно ином духе, он больше напоминает дома зажиточных семейств в Хуэйчжоу, старинной местности в провинции Аньхой. Как видишь, холл достаточно большой, больше, чем в традиционных домах Хуэйчжоу, однако остальные детали – устройство балок под потолком, резьба на соединяющих их элементах, эти выполненные из цельных деревьев деревянные колонны, которые поддерживают потолок – всё это в точности соответствует стилю Хуэйчжоу. Мы думаем, здесь могла жить богатая семья, приехавшая сюда с востока страны и попытавшаяся воспроизвести архитектурные черты, свойственные их малой родине. Даже вот это окно в крыше, – Син Чен указала на большой прямоугольный проём в потолке рядом с входом. Эту значимую деталь я не сразу заметил, потому что ни разу не потрудился поднять голову. Теперь я видел наглядное объяснение тому сквозняку, который гулял по дому, несмотря на закрытые двери. – Форма окна и его расположение соответствуют хуэйчжоускому стилю, в домах Дали такого не увидишь. Так что в целом дом представляет собой историческую и архитектурную головоломку, которую никто еще не потрудился разгадать. Мы тут не историки, у нас нет ни фактов, ни документов. Настоящие же историки не интересуются этим домом, потому что для них это слишком маленький и потому неинтересный и не показательный фрагмент прошлого, они ловят рыбку покрупнее. Наша цель проста и никак не связана с реальной историей: придумать такую легенду об этом доме, которую можно бы было продать туристам. Этим и занимаемся.

Син Чен криво улыбнулась, демонстрируя своим видом, что не в восторге от такой обязанности. Чуань Дзон отпустил какую-то шутку, которую я не понял, и сам же рассмеялся. Силясь стряхнуть с себя сонливость и делая попытку изобразить заинтересованность, я задал прямой вопрос:

? Если вам кажется неинтересным ваша бизнес-задача, зачем же вы тут работаете? На мой взгляд, вы вообще не похожи на типичных представителей туристической индустрии.

Китайцы, похожие на двух хитрых котят, с улыбкой переглянулись, потом вдруг разом приняли серьезное выражение лиц: я, похоже, задел ключевую тему. Мне ответил Чуань Дзон. Он говорил медленно, как бы подбирая слова, и одновременно желая удостовериться в том, что иностранец поймет его речь:

? То, чем мы занимаемся здесь, лишь внешне связано с туристическим бизнесом. Это средство заработка и… маскировки.

На этом месте Хуршид немного оживился, так что вслед за носом из-под одеяла выглянула часть его смуглого лица с глубокими морщинами, не соответствовавшими его моложавому телосложению. До сих пор не могу сказать точно, сколько ему было лет… Манфу тоже оживился, подался вперед и с интересом уставился на Чуань Дзона, словно в ожидании увлекательной истории. Чуань Дзон продолжал:

? Манфу, наверное, уже рассказал тебе, что этот дом – особенный. И не только в странной архитектуре тут дело. Само по себе место тут странное. Это своего рода… место силы.

Я тоже невольно подался вперед, потому что грядущий рассказ, похоже, должен был пролить свет на все мои вопросы, которые, оставшись незаданными, внезапно сами нашли ответ.

? Также Манфу, вероятно, рассказывал тебе и про поэзию как принцип мироздания, это же его любимая тема, – усмехнулся китаец. – Вообще говоря, поэзией можно назвать этот феномен весьма условно, потому что не только в поэзии тут дело. Наш мир был сотворен или возник в ходе космической эволюции, – в данном случае это не так важно… – Хуршид, услышав эту ремарку, издал презрительное хмыканье. Не обращая на него внимания, китаец продолжал:

– Однако эволюция мира затронула не только видимое нам физическое пространство, но и пространство невидимое. Это пространство – информационная сфера, область духов, мир тонкой материи, – называй как угодно, важен сам факт его существования. Так вот, мир, каким мы его знаем, находится в точке притяжения различных невидимых полюсов, а сквозь сам мир проходит незримая ось. Как и в физическом мире, эта ось немного смещена, и колебания мира на этой оси влияют на наши представления о добре и зле, об удаче и судьбе, о творчестве… Наиболее чувствительные люди – поэты, верующие, проповедники, влюбленные – способны порою ощутить движение планеты по незримой оси. Они испытывают порывы вдохновения, озарение, экстаз – или, напротив, впадают в уныние, депрессию, творческий кризис. И у кого-то плетение его тонкого тела, или души, оказывается более созвучным мировому ритму, у кого-то – менее. Но то, что нами подчас руководят незримые и неосязаемые силы, отрицать нельзя, это испытывал на себе каждый человек – каждый!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное