Вячеслав Ладогин.

Бульварный роман. Исповедь алкоголика (сборник)



скачать книгу бесплатно

Мать богов
I
 
Увы, если честно, не стерся во мне,
Твой образ, Красава.
А мне бы хотелось. Но образ во мне,
О Яхве, когда он сотрется?
 
II
 
Ты, будто по полю, по небу плясала,
И листья роняла.
Осенние листья, и летние листья,
И клейкие даже весенние.
 
III
 
Ты длинные струи дождиные
Вплетала в хвосты лошадиные,
В их серые жесткие волосы,
В их потные спины. Все грузчики пьяны.
 
IV
 
У красной рябины
Лежат, леденея, стаканы.
Зачем чертит молния в небе фигуру?
Все пьяны, Красава.
 
V
 
Не хватит ли бегать фигурке моей
По бурому в каплях полю осеннему?
Не хватит ли голосу тонко кричать:
«Увы мне, увы мне!..»
 
Анекдот
I
 
Мне хочется (прости-прощай!) обратной съемки,
Тех мягких дней, где чувства гибки, а не ломки,
Где всех не тьма зовет, а так себе – альков.
Квант окончания ужасен между слов.
 
II
 
Что до моей судьбы – уже случились роды,
А значит, есть уж всё. Мне есть чего терять:
Болтливость пьяного и деньги на невзгоды,
Квант окончания, механику утрат.
 
III
 
В душевной чистоте и живости кладбища
Что я? Что мне теперь сказать жене?
Не до конца и не вполне: «Не по вине,
Не по вине, но чересчур большой винище —
Прости-прощай,» – сквозь запах гноя и винища,
Не распадаясь, умирая.
Квант окончания желаешь ли ты длить,
Моя небесная ладья, ладья слепая?
Язон, ведь квант назад еще дрожала нить!
 
IV
 
Ты, милый Пушкин наш, Вы, Дельвиг дорогой,
Простите нежный блеск неважных имитаций.
Они невольны, как в период менструаций
Соитие с чужой женой.
 
 
А знать бы, как они, бывают ли у Граций,
Да сразу ли у трех, аль плачут по одной?
 

Ленинградец.

Памятнику на Пушкинской
I
 
Что – шмотки? Холодильный институт…
И сквер напротив (он теперь застроен).
Ребята вечно собирались тут
(Там был футбольный корт такой устроен
Для потных мужиков и пацанов),
И в общем-то хватало мне штанов.
 
II
 
…Но не совсем. Я помню: парень Рафка
Носил пиджак. И я – балдел. – Пиджак! —
Без хлястика с двойным разрезом сзади.
Он прыгал через стенку. Бога ради! —
Как здорово. (И в драку он вступал).
И я тогда в милицию попал.
 
III
 
Еще Панама. Этот клеш на нем!
Как я мечтал о Подлинной Свободе!
О брюках клеш. О пиджаке Таком;
И о холодном воздухе ночном.
 
IV
 
Как я мечтал… Что делать мне теперь?
Что было нужно: вечно не сбывалось.
Том Пушкина, зачем Ты был?
Поверь,
Над Ним печально молодость умчалась.
 
V
 
На клеше сочинял я бахрому.
Из хлопка выдирал-сидел по нитке.
Зачем читал я Пушкина в избытке!
Зачем не жил как люди?
Почему?
 
VI
 
Зачем вполсилы дрался и любил!
Что смысла бабам в рифмах принужденных?!
Зачем? Зачем у тополей зеленых
Я на дворе так мало водки пил?!
 
VII
 
Что, милый Пушкин, сделал ты со мной?
(Уж смысла сердце в жизни не увидит)
А ведь солдат ребенка не обидит!)
А ты?
Ты – камер-юнкер отставной…
 
VIII
 
Зачем меня! – Что я тебе, тунгус?
Ты заставлял читать, не разбирая
От слез? Ты открывал ворота рая.
С тобою я до Ада доберусь,
 
IX
 
Ты – вещь носильная.
Я жизни не узнал —
И выше пестрой клетчатой рубахи
Не поднимается мой идеал.
Из-за тебя бывал я битым в драке.
Из-за тебя с девицами не спал
(Как ни смешно). В тюрьму попал (почти)
Из-за тебя. Уж ты меня прости.
 
X
 
Зовя навстречу смерть, дурную гостью,
Кто шел – как с кистенем – с чугунной тростью?
А женщин у друзей кто отбивал?
А кто их обнимал и целовал?
 
XI
 
…В приливе чувств своих (ненастоящих),
В своих очечках, мимо лож: блестящих,
Что делал здесь дешевый твой герой?!
Что делать?
А!?
Холодною порой, ох,
Подло в Петербурге оказаться
Твоим тунгусом, Пушкин. Лет в пятнадцать.
…Ты не сменил мне: душу, жизнь и вкус.
Прости мне, Бюст. Я больше не тунгус.
 

В 1981 – окончание ленинградского электромашиностроительного техникума, осенний призыв в армию. Связь. ДМБ 1983.

Лучше поздно, Вячеславушка
I
 
Крест. Мы – в гостинице. Края
Белы – как снег – у занавески.
…Крестится завтрашняя крестная моя
На купола в закатном блеске…
 
II
 
Как плещется река! Возвышенней колонн
Парят здесь севера березы:
Тонки – как травы. Белы – как воздух,
И обрамляет лес
Крутой песчаный склон.
И дышут серебристо козы.
 
III
 
Когда я здесь, и слышу речь: слеза близка
К реснице… невзначай стекает…
Нет. Нет во всей России чище языка.
Так чист в младенчестве бывает.
…А не поют былин: забыт их древний слог;
Крестьянин пьяный пихты сжег.
На иглы желтые с печалью небо смотрит,
Вы, ангелы, плывете над страной своею
Спаленной? Может быть, лишь боль и гнев
Объединили с равнодушьем власть над нею
И звавший небо позабыл напев?
 
IV
 
Забылись голоса лесистых берегов:
Хранят ли паперти свои приходы? Звоны?
…Вот: только нищие вокруг под Святый Кров
Ползут. Им надо денег исступленно;
 
 
И с ними входим вместе мы в Господень храм
Мы: с крестной восьмидесятилетней
(С окраины комяцкой, дальней, бедной, —
Голубушка – до слез дивится фонарям:
В них видя Дурь и Расточенье.)
«Кой веки в церковь…» Взгляд блестит,
А службу чуть-едва стоит!
 
 
Все ближе Божий раб крещенью.
 
 
Кого сравнит с собою глупый неофит —
Отца и дом забыв, – гулял из молодецтва.
И вот по правое плечо она едва стоит:
Старушка душу лбу вернув: пропажу детства.
 
V
 
Соль Вычегодская… Кораблик небольшой…
Два храма на берег монашенками сходят…
И за дорогой водяной
Из тучи месяц в небо входит.
 
Устюжские страдания
или Симплегады[14]14
  Если перевести китайский перевод данного стихотворения обратно на русский, то заглавие оного будет звучать так: «Размышления двоеженца над хрустальной рюмкой с орнаментом».


[Закрыть]
I
 
Где на узком брежку меж хрустальных горошков две невесты стояло
Где за солью жемчужной взгляд в рожь уплывал, веер весел раскинув,
Горько-алое море вина в хрустале побережий бокала,
Ароматная красная рябь: ты – олицетворенье пучины…
 
II
 
Пью и бью хрустальные замки полужизни своей, как хрустальные рюмки.
После буду беспечен, безумен
В серебре этих утренних в досках щелей,
Под горячей росой лоб все мучает думки.
 
III
 
Паучки, как ловцы ветряных окуней,
Бродят небом, и назло цыганам забились кобылы
В твердь по голени, дерн пронизав.
Солнце опять выйти из хлябей забыло.
 
IV
 
Снова налил тебя, падаль рухнувшего винограда.
Что ж вы, дали, меня так уняли, что ж так-то? Дыханье
С корнем вырвано из-под камней. У висков – разошлись Симплегады.
Я смешок подавил. Я молчу на большом расстоянье.
 
V
 
Все вокруг мне смердит. Вздымают мечи смерченосные асы,
Ой, рубают, в капусту секут – глаз моих виноградное мясо!
Разбиваются замки с хрустальным осколочным звоном,
Замки жизни пустой на лугу. На зеленом.
Рушит Солнышко лебедь на скатерти белой (неба).
Алая скатерть (заката) пала,
А я пирую:
Я хлеба кусок отщипнул – небожитель.
Чесночинки церквей покатились под ноги небесных коней,
И они на дыбах, словно клодтовы – лишь хлещут крови
                                                           из крыльев ручьи, те,
Что рождают безумные слухи о некогда бывших стихах!
 
VI
 
Дети ветропрекрасных лавин, мы, алмазною пылью покрыты,
Веселее идем,
Звезд вращение сходится в ком.
Острова васильков в чистом поле на части разбиты,
И кузнечик грохочет, и молния с оборотных колен
Отрывается, словно рука промелькнула с прожилками вен.
 
VII
 
Отрастите огонь! На ночную свободу огонь отпустите!
Пусть – натешится ночью он в танце безумном, сыром,
Зоревую звезду согревая и теша трещаньем,
И на веки останется ветки раскинувшим страшным кустом.
Мы плывем
И бушует эхо цикады,
В среднем ухе дробясь.
Белый голубь взлетает с оставленным между невест пером
Ушли от висков Симплегады.
 

С 1983 – грузчик на заводе «Картонтоль», потом, потом сторож Лиговского проспекта слева, если от вокзала, на Ленбуммаше и проч. До1998 г. Женился на художнице в 1985 г. Сочинял то стихи, то песни, то пьесы, ставил, играл. Это был кусочек андеграунда.

Вместо точки
 
Мои стихи прожгли дыру в бумаге;
Пошел огонь от строчки отползать —
Сквозь дырочки – где препинанья знаки,
В лицо мне смотрят жгучие глаза;
Тушу я все суровой влажной строчкой,
Но поздно (весь охвачен вмиг огнем),
И, став каким-то огненным кустом:
Не в силах вовсе стал я ставить точку…
 
Север

Памяти крестной


I
 
Скрещение теней березовое – на покос,
Я – вечера кус – фиолетовым веком – прикрою,
 
 
Погост у воды… Взносит Вычегда пену волною
Чтоб нежился слух. Ведь со Слова же Всё началось
 
II
 
И кончится. Солнце укатится в реку… Чертя
Стихи у воды… в небе… ласточка луч воспевает.
 
 
Чу. Тонкозвучащая на юге туманном звезда
И песня о том, как она – чтоб упасть – доспевает.
 
 
Какие ливанские кедры! Березы ужасной длины.
Над пихтовой рощею коршун. Вкруг тишь над водой: меловая.
 
 
Изгибы песка – что старухи морщины – влажны.
Но девчонкой мчится от катера к гальке волна, как живая.
 
 
Куренье волос белокурых над дымчатым теменем,
Застыл у излучины всплеск: поцелуй, разлученный со временем.
 
Переживания над Вычегдой
I
 
За небесной фольгою – сетчаткой болезненно-тонкой—
Время-змейка свилось – обожгло меня. В сердце. Ребенка.
 
 
И, расплавленной брызжа слюдой, рыбы тени на небо бросают
В мертвый облачный город над церквью-картонкой.
Замуж хочется дереву.
 
II
 
Корни берез над водой и над брегом размытым свисают.
 

Не привык печататься. В 1998 г. ушел из сторожей в детдом к сиротам – пытался сделать театральную школу.

Наташеньке
I
 
Когда-то в глазах твоих – на берегу —
Гуляли олени с густыми рогами,
Ресницы хрустели у них под ногами;
И щеки краснели (от пламени губ).
 
 
Да. Грелись на солнце олени твои:
Когда ты, смеясь, открывала ресницы,
А вечером дружно жевали бруснику:
Веселую ягоду, славную ягоду,
Красную. Круглую ягоду.
 
II
 
Когда же ты плакала (в солнечный день),
Тянули ко мне свои мокрые морды
И душу мою собирали до крошки;
До скошенной травки. До белой ромашки,
До черной земли.
 
Ангел
I
 
Скажи мне, Ангел мой Хранитель:
Со мною ты на свете стал?
А если нет? Кого ты видел,
Кого в пути оберегал?
Я пьяный. С головой скудельной.
Грешник. Но проклинаю ад.
А жизнью утомлен предельно.
Скажи, ты был здесь, века назад
Всех уберег ли? Всех сберег ли?
Все души отдал на покой?
Скажи?
Как я – такие были рохли?
Иди со мною, дорогой.
По луже лжи
 
II
 
Кораблик маленький. Бумажный.
Всегда короткою весной
Свой совершает путь сермяжный;
Но шелестит:
«Следи за мной».
 

Через два года все потерял и уехал в Москву.

Ветхозаветная мелодия

Ю. В.


I
 
Мне утро мира видно из окна:
Недавнее – то время… След песочный
Заносит ветром. Ни Завет непрочный,
Ни чаша горя не пригублена.
 
II
 
Чу. Девочкин печальный голосок
По именам Архангелов скликает.
Мука Исхода – сахарный песок
Барханы посыпает.
 
III
 
Бессоницами избранный народ
Одну зарю который год встречает.
 
 
Безветрие. Туман. Круговорот
И холод. Лилия венец роняет
 
IV
 
Под солнце. Продлевается Исход
До дней простых, когда из рта парком
Пустынь безветрие шепнет: «Шолом».
 
Демон
 
В глубине земли —
Черной головы —
Жаждут синевы
Черные глаза:
Слепо взгляд, сгорая, блестит углем,
Чтобы синева
Возвратилась в дом.
 

Поступил в литинститут им. А. М. Горького в семинар драматургии.

Сохнущие грибы
I
 
Миг исчез.
Закачалася связка грибов над плитой.
Подберезовик сохлый. Серебристо-седой.
Он души моей кажется звуком.
 
II
 
Где шажок этой свежей девчонки,
Что парила в свой час над травой?
Где свет кожи, березово-тонкий?
 
III
 
Задохнулся Святым, свежим духом.
Стал я, стал заколдованным,
Навзничь прикованным к воздуху слухом,
Стал в озерной воде отражением, горькою рябью раскованным.
 
IV
 
И теперь – говорить о любви?
Так простите же мне безрассудство!
Ох и время охоты, когда собираешь грибы!
Ох, азарт, ты – распутство!
Жизнь минует. Охотничий пыл. Вся любовь.
 
V
 
Подберезовый звук. Время сушки грибов,
Что на снисках висят: мои чувства.
Впрочем – суп. К январю я готов,
Будет вкусно.
Вкусен звук серебра, вкусен запах и зов,
Да и будет в желудке не пусто.
Резать, снизывать в связочки – чем не искусство?
Усыхай же нежнее до ломкого хруста,
Колыхайся ж, легчайший улов,
В кружку лью молока я прохладного.
Аромата лесов, духа мятного.
Тихих слов.
 
Ленинградский вокзал
Трилистник
I
Икар в парке
 
Гуляя в Петергофском парке,
ты как гусляр в подводном мире,
в воображенье строишь церковь
и возвращаешься к жене,
а здесь вокруг тебя химеры,
и здесь кругом тебя русалки
гуляют в Петергофском парке,
или в неведомой стране.
 
 
Лист подорожника на ранку —
стихотворение на память:
корабль в небе с ревом ходит
над паутиной городка, —
не думаю на травы падать,
на восковых прекрасных крыльях,
Ты ждешь меня в аллее парка,
трава причала высока.
 
II
Татуировка
 
Татуировка, как украинская ночь, тиха.
И с ней я одинок. А ты меня не слышишь.
Не знать тебе, как ты из глубины стиха,
очаровательница, дышишь.
Не верю внешности твоей, когда смотрю
на фото: на развалину любови.
Остались там навстречу январю
твои содвинутые брови,
в цветочек миленький простецкий сарафан.
 
 
И что он трогает мне душу?
Не то, чтоб облегал так живо ситец стан, —
с чего хранить бы мне простой узор?
Послушно
его мне память предлагает? Древний грех,
Так нежен я с тобой, как следовало б с жизнью!
О! был бесспорно я пропащий человек! —
Но что ж теперь-то я к пропащему завистник?
 
 
Татуировка на руке: не ты за ней,
но дух элегии прохладной;
чем одиноче здесь, тем ты во мне свежей,
воспоминаний ветер беспощадный
впрок… Разве копятся мелодии в душе
впрок? Разве не одна звучит до темной ночи? —
На раме выткал сна бормочущий клубок
твои таврические очи.
 
III
Пятна
 
Сквозь шум, сквозь гам, сквозь плеск вина, сквозь канитель,
сквозь «сновымгодом» – дзынь и безвозвратно,
хмель набегающий и откативший хмель
со скатерти глядят мне в радужные пятна.
 

Встретил Рейна. Был посвящен в полузащитники его проигравшей команды, и сам научился проигрывать.

Другу Женьке
(песня с понта)
I
 
Все ты грезишь, одуванчик золотой —
Когда вот уже покрыться сединой
Одуванчику пришлым-пришла пора,
Что хоть вспомнишь ты до снежного утра?
 
 
А ведь зазвонит от неги неземной
Вся земля (она в пуху своем бела),
Хоть потом настанет лето за весной,
Уж закачаются чужие купола.
 
II
 
А ты, брат, нежишься под небом голубым,
Знай, над речки лоскуточком прошитым.
Все качаешься над низкой ты травой.
Все ты грезишь золотою головой,
 
 
Где кузне-они-кузнечики гремят:
Молоточками издергивают стук.
Где в каре-точках никчемно все спешат
Паучки, поводья выронив из рук.
 
 
Кто бродил там, кто там песенку свистел? —
Спросят, Женька, – травы желтые вокруг:
В чистом поле одуванчик опустел.
Это осень. Это холод, милый друг.
 
 
Отчего же зелень, говори, в слезах?
Или зимы дивных песен не споют?
Есть надежда? Птичья нитка в небесах.
Брось. Прореху голубую не зашьют.
 
IV
 
Брат, лошадушка ветряная несет
Тех, под кем уж не сгибается трава.
Многим шепчут небеса: «О чем ты вот
Тут мечтала? – Золотая голова».
 
Бедный Джон

Нике Глен – знак победы.


 
My poor boy (уже пожилой) —
Добрый Рыцарь Джон.
Всех добрых рыцарей звал он на бой:
Во славу, в честь их нежных жен.
…………………………И
Дамской перчаткой украсив
Шлем,
Мечом отзванивал
Гимн
«Прекрасной Элизе-Луизе-Глен!»
(Той, что ушла с другим).
 
I
 
Всю жизнь Джон пел: «Моя жена —
Цветок!» – пел в пыли дорог:
«Добра, нежна, бела, пышна,
И румяна, как сладкий пирог!
Ах! Сердце! Пой!» (said my poor boy), —
«И в-трама-и-в-тарара-рам:
Рубиться буду во имя Той!»
(Которая где-то там).
 
* * *
 
Кому не везло, того – убивал.
Но кто попадался в плен,
Был должен сложить и спеть мадригал
Элизе-Луизе-Глен.
………………………И
И битые лорды тащились (без свиты!)
И хором (нестройным) орали (сердито),
Внезапно (и злобно) рыча,
Пугая ее но ночам:
 
 
«Простите! Я понял! Элиза! Луиза!
Вы Всех Привле-Кательней! Сверху И Снизу!» —
И падали ниц,
И квасили нос.
И стыдно им было до слез.
 
* * *
 
Тут старый добряк – садовник Бак
(Поглубже надев ночной колпак),
В тележку, сопя, собирал у ворот
Всех тех, кто умрет – вот-вот.
 
 
Тут Леди варила бульон им, компот
(Даже – чистила пыльную знать,
Хрипящую список ее красот,
Которые «надо признать»!)
 
* * *
 
И… все ждала. И р-раз! – ушла:
С пажом по прозванью Caf? au Lait[15]15
  Кафе О’Ла (ирландск.).


[Закрыть]
.
 
 
А Джону сказали, что Леди
Ушла:
Что плохи его дела.
 
II
 
«Так что же», – грустно пробормотал
Бедный мальчик Джон, —
«Она красавица. Он же признал.
Я вовсе не удивлен!
Не драться ж мне с ним (помилуй Бог!)
За то, что увел жену?»
…………………………И
Дунул рыцарь в треснувший рог,
(А конь под ним кивнул).
 
* * *
 
…………………………И
Снова. К Элизе. Луизе. Без меры.
Съезжаются сэры. Милорды (тьфу!). Пэры.
 
 
И воют вовсю в темноте,
(Мешая влюбленной чете).
 
 
Но хоть плачет испуганно нежная Леди,
А все-таки ж есть ей отрада на свете,
А вместе – надежда и луч тепла
По прозванью Caf? au Lait:
 
 
«Пуст Сэры визжат хоть до самой зари,
Лишь ласка твоя мне мила».
 
 
Ой, кто этот джентльмен, прах раздери —
Неужто – Caf? au Lait?
 
* * *
 
Он красен, как дьявол (он зол, как семь).
Он фразу твердит (одну):
«Ну Вас к Дьяволу, Сэр, я уж… хватит уж… сам
Прославлю свою жену».
 
 
И горячая плеть обожгла коня,
И растаяла пыль во мгле.
И падают головы. (Тихо звеня
Именем Леди Глен.)
 
* * *
 
А бедный мой мальчик, уже пожилой
Храбрый рыцарь Джон
Скакал без понятия в дождь и в зной,
И был всем нам смешон.
 
 
И дрожал он от боли, не первый год
Кутаясь в плащ сырой.
И сбит был с коня острием, и вот:
Лежит в груди с дырой,
 
 
Что ж Леди? А может, мадам? (как назвать) – цвела
В окне цветного стекла.
Того, что едет Caf? au Lait
Домой, она не ждала.
 
 
Тра-ла, джентльмены, тра-ла, ла-ла,
Таки, джентльмены, дела.
 
Былина о томе Лермон(т)е, предке Лермонтова

Выхожу один я на дорогу…

Романс

Сюжет старинного шотландского сказания о поэте Томе Лермонте был услышан мной от ленинградской хипуши по кличке Петрович в подвале Лиговского проспекта в разговорном петербуржском жанре, определяемом народом как “телега”. Основное отличие петербуржской “телеги” от московского анекдота состоит в том, что телега не имеет по существу ни начала, ни, особенно, конца. Начало “телеги” рассказчик определяет контекстом конкретного общения, конец же мелодически уходит в будущее конкретного общения. В том случае, о котором я повествую, конец истории состоял в том, что на пути Тома Лермонта кружили цветные бабочки. Другого сюжета в то время нам не требовалось.

Уже позже я прочел и саму древнюю балладу, а еще позже с бандой босоногих беспризорных детей в снегу на Машуке понял, отчего Михаил Юрьевич Лермонтов считал шотландского поэта своим предком. Так родилась эта былина. Как и все былины, она представляет собой жанр устный и не скрывает к тому же своего происхождения от поздней ленинградской “телеги”. Записана она с трудом, как с трудом записываются все произведения устного жанра. Поэтому читатель может вообразить, что автор былины – человек из народа – канул в вечность, что он – не читатель, а слушатель, и перед ним случайная и неполная магнитофонная пленка.

Пролог
I
 
Этот тип (!) был для города черным пятном:
Он был больше, чем вор! и бандит!
Он исчез. Ну и черт с ним! и помнит о нем
Только тот – кто без дела сидит.
 
II
 
В одной из английских деревень
Родился (под кустом)
У старой молочницы (стервы и склочницы)
Мальчик по имени Том.
 
III
 
Молочница (старая стерва и склочница)
Очень удивлена:
1) Ей семьдесят лет. 2) Она старая дева.
3) И денно, и нощно молилась она.
 
IV
 
Вот как-то раз в среду (по малой нужде)
Под куст примостилась она.
 
Бичуган
I
 
Один из «тех» лихих парней,
Которым только лишь: «Налей!»
Привычной (праздничной) походкой
В таверну шел – зачем? За водкой.
 
 
(За водкой – черт меня возьми!
Он шел в ближайшую таверну:
За водкой – говорю наверно:
Поскольку вся моя мечта
О милой Англии – потухнет,
Лишь только кто-то мне бубухнет,
Мол: «Водки нет там ни черта», —
О том, что местные верзилы,
(Которых так моя душа
Давно и пылко возлюбила)
Не жрут там водки ни шиша,
Но хлещут всякую мочу, —
я слышать вовсе не хочу).
 
II
 
Так, в общем, шел он. По дороге.
И – песню пел, а тут – о, боги! —
Волынки горской дивный звук
Из-за кустов раздался. Вдруг.
 
III
 
……………………………
……………………………
Такие синие озера
Ханыги внутреннему взору
Звук тот из памяти являл,
Что тот минуты две… стоял.
 
IV
 
И вот, как ветер ветки сдвинул, —
Так бичуган шляпёнку скинул
И крикнул дикою совой,
И плавно скрылся (под горой).
 
Босх с вами
I
 
Что увидел там он, не смогу и сказать
Без того, чтобы друга сюда не позвать
И его умолять (выпив кофею с им):
«Нарисуй иллюстрацию, Иероним.
 
II
 
Ну, рисуй, милый друг: как на остром суку
Стерва (старая), скорчась, лежит (на боку),
И как муха ползет по ее языку
……………………………
 
III
 
И весь зад заголен! Да раздвинувши зад,
Из его – головенка – и ручки, – торчат,
И – волынка – в руках у малютки дрожит.
И из чрева ея «Звонко песня бежит!»
 
На мотив колыбельной

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел.


I
 
Вот ночь над деревней стоит…
Серая птица летит,
Машет и машет крылом:
Лес облетает – кругом.
 
II
 
Буки у ветхих ворот.
Спящий в домишке народ.
В серенькой хате – теплынь.
А за порогом – брр – сгинь!
 
 
Маленьки деточки спят.
Куры плюс уточки спят.
В сарае (всю ночь напролет)
Коровушка нечто жует.
 
III
 
А не хотелось бы вам
В полночь попасться волкам?
А лохматым лесным лешакам?
Лучше лежать по домам.
 
IV
 
Хоть ты в России, брат, будь,
Хоть ты, брат, в Англии будь,
Даже, брат, в Турции будь,
А ночью холодная жуть:
 
V
 
Кто-то в лесу ка-ак прой-дет! —
Слышно, что носом сопит.
Вот, кто-то еще, в стороне —
Слышно – он лаптем скрыпит…
 
VI
 
Если везде темнота,
Чудится всякое. Мразь.
Думает сразу ж любой:
«Вот бы мне – в хату попасть…»
 
 
«Вот бы щас в хату б попасть!
Щец, нахлебался б я всласть,
Обувку бы я просушил,
С хозяйкой бы – блин! – пош-шутил!
 
VII
 
И лег бы я с ней на тулуп,
И мы б с ею прыгали б так,
Чтоб качался па улице дуб,
Скрипя: «Скипси драк!»[16]16
  Привет Борис Борисычу.


[Закрыть]

 
VIII
 
Так что ночью мой красавец
Никого не занимал.
Может, разве, тот, в таверне?
Ну да он-то-ть пьяный спал.
Правда, что во сне кричал.
 
IX
 
А ночь была обледенелой;
Искрометный месяц белый
Сыпал иней на кусты
С жуткой, черной высоты…
 
X
 
Одинокие не спали:
Звук бесовский – все слыхали.
Чертовщины страсть пугались;
И глаза не закрывались.
 
 
Ну а ты прикинь вниматель-
Но: вот ты улегся спать, и
Вдалеке – вдруг звук (ужасный)
Всю бы ночь тебе звучал,
Задуряя ум твой ясный.
Хорошо бы ты поспал?
 

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное