В. Гракхов.

Безлунные странники, Североград и еще несколько вещиц



скачать книгу бесплатно

Мы вернулись к хонке, и хонка ждала нас после позорного махана, как скромная любящая жена ждет нас, мерзавцев, с тошнотою возвращающихся от пресытивших нас пороком бл-ей.


Наступило раннее утро последней охоты. Туман стлался над штилевым озером, и в расфокусированных лучах с трудом восходящего солнца озеро было наполнено не водою, но ртутью. Лес был покрыт цепью пентагонов, и рассветный ветер трепал кумачовую материю на ближнем к нам флажке, как на сигнальном язычке тревоги на башне форпоста, выдвинутого в степь и ждущего неотразимой атаки вселенского завоевателя. Второй взвел затвор, перекрестил пулю – а надо было душу! – и взял прицел, – на этот раз стая была обречена.

– S! – сказал я себе в то утро, – не обманывай себя. Нет никакой стаи волков, нет никаких серых хищников. Есть только один волк. Черный волк, огромный. И он у тебя на пути. Он, один он – на твоем пути, S.


День клонился к концу. Несравненная тишина наполняла лес. Всеобщий мир стоял на Земле, и уже третьи сутки выстрелы не разрезали гармонию осеннего увядания – никто не пришел и никогда не придет под разостланные мной на земле звезды. Мой гон был окончен, и, впитывая в себя новое поражение, я медленно брел, уходя под флажки, по направлению к Второму. Как заждался он меня, как истомилось его сердце, безнадежно ожидая набега волков, как затекли его пальцы, шестьдесят часов сжимавшие холодный ствол, – но я уже шел к нему – приободрить его, разделить с ним флягу и начать новую страницу в ясной теперь мне войне.

Здравствуй, второй! Как ты? Устал, друг? Ничего, крепись – теперь, только теперь мы знаем, что мы хотим, – а обладая знанием, мы с тобой победили. Не доходя метров эдак пятидесяти до второго, я видел, как его издалека нечеткое пятно стало концентрироваться и прибавлять контрастности. Пятно явно двоилось – их там было двое, комбинация из двух тел, – еще чуть ближе – очень большой черный волк, твердо стоящий на четырех лапах, и мой дорогой второй, оторванный от матушки-земли, обвисший в зубах, сжимающих его, как бельевая прищепка сжимает плохо выжатую тряпку, – двойное черно-серое пятно колыхнулось и медленно пошло в лес, и в ритме его неслышного движения, в месте соединения двух частей этого единого пятна, стало, пульсируя, нарастать третье пятно – алое, бурное пятно артериальной крови. Прощай, второй, навеки.

* * *

Вьюжным февральским вечером я сидел за столом в читальном зале городской библиотеки городка П* у лампы с зеленым стеклянным абажуром, склонившись в задумчивости, усталый и исхудавший, над старинными фолиантами, хранившими скрытое от обыденного жизнетечения в?дение. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь я плел матовую сеть черному волку. У меня было не много возможностей, не много физических сил, дух мой тоже был надорван, – и в напряженном мозгу я плел матовую сеть сгущёнными с ветхих страниц белым конем и белым слоном победителя. Собственно, почти весь октябрь я вообще посвятил восстановлению – после ухода первого и второго стрессы надорвали мои доселе крепкие охотничьи нервы, спазма перекатывалась по моим членам, навязчивые мысли прорывались в прежде ясное сознание, пальцы, ложась на спусковой крючок, стали подрагивать, седина пробилась на скулы и подбородок – в зеркале мне подчас были незнакомы многие черты ранее привычного отражения – кажется, я заболевал, – но я шел на охоту.

В ноябре лесные поляны стали покрываться первым снегом, и я вышел на тропу, вглядываясь в начинающие быть зримыми следы.

К декабрю я уже точно отличал отпечатки Черного волка от любых других следов, и в первых числах декабря, через неделю после выхода солнца из Змееносца, я впервые со дня последней хонки увидел в предсумеречной дали знакомый силуэт. Но к началу декабря я уже разработал метод, и я не спешил, я не вскидывал бесполезное на таком удалении ружье, я не крался за всё равно растворяющимся в лесу зверем, я не преследовал его бесполезно, – уходящего в тайные пристанища с легкостью и без следов, – я хотел выманить, – выманить, выманить! – его туда, где он был бы беспомощен, где он был бы отвлечен от моих засад, будучи увлечен чем-то ему наркотически необходимым. И что-то убеждало меня – или я просто хотел верить и, кажется, верил – в том, что и у него должны быть слабые места или хотя бы слабое место – одно, но решительное и решающее. Если я переживу эту зиму, он будет убит – так хотел верить я.

Вечером строки стали складываться сначала в мозгу, а потом я стал записывать их на бумаге в клеточку.

 
Выхожу из дома я однажды,
вижу – мне навстречу волк идет,
так, наверное, бывает с каждым,
а это был очень, очень тяжелый год.
 
 
Вот мой старый друг – он предал меня —
      уже рассвет встречает,
искажая смыслы, извращая суть, —
а мне навстречу медленно выступает
Черный волк – он крепко стоит на лапах
      и чуть выпячивает грудь.
 
 
Повернуть, вернуться невозможно, —
сзади пропасть, нечисть, – как-мне-быть! —
если попытаться осторожно
проскочить, прорваться, пережить?
 
 
Дни текут за днями как кошмары,
город пуст, безмолвен, мертв, – о, Волк! —
отпусти меня, минуй меня, – удары
гадкой жизни отведи, мой Черный волк.
 
 
Я стою, спиной к стене последнего дома прижавшись, —
вправо – степи, влево – степи, и вперед —
степь и лес, – навек изголодавшись,
на любой дороге волк-людоед тебя ждет.
 
 
Я застыл, а волк всё ближе, ближе —
голый сжав кулак, обреченно я стою,
а чудовище всё ближе, ближе
и пасть уже приоткрыло жуткую свою.
 

Мне снова нужна была приманка. Приманка, которая бы вскружила волку голову, завлекла бы его, затуманила бы его бдительность, – ну хоть бы на девять секунд он стал бы чуть менее осторожным, неуловимым и неотразимым! – этого хватило бы мне даже такому, какой я сейчас – ослабленный, бледный, с синими тенями под глазами, бреюсь не каждый день. Я стал искать приманку, и я бросал ему под ноги всё – я убивал десятки жертв и разбрасывал их по лесу, – я приносил ему и живых, связывая им руки за спиной и привязывая их короткой веревкой к стволам черных январских берез, – я искал для него лучшее, что здесь было – лучших ученых, врачей, политиков, артистов, певцов, писателей, коммерсантов и даже убийц, – я убивал их в подъездах и в вечерних переулках, я перерезал им глотки, когда они уже брали свои фальшивые ноты на сценах главных театров, я связывал их всех, всех и тащил в лес всё – и трупы, и живую плоть, – я раскидывал эту сочную приманку по белому снегу, обильно окроплял его венозной кровью и ждал, когда черный волк наконец забудется, отрывая куски гнусного мяса от блистательно спроектированного Создателем скелета.

В первых числах февраля, в шестом часу на закате, я был в духе и был восх?щен до пятого неба, и перед воспаленными глазами своими увидел Авраама. – Отче Аврааме! – возопил я, – к кому обратиться мне в твоем рае, чтобы избавил он меня от этой муки, – кто здесь ангел небесный, кто заступник мой, кто призрит на меня, заброшенного в земную жизнь без цели и шансов? Может быть, Вергилий? Кто есть в этом рае из божественных писателей? – Здесь нет таких, – ответствовал Авраам. – Как? – изумился я, – как же в твоем светлом рае нет величайших пиитов, коим покоряется образованный мир? – Здесь нет таких, – повторил Авраам, – я не знаю их, да и мало меня тревожат их благозвучия, первые же будут последними.

– Неужто никого? – с отчаянием воскликнул я. – Неужто никто на небесах не протянет ко мне руку – луч помощи, неужто никто из избранных в Царство слагателей земных слов не вытащит меня за загривок – меня, последнего пиита этой погибающей земли?

– Есть здесь несколько таких, о которых ты говоришь, – сжалился наконец Авраам, – их чрезвычайно мало, всего, кажется, двое, трое или четверо, но не они будут помогать тебе – ты можешь, если сможешь, только сам.

– Позволь мне, отче Аврааме, хотя бы издали взглянуть на эту троицу бывших смертных, чтобы постичь твои резоны.

И сквозь смутный туман, там вдали, я увидел силуэты графа, сложившего строки о бирнамском лесе, и высоколобого отпрыска жалких артистов, скончавшегося после запоя. «Я разумел – есть ли надежда для такого злосчастного, как я, за пределами этой жизни?» – повторил я его слова и рухнул, изможденный, сквозь пять небес на твердь земного леса.

Я встал, отряхнувшись, ужасно болели колено и поясница, спазм сжимался в диафрагме, было около шести вечера, быстро темнело, чернота леса на краю опушки сливалась с чернеющим небом, где-то обломилась ветка – силуэт черного волка чуть покачивался метрах в тридцати от меня в струях морозного воздуха на фоне вечной зимней черноты.

И я вдруг ясно и очевидно понял, что это не я плету матовую сеть, а он – волк – плетет матовую сеть мне, и плетет ее четко и неустранимо, – плетет ее не моими жалкими одомашненными скотами – конем и слоном, – а плетет ее намертво черным ферзём.

* * *

…морозным вьюжным февралем я вечера напролет просиживал в городской библиотеке за старинными томами, пытаясь найти в них иные коды и алгоритмы расползающейся матовой сети. Но в книгах и энциклопедиях не было ответа на ходы, которыми ходили черные фигуры моей жизни.


Вновь и вновь мои мысли обращались вспять, в юность – я вновь вспоминал ту первую волчью охоту в тринадцать лет с отцом и старшим братом. Я вижу оклад на снегу из немного полинявших красных флажков, вижу, как отец с братом удаляются на другую сторону, за рощу, чтобы гнать оттуда волка, слышу гам, дальние, приглушенные мохнатыми снежными елями выстрелы, вижу, как серый колышущийся волк, прижимаясь к насту, вылетает из кустарника на поляну напротив меня, я вскидываю двустволку, брат выбегает вдали из леса, преследуя серого зверя, я стреляю из первого ствола, волк не чувствует выстрела, не замечает его, брат хрипит, красная лужа растекается по его белому полушубку, он замедленно валится в снега, перебирает ногами, подергивается, я спускаю курок второго ствола, волк взвизгивает, припадает брюхом на белую землю и, оставляя струйный окровавленный след, уходит, уходит под флажки, – он умрет к вечеру, а брат уже мертв.

Что еще помню я? Как ни странно, последний махан. – Помнишь, второй, – мысленно обращаюсь я к съеденному другу, – помнишь, друг, как волки шестертовали туристов? – и он кивает головой, оттуда из своего загробного мира вспоминая вместе со мной пять туристических трупов с ровно откушенными и чуть отодвинутыми от крупов руками, ногами и безумными человеческими головами. Жалок человек, жалок, бессмысленен и никчемен.

Я достал огрызок карандаша, притулился на краешке подоконника в библиотечной курилке и на обрывке клеточной бумаги стал записывать оставшиеся строки.

 
И сошлись. Глядим в глаза друг другу,
из волчьей пасти пышет жар.
Боже мой! Пришли ко мне подругу,
что поймет, постигнет, осознает… но пожар,
 
 
но пожар сжигает силы духа,
в волчьем взгляде я один, один, —
и сгорает, и сгорает плоть моя, как муха
в пламени костра. Я, властелин
 
 
мира снов и неземного знанья,
прогораю от огня, как вошь,
от огня материй и сознанья
мира этого, чье имя Смерть и Ложь.
 
 
Он горит, горит всегда и вечно
для таких, как мы с тобой, мой друг, —
нет спасенья нам, а всем – в сем есть, конечно,
им плевать в сто первый дантов круг.
 
 
Втиснут мозг в объятия стальные
мiра плотского, упавшего с Небес, —
Черный волк, в глаза мои больные
посмотри! – уже темнеет лес,
 
 
чернота на белый снег ложится,
черный волк втекает в черный цвет,
лунный свет струится и струится, —
свет надежды – той, которой нет.
 

Потерянным и бесцельным брел я по тропинкам и просекам волчьего леса. Меня медленно и расчетливо загоняли в угол, в безвыходный лесной угол, где меня, усталого, исхудавшего, одинокого степного волка егеря S, добьет безучастным и привычным ударом огромный черный волк и, забыв обо мне уже через мгновенье после последнего смыкания клыков, неспешно пойдет в свой лес, чернея в черной чаще на черных проталинах уже чуть прогреваемой земли.

Тонкие невидимые линии пересекали весь лес, и я не мог пересечь их, – неощутимые, но непреодолимые струны были натянуты сеткой по полянам и перелескам, и они загоняли, загоняли меня – из чего они были сделаны? – из волчьих жил? – сотканы волчьей волей? – но я был готов к бою, я шел на волка, я гнал его, я менял методы, я был велик и неопровержим.

– Егерь S! – сказал я себе и вытянулся в струну, – вручаю тебе свою судьбу.

Я вынул из чехла серебряную пулю, вогнал ее в золото ствола, передернул затвор – и вот я вышел в поле и пошел по направлению к лесу, окаймленному тонкими осинами с уже набухающими почками. Земля почти оттаяла, лишь редкие лепешки снега еще сохранялись в локальных затененных местах, выступила прошлогодняя недогнившая бурая листва, насыщенный талыми водами грунт слегка пружинил под сапогами – но я ли это шел на поиски черного волка или он системой тайных магнитов и выверенных шагов вытягивал меня на верную погибель в его холодных зубах в горячей пасти?


Этой ночью я видел белую женщину. С вечера меня мучила жажда, и часа в три ночи я вышел в кухню через прихожую, выпил полстакана воды и пошел обратно к своей кровати. В моей комнате я увидел голубой шар – он походил на большой глобус и быстро крутился в воздухе вокруг наклонной оси. На этом земном шаре балансировала женщина в белом длинном, слегка облегающем и слегка искрящемся платье, лицо ее тоже было смазано негустым слоем серо-белых белил. Она напевала незнакомую мелодию высоким голосом – мелодия эта извилисто журчала непонятными, неведомыми звуками, – а женщина подкручивалась на шаре, оставаясь лицом ко мне, но взгляда на мне не останавливая. Я взмахнул руками, пытаясь вырваться из плена ее звуков, ее танца, ее близкой видимости, безнадежный белый страх входил в меня, идущего к концу. И еще – в комнате был кто-то третий, но кто он? Может быть, я видел какую-то тень или что-то иное показывало мне на то, что был еще третий, не знаю, не могу вспомнить. – Кто ты? – спросил я белую женщину, – черный волк? Я еще раз неловко отмахнулся от нее, и она стала уклоняться, как-то засуетилась, смутилась, что ли, что-то пробормотала и сказала, что уходит. В комнате уже никого не было.

Я продолжал идти к лесу, и ночь уходила к рассвету. Перед восходом солнца, на дальнем плане, я увидел четкий силуэт волка. Он был огромен, абсолютно чёрен, и кончик каждой его шерстинки фосфоресцировал. Сияние его разгоралось всё сильнее и сильнее, голубой его блеск полыхал в предутренней заре, и он разорвал в кровавые клочья брошенное ему мной тело еще одной человеческой жертвы – мир праху твоему, убитый мною мой Учитель охоты. Волк схлынул и исчез в уже виднеющемся лесу.

– S! – услышал я голос позади себя и обернулся. Передо мной стоял обезглавленный Первый, и жесткий взгляд его фантомных глаз упирался мне в переносицу, как тогда, когда в день после махана он смотрел мне в глаза из разворошенной муравьиной кучи.

– Ты ищешь победы, егерь? – спросил Первый. – Изволь. Знай, что такое победа.

Он повернулся и пошел в лес, раздвигая кустарник, и я, последовав за ним, видел, что свою голову он нес под мышкой. Мы вышли на поляну, где два полуобнаженных воина отчаянно дрались на ножах за то, чтобы выжить. Черный волк лежал чуть поодаль, выбросив язык на снег. Победитель вонзил нож в живот врага, провернул его там, и дымящиеся кишки вывалились на бурую проплешину. Первый легким движением перерезал горло оставшемуся в живых, смешал тела двух трупов, и волк съел их. Всё исчезло.

Я поднял глаза в предрассветное небо, и вдруг в утренних туманах проявился Авраам.

– Аврааме! – сказал я негромко. – Я выполнил твой наказ, я не жду уже ничьей помощи – если я смогу, я смогу сам. Я встал под ружье, и я, загнанный в последний угол, из этого угла буду бить в волка, зная, что он непробиваем, безмерен, бесконечен и бессмертен. Я буду бить десятком пуль, огрызаясь из своего последнего убежища, зажатый им в тиски. Он обложил меня флажками и гонит меня на клыки. Уже несколько раз я уходил под флажки, но новые оклады восставали передо мной, путей больше нет, всё перерезано, меня вновь гонят по коридору флажков, и там, у их конца, меня ждет мой черный волк. Я сам, Аврааме, я сам, я один.

– Кто ты такой, что возомнил, что можешь что-либо сам? – сказал Авраам. – Ведай, и навеки: ничто не подвластно человеку.

* * *

Майским вечером я сдал книги библиотекарю читального зала, вышел в город П*, сел на троллейбус уже несуществующей марки и доехал до конечной загородной остановки – Урочище М*. Я вышел из троллейбуса уже почти один – какая-то бабуся с кошелкой спустилась передо мной, – что делать ей в пустынном раю? – и пошел по торной тропинке к начинающему вечереть лесу. Отчаянно кричала ворона, на густое синее небо, пронизанное закатными лучами, наползала черно-фиолетовая грозовая туча. Я вынул нож и прошел сквозь первые кусты. Я в новь и вновь вышел на поляну. Напротив меня, шагах в сорока, стоял волк, ударил первый весенний гром. Я перерезал себе вены и бросил нож на землю. Волк медленно пошел ко мне. Сознание постепенно мутилось с потерею крови, хотя она лишь сочилась из уже опустошенных сосудов. Я обессиленно опустился на небольшую зеленую кочку возле тропинки, и ворона на дальнем дереве продолжала отсчитывать шаги между мной и волком. Еще раз ударил гром, он, кажется, ударил полумгновением раньше разряда молнии, которая впилась в дуб, росший у края опушки – не тот ли он, на котором мы строили махан для обезглавленного стрелка, – молния пробила ствол, въехала в корни, и могучее столетнее растение медленно переломилось в сажени от земли.

Всею своею мощью и весом дуб рушился на волчью спину, переламывая в крошево хрящики хребта, прижимая его плоть к поросшей молодой травой земле, так что между кожами спины и брюха не было уже и двух сантиметров. Как он визжал, мой волк. Как конвульсировали его лапы, затихая в первых потоках майского ливня. И из пасти его так же медленно, как и всё в этот вечер, выползали волчьи кишки. Я зубами разорвал рубаху, оттянул от нее белую полотняную полосу и пережал ею руку выше пореза моих несчастных вен. И показалось ли мне или так и было, что луч молнии, ударившей в крону старинного дуба, заканчивался женской рукой, небольшой, изящной, с тонкими пальцами и тонким кольцом, блистающим маленьким камнем, – ладонью, которая легким движением большого пальца по направлению к мизинцу переломила ствол.


Ливень стих, и сквозь разорванную в клочья тучу пробивались последние лучи этого уходящего дня, отчаянно искря на каплях дождя, забрызгавших листву и траву. Я доехал на троллейбусе до городского парка – он был почти пуст – и спустился по освещенному заходящим солнцем склону небольшой ложбины к основанию каменного мостика, аркой переброшенного через этот овражек. Вход под мост напоминал вход в тоннель, так как арка моста немного заворачивала влево. Я вошел под мост и пошел по тоннелю по направлению к свету из парка, пробивающемуся с другой стороны моста. Геометрия пространства под мостом, однако, несколько отличалась от того, как она выглядела при взгляде на мост снаружи, и я, углубившись в протяженную изогнутую подмостную арку, постепенно увлекался во всё новые и новые повороты. Тоннель стал разветвляться, и противоположный источник уличного света стал теряться за изгибами и возникающими ходами, – лабиринт всё больше и больше запутывался, накатывало оцепенение, выход должен был маячить где-то впереди световым пятном, но пятно не светилось – уже стемнело, и фонари в этой безлюдной части парка не зажигали, – они, должно быть, горели вдали отсюда, у чёртова колеса обозрений, но и смех с аттракционов не доносился сюда. Я стоял в каменной трубе под бесконечным мостом, пути назад уже не было – он затянулся в закатной дымке, – и впереди ничто не освещало абсолютную темноту исчезнувшего ночного парка – звезды еще не пробились сквозь разорванные остатки грозовой тучи, и луна не светила в эту ночь новолуния.

Десять наваждений

1
Злая обезьяна

Обезьяна ?ззия К?ма постоянно входит в когорту лучших лётчиков. Корсас пишет в своем «Тахиродроме»: «К?ма летает невысоко, но он один, кто летает не физической силой. Его лёт израстает из энергий солнечных сплетений, захватывает хрящики спины и, пробегая волной по переходам между живой и мертвой жизнью…»

Вечерами нет жизни. Идиотизм там, за окнами, фейерверком искрится в каждой клеточке бренного бытия, врывается сквозь оконные щели волной холодного, промозглого ветра, заволакивает душу, но мозг, благодарение его создателю, бесчувственен. Мы, профессионалы неземной любви, никогда не летаем по вечерам. Я жду утра в своей таинственной комнатенке, пронизанной пожизненным одиночеством, – в сущности, это не комната, это – тщательно сконструированный Джонатаном Д. До?нгли аппарат еще пульсирующей связи. Здесь даже поворот головы меняет историю жизни, а там, вне стен – там всё бездарно.

Сами планетарцы теперь уже признали свою никчёмность – покаялись, постриглись в монахи, отказались от размножения, а избранные оскопили душу.

?ззия К?ма в это утро был нервен, хотя план был разработан им тщательно, – более чем тщательно, – и ничто теперь не должно было помешать его осуществлению. Аззия не был простой обезьяной. Он никогда не жил в зоопарках, его не дрессировали в цирках, он не плясал под дудочки модных ученых-приматологов, – он вырос в городских кварталах, мужал в изнурительных тренировках в школах лётчиков и парашютистов в компаниях таких же отверженных гибнущим миром молодых, крепких, таящих зло обезьян.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9