Анатолий Уткин.

Русские во Второй мировой войне



скачать книгу бесплатно

Улетая из Франции, Черчилль прошел мимо группы французов, среди которых стоял генерал де Голль. Поравнявшись с ним, Черчилль сказал вполголоса по-французски: «Вот человек, отмеченный судьбой».

В эти дни Черчилль еще раз попытался вовлечь в конфликт Соединенные Штаты Америки. В ночь с 14 на 15 июня он написал Рузвельту следующее: «Я лично уверен, что Америка в конце концов должна будет вступить в войну, но вы должны учесть, что через несколько дней французское сопротивление может быть сокрушено, и мы останемся одни». Это была отчаянная попытка Черчилля привлечь Рузвельта на свою сторону. Черчилль в ее успех не очень верил, но считал необходимым предпринять все возможное. Восемнадцатого июня он продиктовал длинное письмо главам британских доминионов, в котором характеризовал события во Франции и объяснял, почему Англия не повторит судьбу Франции: «Я лично думаю, что этот спектакль страшной борьбы и уничтожения нашего острова вовлечет Соединенные Штаты в борьбу. Если даже мы будем разбиты, всегда будет возможность послать наши флоты через океан и продолжать воздушную войну и блокаду. Я надеюсь на Соединенные Штаты… Мы должны быть уверены в том, что вы сделаете все, что в человеческих силах, а мы со своей стороны полны решимости сделать все возможное». Черчилль диктовал письмо в своем кабинете, и машинистка быстро печатала текст. Двери были широко открыты, и там на солнце сидел командующий военно-воздушными силами маршал Арнольд. И когда Черчилль отредактировал напечатанное, он вышел к маршалу и попросил внести необходимые исправления. Взволнованный маршал сказал, что согласен с каждым из слышанных им слов.

В 3 часа пополудни 16 июня Черчилль предпринял еще один шаг, который в крайних обстоятельствах позволил бы премьеру Рейно продолжать войну во французских колониях. Он предложил создать государственный союз французского и английского народа с двойным гражданством. Это было беспрецедентное по смелости предложение. Собравшись вместе, представители английского и французского правительств написали декларацию о союзе двух стран: «Соединенное Королевство и Французская республика объединяются в едином государственном устройстве, Конституция союза обеспечит совместную оборону, единую финансовую и экономическую политику».

О предложении Черчилля, не имевшем исторических аналогов, был уведомлен британский парламент. Оно захватывало воображение, но реальная возможность создания такого государства была бы более чем спорной. Во Франции уже не верили ни в какие эксперименты. Большинство министров французского кабинета полагало, что Франции никоим образом не избежать разгрома, а судьба Англии будет решена вскоре же после краха Франции. Французский президент Лебрен так и сказал: через три недели Англии «скрутят голову». Согласие на государственный союз с Великобританией означало бы для Петэна «присоединить себя к трупу». У английских критиков проекта было еще больше прав на подобную метафору.

Между тем Франция как союзник агонизировала.

По поручению кабинета министров Черчилль обратился к нации 17 июня 1940 года: «Новости из Франции очень плохие, я выражаю сочувствие доблестному французскому народу, который постиг ужасный удар судьбы. При всем этом то, что случилось во Франции, не меняет наших целей. Более того, мы стали единственной надеждой всего мира. И мы сделаем все, что в наших силах, ради того, чтобы быть достойными этой высокой чести». На следующий день Черчилль говорил в палате общин: «Гитлер знает, что либо он разобьет нас на этом острове, либо потерпит поражение в войне. Если мы сможем выстоять, вся Европа в конечном счете будет освобождена, и жизнь поднимется на новые высоты. Если же мы потерпим поражение, то весь мир погрузится во мрак нового средневековья. Давайте же исполним наш долг так, чтобы люди через тысячу лет говорили: «Это был их лучший час».

Произнеся эти бескомпромиссные слова, Черчилль отрезал дорогу назад тем, кого он считал способными пойти на примирение с Германией. В письме американскому адмиралу Кингу 24 июня 1940 года он пишет о необходимости сделать так, чтобы в будущем английское правительство, если оно не будет поддержано Соединенными Штатами, «не оказалось сбитым с толку и не приняло германскую опеку. Было бы неплохо, если бы Вы смогли передать ощущение возможности такого поворота событий президенту».

Второй Компьен

В том же самом вагоне, где генералиссимус Фош принимал капитуляцию Германии в 1918 году, ефрейтор той войны, а ныне фюрер германского народа Гитлер и командующий Оберкомандо вермахт (ОКВ) фельдмаршал Кейтель приняли у генерала Хунцингера капитуляцию Франции. Ее условия были более суровыми, чем навязанные Германии в 1918 г.: вся северная Франция с Парижем становилась зоной немецкой оккупации; Италия оккупировала часть юго-восточной Франции; французская армия сокращалась до уровня в 100 тысяч человек; Франция сохраняла свои колонии, но оплачивала содержание на своей территории германской армии; военнопленные сохранялись в германских руках. Последнее означало, что 5 % мужского населения Франции использовалось для принудительных работ. Вечером 22 июня 1940 года перемирие было подписано. К этому времени германские танки стояли южнее Лиона и рядом с Бордо, они стояли и в новой столице Франции Виши. В ходе этой войны французская армия потеряла 90 тысяч человек убитыми, германская – 27 тысяч.

Гитлер стремился продемонстрировать свое «великодушие» на примере Франции: вот побежденная страна, а она сохранила и государственность, и колониальные владения, и даже флот. Таким образом, при принятии решения об условиях перемирия с французами правительство Германии исходило прежде всего из необходимости сосредоточить свое внимание на подготовке нападения на СССР. А для этого Гитлер хотел не только развязать себе руки на Западе, но и приобрести здесь союзников или хотя бы пособников в лице «урезанной» Франции с ее колониальными ресурсами. Подобного результата, по оценке Берлина, можно достичь, если сохранить видимость самостоятельности правительства Петэна.

Так родился план, составной частью которого являлся отказ от оккупации южной части французской территории. Там должен был «править» Петэн. Ближайшей целью создания этого марионеточного государства был полный разрыв его с Англией, что могло стать еще одним средством давления на нее, нейтрализация флота и колоний Франции, с тем чтобы в дальнейшем постепенно их «германизировать».

Намерения Гитлера не совпадали с желаниями его союзника Муссолини. Это выяснилось 18 июня, когда они встретились в Мюнхене, чтобы совместно рассмотреть предложение правительства Петэна о заключении перемирия. Впрочем, дело свелось лишь к тому, что Гитлер, выслушав притязания Муссолини, который хотел раздела всей французской территории и флота Франции между Италией и Германией, полностью их отверг, так как они не соответствовали его собственным планам. Итальянский дуче, узнав, что он ничего не получит и что южная часть Франции не будет оккупирована, был крайне разочарован. «Муссолини недоволен, – отметил Чиано в своем дневнике. – Этот неожиданный мир беспокоит его… Дуче хотел бы полной оккупации французской территории и требует сдачи французского флота».

Но добиться этого ему не удалось, тем более что его позиции во время переговоров с Гитлером были ослаблены неудачей итальянских войск, которые в течение семидневных боев силами 32 дивизий так и не смогли сломить сопротивление шести французских дивизий. Тот же Чиано в связи с этим констатировал: «Муссолини чувствует второстепенность своей роли». Пришлось смириться. И хотя единственное обещание Гитлера – заключить перемирие только после подписания соответствующего итало-французского пакта – было слабым утешением для Муссолини, все же 22 июня он скрепя сердце писал: «Фюрер! Чтобы облегчить принятие французами условий перемирия, я… ограничил себя до минимума: демилитаризованная зона в 50 километров… В остальном я использовал германские условия перемирия».

Итак, Гитлер, стремясь предотвратить создание французского эмигрантского правительства и разбить планы тех, кто хотел перенести фронт борьбы в Северную Африку, «выделял» Франции часть ее территории. При этом он ничего не терял, так как отдавал ее под власть тех, кто мог сотрудничать с фашистской Германией по установлению «нового порядка» в Европе. Начало этому сотрудничеству положило подписание подготовленного в Берлине соглашения о перемирии.

Однако обратимся к предшествовавшим этому событиям. Утром 19 июня петэновского министра иностранных дел Бодуэна разбудил испанский посол, являвшийся посредником в переговорах. Он вручил германский ответ, содержавший принципиальное согласие на предложение заключить перемирие. Французская делегация приглашалась в немецкую ставку. На следующий день она во главе с генералом Хунцигером выехала из Бордо, направляясь в окрестности Тура, где, как объявило берлинское радио, состоятся переговоры. Но оказалось, что они перенесены в другое место. Делегацию переправили через реку Луару, затем она была встречена представителем германского генерального штаба генералом В. фон Типпельскирхом, который направил ее дальше на север. Проехали Шартр, Версаль, Париж. Французы не могли понять, куда же их везут. Тем временем в Бордо ждали известий из Тура. Наконец вечером 21 июня прибыло сообщение от Хунцигера. Оно начиналось словами: «Я в вагоне».

Речь шла о знаменитом вагоне, в котором в ноябре 1918 года Вейган по поручению Фоша продиктовал условия перемирия представителям Германии, проигравшей Первую мировую войну. Это произошло в Ретонде, посреди Компьенского леса. С тех пор там высился монумент с надписью: «Здесь одиннадцатого ноября 1918 г. была повержена преступная гордость германской империи, побежденной свободными народами, которые она хотела поработить». На этом месте Гитлер и подготовил теперь позорную для французов сцену.

Но и с этим смирилось правительство Петэна. Вейган при чтении письма Хунцингера лишь вздохнул, прошептав: «Мой бедный друг!..»

Тем временем в Компьенский лес прибыл торжествующий Гитлер в сопровождении своих генералов. С ненавистью взглянув на упомянутую надпись на монументе, которая, кстати, вскоре была стерта по его приказу, он встал, широко расставив ноги, перед специально для этого случая вывезенным из музея знаменитым вагоном генералиссимуса Фоша. Теперь лицо его выражало злобную радость. Он вошел в вагон. За ним последовала германская делегация. После этого в вагон впустили молчаливую группу французов. Генерал Йодль зачитал соглашение о перемирии, которое должно было вступить в силу с 25 июня. Французы подписали его, приняв все условия.

Франко-германское перемирие, а также подписанное незадолго до него франко-итальянское в целом предусматривали: 1) оккупацию Германией 2/3 французской территории, включая ее северо-западное побережье от бельгийской до испанской границы (ст. 2); 2) демобилизацию и разоружение сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил Франции «за исключением частей, необходимых для поддержания порядка» (ст. 4); 3) передачу под германский или германо-итальянский контроль всей артиллерии, танков, военных самолетов, стрелкового оружия и боеприпасов, находившихся на неоккупированной территории (ст. 5 и 6); 4) возмещение расходов на содержание германской оккупационной армии, которые составляли огромную сумму, возлагалось на правительство Виши (ст. 18).

На следующий день Гитлер осмотрел Париж. С обнаженной головой он стоял перед гробницей Наполеона, восхищался зданием Опера, поднялся на Эйфелеву башню. Вечером этого же дня он вызвал своего архитектора Шпеера и приказал предоставить план строительства Берлина. К 1950 г. германская столица должна была затмить Париж в качестве архитектурной столицы мира. Себя Гитлер отныне чаще всего ассоциировал с Фридрихом Великим.

Окружающие признали, что понимание Гитлером значения технической революции в военном деле позволило ему оценить роль бронетанковых войск – острия блицкрига. Его поддержка этого решающего нововведения, пишет А. Буллок, «имела решающее значение для германских армий в 1939–1941 годах». Йодль бывший в самых близких почти ежедневных отношениях с Гитлером, делится воспоминаниями в Нюрнберге. «Он думал, что, если бы он приучил себя думать, как офицер Генерального штаба, ему бы пришлось на каждом шагу останавливаться и просчитывать невозможность сделать следующий шаг. Соответственно, ему бы никогда даже не пришлось попытаться прийти к власти, поскольку по всем объективным расчетам у него прежде не было шансов на успех… В руководстве военными делами, как и в своей политической деятельности фюрер взял за правило выбирать настолько далеко идущие цели, что для трезвых профессионалов они представлялись невозможными. Но он делал это сознательно, будучи убежденным, что сам ход событий оставит позади эти более скромные расчеты».

27 августа он послал адъютанта Шмундта и главу имперской строительной организации Тодта в Восточную Пруссию с целью создания укрепленной штаб-квартиры боевого времени. Явный признак поворота на восток, и сделан он был, когда лояльность союзникам по пакту 23 августа 1939 года ни у кого сомнения еще не вызывала.

Битва за Британию

Последовала долгая пауза. «Что мы должны были после этого думать о великой французской армии и ее лучших военных руководителях?» – спрашивает в своих мемуарах Черчилль. И добавляет: «Это был один из самых трудных моментов моей жизни». Двадцатого мая Черчилль написал Рузвельту: «Если наше правительство будет свергнуто и другие политики придут к власти, единственным препятствием между вами и Германией будет британский флот».

Наступило самое тяжелое время для Британии, она оставалась одна перед победоносной Германией, завоевавшей всю Центральную и Западную Европу. Весь мир задавался вопросом, будет ли Англия продолжать борьбу, хватит ли у нее мужества. Черчилль ответил на этот вопрос, выступая перед парламентом 4 июля. Он произнес ставшие знаменитыми слова: «Мы пойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей уверенностью и растущей силой в воздухе, мы будем защищать наш остров, чего бы это нам ни стоило, мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на местах высадки, мы будем сражаться в полях, на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы никогда не сдадимся. И если даже, во что я ни на секунду не поверю, этот остров или его часть попадет в руки врага, тогда наша империя за морями, вооруженная и охраняемая британским флотом, будет продолжать борьбу до тех пор, пока новый мир со всей его мощью и силой не выступит ради спасения и освобождения старого».

Капитуляция Франции означала, что Англии придется в одиночестве противостоять ставшему коричневым континенту. Тон писем и речей Черчилля мрачен. Лишь временами у него возникает надежда на благоприятный исход событий. Мыслями об этом он делится только с ближайшими доверенными лицами. Так, в письме премьер-министру Южной Африки Черчилль пишет: «Нельзя исключить вероятность того, что Гитлер повернет на Восток. Возможно, что он попытается это сделать, даже не предприняв попытки нанести поражение Англии».

Не все в Англии разделяли решимость Черчилля. Посол Англии в Соединенных Штатах лорд Лотиан считал, что слова Черчилля, сказанные 4 июля о том, что Англия не прекратит борьбу даже в том случае, если будет оккупирована территория доминионов, могут нанести вред Англии, поскольку возникает возможность передачи при определенных условиях британского флота Соединенным Штатам. Черчилль был вынужден объяснить своему послу в важнейшей для него тогда стране смысл вышеуказанных знаменитых слов: «Мои последние слова в речи, конечно, не были адресованы Германии и Италии, для которых идея войны континентов едва ли кажется привлекательной. Если Великобритания потерпит поражение, то германское правительство может попытаться получить более выгодные стратегические позиции, настаивая на сдаче Британией своего флота. Таким образом, Германия и Италия стали бы угрозой для Нового света. Мы должны избежать такого положения. Но если все же какая-либо форма английского варианта правительства Квислинга будет создана, то американский президент должен иметь ясные представления о том, что это будет означать для Америки. Я должен всеми возможными способами развеять надежды Соединенных Штатов на то, что они каким-либо образом могут избежать растущей опасности. Напротив, занимая нейтральную позицию, Соединенные Штаты подвергают себя ужасному риску».

Когда Черчилль размышлял о судьбе Британии, взоры Гитлера, как отмечал несколько позднее начальник германского генштаба Ф. Гальдер, были «обращены на Восток». После разгрома Франции он решил нацелить имевшиеся в его распоряжении силы на подготовку к «уничтожению мощи Советского Союза… отложив решительную борьбу против Англии». Более того, по-прежнему стремясь громить противников поодиночке, Гитлер надеялся привлечь и Великобританию к своему походу против СССР. Поэтому он стремился к соглашению с ней, что, в частности, подтверждает и произнесенная им уже в июле речь в рейхстаге. Даже директива Гитлера от 16 июля 1940 года, намечавшая проведение так и не состоявшейся операции вторжения на Британские острова, начиналась сообщением о нежелании Англии «пойти на компромисс».

Опасения в Кремле

Безусловным фактом является то, что в 30-е годы Сталин боялся Британии не меньше Германии. Не в малой мере это был результат русской политики Болдуина и Чемберлена. В частной беседе в конце июня 1939 года он выразил ту мысль, что Финляндия «может легко стать плацдармом для антисоветских действий одной из двух главных буржуазно-империалистических группировок – германской или англо-франко-американской». Не исключено, сказал Сталин, что обе эти группировки сплотятся «для совместных действий против СССР».[4]4
  Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933-39. N.Y., St. Martin’s Press, 1984, p.222.


[Закрыть]
Финской делегации в октябре 1939 года Сталин сказал: «Вы спрашиваете, кто может на нас напасть? Британия или Германия».[5]5
  Jakobson M. Finland Survived: An Account of the Finnish-Soviet Winter War 1939–1940. Helsinki: Otava, 1984, p. 117.


[Закрыть]

Этот страх удвоился, когда Германия сокрушила Францию. Возможность компромисса между Берлином и Лондоном страшила советское руководство как ничто иное. 26 июня 1940 года в СССР был введен восьмичасовой рабочий день. Академик Варга – директор Института мировой экономики и международных отношений писал в эти дни: «Мы не настолько смелы, чтобы давать окончательный прогноз; но нам кажется с чисто военной точки зрения – получая военную помощь из США – Англия могла бы продолжать войну. Однако политическая сторона вопроса является решающей: готов ли английский правящий класс вести войну до конца, чтобы либо победить, либо погибнуть». Варга писал о двух фракциях в Англии – одна стоит за продолжение войны, вторая – за договоренность с Германией. «Скудная информация относительно того, что происходит в Англии, не позволяет нам судить, какая из двух тенденций возобладает».[6]6
  «Мировое хозяйство и мировая политика», 1940, № 6.


[Закрыть]
Очевидный вздох облегчения был ощутим в Москве, когда стало ясно, что Черчилль и его окружение не пойдут на сговор с Германией: германское приглашение от 19 июля 1940 года заключить компромиссное соглашение было Черчиллем отвергнуто. Заметим, что тогда же – 31 июля 1940 года Гитлер впервые упоминает возможность нападения на Советский Союз.[7]7
  Das Deutsche Reich und Der Zweite Weltkrieg, Band 4. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1983, S. 14.


[Закрыть]

Генерал-полковник Йодль представил свои соображения, озаглавленные так: «Продолжение войны против Англии» 30 июня 1940 года. Собственно, в этом документе не рассматривались планы оккупации Британских островов. Говорилось, что террор с воздуха должен заставить англичан запросить мир. Возможность высадки «должна быть рассмотрена после того, как Германия получит контроль в воздухе». Гитлер и его окружение полагали, что не имеющие выбора, стоящие перед угрозой подводной блокады и ударов с воздуха, англичане должны смириться. Фюрер решил нанести психологический удар.

Вечером 19 июля 1940 года, выступая в рейхстаге, он обратился к противнику: «Из Британии я сейчас слышу лишь один крик – не от народа, а от политиков – о том, что война должна продолжаться! Я не знаю, есть ли у этих политиков четкие идеи относительно того, каким должно быть это продолжение войны. Они заявляют, что будут продолжать борьбу, даже если Великобритания погибнет, они ее будут вести тогда из Канады. Мне трудно предположить, как они представляют себе переход всех англичан в Канаду. Видимо, только те джентльмены, которые заинтересованы в продолжении войны, уйдут туда. Я боюсь, что народ останется в Британии, и он, несомненно, будет видеть войну иными глазами, чем их так называемые лидеры в Канаде… Мистер Черчилль должен хотя бы единожды поверить моему предсказанию, что великая империя будет разрушена – империя, разрушать которую у меня не было намерения».

Гитлер предложил Британии мир. В нацистской Германии, многие годы находившейся под давлением пресса пропаганды, миллионы людей верили, что это честное и даже благородное предложение. Здравый смысл покинул эту страну. У. Ширер, находясь в Берлине, записал в свой дневник: «Как маневр, рассчитанный сплотить германский народ для борьбы против Британии, речь Гитлера была шедевром». В течение часа из Лондона прибыл ответ, и этим ответом было «нет». Речь Гитлера действовала на немцев, но она не действовала на англичан.

Министр иностранных дел Италии Чиано описывает свои впечатления вечером 19 июля 1940 года: «Когда негативная реакция английского правительства дошла до сознания германских руководителей, она породила среди них плохо скрытое разочарование». У Гитлера исчезли сомнения, которыми он себя тешил. Стало абсолютно ясно, что Англия будет сражаться до конца.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное