Юрий Соколов.

Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди



скачать книгу бесплатно

Именно княгиня Ольга и стала таким лидером. Каким образом она оказалась приемлема для самых разных слоев населения Руси – этого мы никогда не узнаем, источники молчат о большей части жизни той, кто с 945 года стала правительницей Руси, и кто впервые стала сознательно, последовательно и упорно воздвигать монументальное здание Древнерусского государства. Одно можно сказать совершенно определенно: Ольга была политиком универсальным, обладавшим умом глубоким, хватким, проницательным, политиком тактически гибким, но и способным к стратегическому мышлению, политиком, имевшим характер мощный и властный, далекий от сентиментальности, цельный и заразительный. Господь дал Ольге долгую жизнь и привел ее на вершину власти в том возрасте, когда, казалось бы, очевиден был ее закат, когда вместе с умножением опыта истощаются душевные и физические силы, утрачиваются желания и острота восприятия. Однако же в Ольге мы не видим на 945-й год никаких признаков увядания, так как более двадцати лет она будет властным кормчим страны, направляя ее в будущее.

Первое упоминание Владимира в летописи, впрочем, и относительно развернутое, относится к 970 году. Княгини Ольги уже не было в живых, и Нестор с искренней патетикой о ней говорит: «Она первая из русских вошла в Царство Небесное, ее и восхваляют сыны русские – свою начинательницу, ибо и по смерти молится она Богу за Русь». Сын ее, Святослав Игоревич, как это часто случается у великих государственных деятелей, наследником ее дела не стал.

Отношения Ольги и Святослава драматичны, а последствия их едва не стали для Древнерусского государства трагическими.

Очевидно, Святослав, учитывая варяжские традиции того времени и то, что на момент его рождения княгине было более пятидесяти лет, являлся приемным сыном Ольги. Имелись ли у Ольги родные дети от Игоря – неизвестно, но, в любом случае, до 945 года никто из них не дожил. Имелись ли иные братья у Святослава – опять же ничего не известно, хотя и логично предположить их существование. Причина, по которой десятилетний сын семидесятилетнего Игоря стал формально наследником верховной власти на Руси, непонятна[10]10
  Впрочем, есть и параллель: сам Игорь, родившийся, очевидно, в Эйвоне, так же был «поздним ребенком» Рюрика Фрисландского и уже в Новгороде остался сиротой так же в десять лет – прим. авт.
  Вследствие господствующих в историографии сомнений относительно действительных родственных связей между Рюриком и Игорем место рождения последнего обычно не указывается – прим. ред.


[Закрыть]
. В отношениях Ольги и Святослава с самого начала прослеживается какая-то тайна, недосказанность и напряженность. Ольга фактически до реальной власти Святослава не допускала, предоставляя ему право выступать в роли военачальника, т. е.

имея власть военную, сын Игоря не имел власти политической. Когда же Святослав остался полновластным хозяином Руси, оказалось, что собственно Русь его не интересует и ее судьбой он вовсе не озабочен.



Святослав мечтал о создании нового, своего государства в Крыму и в низовьях Дуная. Этим он начал заниматься уже в последние годы жизни Ольги. Когда же правительница умерла, он начал спешно собираться на Балканы, не намереваясь, судя по всему, возвращаться в Киев. Святослав был слишком самонадеян в своей уверенности оказаться победителем и не желал знать, что на Балканах ему придется столкнуться не только с болгарами, но и с византийцами. Противоборство дружин Святослава с армией императора Иоанна Цимисхия окажется для самого Святослава гибельным. Но в 970 году он излучал уверенность и спешил расчленить Киевскую Русь, с таким трудом собранную Ольгой, на автономные княжества-уделы, рассаживая в них своих, должно быть, многочисленных сыновей.

Святослав не мог не понимать, что между его сыновьями неизбежно и довольно скоро начнется вражда, в которой может сгореть даже память о ненадолго обретенном единстве. Думается, Святослав целенаправленно и осмысленно шел на уничтожение Древнерусского государства как объединения всех восточнославянских племен, поскольку для создаваемого им на черноморских и дунайских берегах государства никакого конкурента на севере было не нужно.

Но именно эта злодейская в отношении Руси политика дала возможность начать самостоятельную деятельность Владимиру Святославичу, который продолжит созидательное дело своей бабки, премудрой княгини Ольги. Более того, затеянное в 970 году расчленение Руси, скорее всего, просто спасло юного Владимира Святославича от гибели. Возможно, в вечно мятежный Новгород князь Святослав вовсе не намерен был направлять никого из сыновей. Надо полагать, не из жалости к их судьбе (такое чувство как жалость столь жестокосердному человеку как Святослав вряд ли было вообще знакомо), а по той причине, что в своем вечевом строе новгородцы были вполне самодостаточны. Однако, в последний момент и представители Новгорода так же просили Святослава, видя, как по всем землям рассаживаются его сыновья, князя и для себя. Обычно указывается, что Владимира новгородцы просили, наущаемые Добрыней. Участие Добрыни в судьбе своего родного племянника отрицать невозможно. Исторический Добрыня куда интереснее и сложнее своего былинного, сильно идеализированного образа. На 970-й год он находился в числе «мудрствующих бояр» и состоял посадником далекого Новгорода, т. е. хотя и входил в элиту Древнерусского государства, однако же не состоял среди узкого круга близких к Святославу людей.

Надо заметить, что новгородский посадник – отнюдь не самовластный наместник; должность его требовала особого политического искусства соблюдения интересов великокняжеской власти в Киеве и интересов новгородцев. Интересы эти были очень часто взаимоисключающими, и посаднику стоило больших усилий находить взаимоприемлемые компромиссы. Понятно, что в условиях фактического «отъезда» Святослава и расчленения Древнерусского государства Добрыня был более всего озабочен соблюдением новгородских интересов, от чего зависела и его будущность. Вряд ли он мог «навязать» свободолюбивому Новгороду князя в лице своего племянника, статус которого в клане Рюриковичей на то время был ничтожно мал. Новгороду был, очевидно, нужен князь. Во-первых, как привычный символ государственности. Во-вторых, как фигура, связывающая словен ильменских со всей остальной к югу расстилающейся Русью; новгородцы любили при всяком случае кичиться своей «особливостью», но, вместе с тем, интересы их лежали уже в пространствах огромной Руси. В конце концов, даже торговать с Византией приходилось, проходя сквозь племена, плотно обступавшие «путь из варяг в греки». Текст летописи: «В то время пришли новгородцы, прося себе князя…» (т. е. пришли, когда в остальных уделах князья были поставлены), – позволяет полагать, что новгородцы относительно князя колебались и пришли самыми последними. Добрыня в такой ситуации мог, исходя из обстоятельств, корректировать ход событий. Для него вокняжение в Новгороде Владимира было благом – князем оказывался самый близкий ему по крови человек. Святослав же, скорее всего, «дал» новгородцам Владимира, не без тайного злорадства унизить гордый Новгород, так как в клане Рюриковичей Владимир занимал последнее место как «робичич», т. е. «сын рабыни». Новгородцы же были довольны именно таким князем, поскольку статус его не позволял бы ему возгордиться и претендовать на выход из вечевой новгородской воли. Итак, в 970 году Владимир отправился с дядей и с новгородскими послами на север, в Новгород; отец же его, Святослав Игоревич, тогда же отправится с дружиной на юг, откуда ему уже не суждено было вернуться.



Сколько же было лет на тот момент Владимиру? Очевидно, что он был старше, чем его отец на момент гибели Игоря Рюриковича. В «Повести временных лет» дважды упоминается, что Святослав был ребенком, и это подчеркивается также тем, что брошенное им во время сражения с древлянами копье (поскольку именно князь, каковым по смерти Игоря, становился Святослав, должен был начинать битву) «пролетело между ушей коня и упало коню под ноги». Ничего подобного о Владимире не говорится и, следовательно, был он не ребенком, а юношей, т. е. было ему не десять лет (обычно именно так определяется возраст Святослава на 945-й год), а что-то около пятнадцати лет. Такое заключение относит нас к 955 году, как примерному году рождения Владимира Святославича. Отметим здесь же два существенных обстоятельства. Первое: невидное место в великокняжеской семье Владимира объясняется не тем, что он был самым младшим по возрасту из Святославичей (а он, по-видимому, был среди них как раз одним из самых старших), но именно тем, что юридический статус его оставался неопределенным. Второе: в выяснении происхождения Владимира и первых лет его жизни многое можно получить из биографии его дяди Добрыни.

Нестор счел за лучшее вовсе не упоминать ни год, ни место, ни обстоятельства появления Владимира Святославича на свет. Молчание летописца всегда красноречиво. Его «Повесть» не столько летопись, сколько эпическое сказание о Древнерусском государстве, именно о государстве и именно под властью «Небесной дружины» Рюриковичей, которым Сам Господь вручил судьбу Руси. Нестор, человек не без таинственности в биографии, весьма близкий великокняжескому дому и с юности допущенный к его тайнам, владевший всей полнотой информации как на уровне текстов, так и на уровне преданий, – тщательно отбирал и компоновал факты, порой вольно обрабатывая их, смещая, как бы сталкивая для более красноречивой драматургии. Очень многое было им проигнорировано для окончательного своего текста, который лишь внешне соответствует жанру летописи, но на самом деле является первой официальной историей Руси, т. е. не бесстрастной констатацией событий, а их осмысленным прочтением. Его изложение истории величественно, художественно обобщено и завершено, концептуально идеализировано и, в конечном счете, иконично. Владимир Святославич в сочинении Нестора, как и все прочие герои «Повести временных лет», является как бы ниоткуда, чтобы сразу действовать. О прошлом, т. е. о происхождении, о детстве, можно только догадываться по как бы случайным намекам. Только из иных источников, летописей XVI века[11]11
  Автор привлек сведения из Никоновской летописи, однако следует иметь ввиду скепсис историков относительно происхождения сведений в позднем общерусском летописании. Некоторые из этих сведений – очевидно позднего происхождения – прим. ред.


[Закрыть]
, которые, конечно, использовали источники нам ныне неизвестные, утраченные за давностью времени, нам известно то, что Нестор счел лишним для иконной истории Киевской Руси и Дома Рюриковичей. В Никоновской летописи читаем: «… и было рождение Владимира в Будутине, туда в гневе отослала Малку (т. е. Малушу) Ольга». То, что рождение равноапостольного крестителя Руси случилось не в Киеве, это само по себе вряд ли могло для Нестора быть смутительным. Для него куда более важным обстоятельством был гнев Ольги. И то, что гнев этот связан именно с самим фактом рождения Владимира Святославича. Ведь он, Владимир, окажется подлинным продолжателем дела своей великой бабки, тоже равноапостольной! Дело не только даже в том, что правительница Руси не обнаружила интуиции, но и, по-человечески, поступила весьма жестоко, как настоящий тиран-самодур, причем буквально перед поездкой в Константинополь и, следовательно, перед крещением. Год 955-й в летописи начинается так: «Отправилась Ольга в Греческую землю и пришла к Царьграду…». Путешествие княгини долгое, опасное и изматывающее, учитывая ее возраст, имело значение историческое и судьбоносное: оно окончательно определяло «провизантийский» и, следовательно, православный вектор развития Руси. Симптоматично, что Владимир Святославич появился на свет именно в это время.

Место рождения Владимира Святославича оспаривают ныне разные земли. Это и село Будник под Псковом, и село Будатин под Гомелем. Нет сомнения, что по фонетическому сходству можно найти на просторах Восточной Европы еще десятки возможных мест рождения Владимира Святого. Наиболее вероятно, по нашему мнению, все же село Будятино на Волыни, где впоследствии будет находиться обширная и богатая вотчина воеводы Добрыни Низинича, дяди Владимира Святославича.

Нестор не говорит о том, когда родился св. Владимир, зато замечает о его происхождении следующее: матерью будущего крестителя Руси была некая Малуша, дочь Малка Любечанина и сестра Добрыни. Эта Малуша Малковна была отнюдь не простой девушкой, а состояла какое-то время доверенным лицом и ключницей самой княгини Ольги, иначе говоря, управляющей делами дома и всего хозяйства правительницы Руси. Нет сомнения, что осведомленность ее в самом широком спектре дел, от чисто бытовых и семейных до сфер высокой политики, была исчерпывающей. Ей было ведомо и реальное богатство великокняжеского дома, и подлинная мотивация действий своей хозяйки в политике. Конечно, велико было и политическое влияние Малуши, и уж тем более оно было велико в сфере хозяйственной: подбор слуг, их продвижения и наказания находились в ее непосредственном ведении. Хотя Святослав Игоревич и являлся великим князем и главой Руси, однако реальная власть концентрировалась в руках правительницы Ольги. Данное обстоятельство превращало ключницу Малушу в одну из ключевых фигур в системе политической власти в Киеве: с уверенностью можно сказать, что ее расположения и заступничества искали многие знатные люди на пространстве от Ладоги до Переяславля. Мы не знаем, был ли Добрыня старше или младше Малуши, но, конечно, его вхождение во власть, в избранное число «бояр мудрствующих», состоялось не без участия великокняжеской ключницы. Вряд ли только Добрыня мог считать Малушу своей благодетельницей. Впрочем, очевидно, что многие же считали ее и виновницей своего падения. Да, власть ее была велика и, соответственно, столь же велики возможности. Но такая должность сопряжена с утратой личной свободы. Ничего несовместимого здесь нет. Подобных примеров мы найдем во множестве в древней и средневековой истории что Востока, что Запада. Когда и как Малуша оказалась в такой роли в доме правительницы Руси, произошло ли это добровольно или путем насилия – мы уже никогда не узнаем. Логично предположить, что причиной явились законы долгового рабства, т. е. в доме княгини Ольга Малуша оказалась за долги своего отца перед великокняжеским домом.

Остается вопрос – кто был этот Малко Любечанин? Историографическая традиция, причем давняя, полагает его человеком знатным, проживавшим в Любече, что на X век был одним из крупнейших и наиболее богатых городов Руси. Однако знатность этого Малко ничем в источниках не подтверждается. Тут есть два взаимоисключающих положения. С одной стороны, если бы он был из социального «низа», то вряд ли имя его сохранилось в летописях, да еще с «прозванием». С другой стороны, социальные лифты в те времена были весьма динамичны, и знатность Малко мог получить как раз благодаря особому статусу своей дочери. Впрочем, как тут не вспомнить, что былинная традиция указывает на присутствие в Добрыне «знатной породы», что отличает его от крестьянского сына Ильи Муромца! Данное обстоятельство все же склоняет к тому, чтобы признать изначальную знатность Малко Любечанина. Но вот вопрос: как могло оказаться, что знатный человек столь задолжал великокняжескому дому, что вынужден был оплатить свой долг собственной дочерью? Таких прецедентов упомнить не удается. Тогда остается практиковавшийся институт заложничества. Однако, тогда немедленно и вырастает в своем значении фигура любечанина Малко примерно до уровня вождя племени или городского посадника.

В таком случае стоит вспомнить версию, весьма распространенную среди отечественных историков XIX века. Согласно ей Малко Любечанин никто иной, как древлянский князь Мал, на котором лежит тяжесть вины за гибель Игоря Рюриковича. Точнее, на которого эта вина возложена преданием. Версия эффектная, но не слишком убедительная. Конечно, она интересна тем, что в фигуре Владимира сошлись кровь варяжского дома Рюриковичей и кровь одного из древнейших собственно славянских княжеских родов. И, конечно, эта версия объясняет, почему Малуша утратила личную свободу. Но вот далее начинаются недоразумения.

Прежде всего, кажется совершенно невероятным, чтобы Ольга, которая инициировала показательный погром Древлянской земли в отместку за гибель своего мужа, решилась наделить дочь убитого князя Мала своим полным доверием. Такая степень легкомысленности в высшей степени не была свойственна княгине, которая при таких гипотетических качествах вряд ли смогла бы удержаться на вершине власти. Кроме того, если Малуша стала «рабыней», то почему не стал «рабом» Добрыня? Почему вообще уцелели в то жестокое время дети князя Мала? А если допустить, что Мал и древляне вовсе не виновны в гибели Игоря, а оснований для такого утверждения достаточно, то меняет ли это хоть что-то? Нет, не меняет. Инициатива за уничтожение Коростеня и погром древлян все равно лежит на княгине Ольге. Пожалуй, ее вина за проведенные репрессии становится еще большей. Зная, что смерть ее мужа лежит на, скажем, воеводе Свенельде и его дружине, но нуждаясь в их поддержке ради сохранения власти (если княгиня не находилась в сговоре со Свенельдом), Ольга совершила «неправый суд» и умышленно обрекла на смерть невиновных. Как же должны были тогда относиться к Ольге Малуша и Добрыня, если им каким-то образом во всем этом кошмаре удалось уцелеть? Можно ли представить, чтобы они не желали отмщения? Можно ли допустить, что этого желания (в языческом мире естественного и неизбежного) не предполагала мудрая Ольга и отчего-то решила сделать дочь убитого древлянского князя своей ключницей, а сына его – воеводой и «мудрствующим боярином»?

А если князь Мал остался в живых? Можно ли ассоциировать его с Малко Любечанином? Можно пойти и далее: князь Владимир увидел свет не в Киеве, а, согласно Никоновской летописи, в селе Будятичи. Такое село имелось на Волыни и входило в крупную вотчину, состоявшую из трех селений: Будятичи, Гряды и Низкиничи. Вотчина эта принадлежала боярскому роду Резановичей, а, как известно, Добрыня упоминается в былинах под двумя прозвищами: Резанович и Низкинич. Кстати, известное как бы «отчество» Добрыни – «Никитич» – как раз и происходит от Низкинич, т. е. от «старшего» в вотчине села. То, что Добрыня владел вотчиной на Волыни, это факт известный. Но некоторые историки из этого делают смелое заключение: князь Мал не погиб в 945 году, и, хотя он лишился своих владений в низовьях Припяти, он получил вместо них компенсацию в верховьях той же реки – вотчину из трех сел. Тем более, что тут можно «поиграть словами»: Низкиничи от слова «низкий», а Мал – от «малый», ну и, соответственно, «низкий» и «малый» это фактически одно и то же! Но «игра слов» ничего не доказывает. А что касается вотчины, то Добрыня, скорее всего, получил ее сам. Представить себе, что князя Мала, который оказывался виновен в самом страшном из преступлений (гибели великого князя[12]12
  Термин «великий князь» появляется в титулатуре русских князей не ранее начала ХП века. Однако здесь и в определенных местах ниже этот термин оставлен, так как в книге он имеет вполне определенное значение старшего князя по отношению к остальным, причем старшинство определяется как киевским княжением, так и рядом иных факторов, а также иногда использовался в «Повести временных лет» и применительно к более ранним эпохам – прим. ред.


[Закрыть]
Игоря Старого), решили оставить в живых, невозможно даже в теории! Если же Мал (и это, вообще-то, скорее всего) был «подставлен», и крови Игоря Старого на нем не было, то оставлять такого опасного свидетеля оказывалось тем более неразумно. Погибали и за куда меньшее.

Каков же вывод? Он прост: к князю Малу Древлянскому ключница Малуша и брат ее Добрыня, а равно и Владимир Святославич, никакого отношения не имеют. Подобные, очевидно лестные для них гипотезы строятся на слишком неверных основаниях. Однако, и относительно Малко Любечанина никаких уточнений не существует. Скорее всего, ожидать, что с течением времени вдруг появятся какие-то новые данные, не стоит. Бездна времени сомкнулась и, поглотив тысячи фактов, обратила навсегда в тайну происхождение матери и дяди Владимира Святославича.

Что же касается гнева правительницы Ольги, то причина его вполне прозрачна. Сомневаться в гневе Ольги на связь Малуши со Святославом Игоревичем не приходится, ведь должностей своих, высокого своего положения Малуша лишилась и сослана была подальше от Киева. Чем могла быть вызвана такая реакция? Непременного брака подобная связь не требует. Ребенок, если он родится, может быть признан отцом и тогда войдет на равных правах с прочими в клан Рюриковичей. Но может и не быть признан и тогда пополнит ряды, видимо, дружинников. Наконец, его можно было передать, чтобы не тратиться, на воспитание родственникам матери – Малуши, что, кстати, и произошло: воспитывал-то Владимира Святославича именно его дядя Добрыня. Практика «приемных детей» – дело на Руси в те времена обычное. Тот же Святослав Игоревич появился на свет, когда княгине Ольге было уже за пятьдесят лет. Скорее всего, матерью Святослава была одна из многочисленных наложниц князя Игоря, либо вообще случайная женщина. Признавая Святослава как родного и законного сына, его, в соответствии с традицией, «записали» за женой князя, каковая может быть только одна. Очевидно, что Святослав был не единственным подобным «опусом» Игоря Рюриковича и у Святослава было много братьев и сестер. Кого-то из них тоже ведь признавали «официально» и, значит, все они считались «детьми» Ольги. Были ли у Ольги родные дети, мы не знаем. Вообще, почти ничего неизвестно о ее личной жизни. Но как-то так выходит, что жизнь эта кажется лишенной счастья.

В очаровательной «Повести о княгине Ольге» Вера Панова создала идиллическую картину любви юных Игоря и Ольги как «древнерусских Ромео и Джульетты». Эта превосходная беллетристика вряд ли содержит даже крупицу правды. Игорю во время брака было уже около сорока лет. Ольге – лет на десять меньше. Это были взрослые люди, и брак этот был заключен стараниями тогдашнего сурового и властолюбивого хозяина Руси Вещего Олега. Жена Игоря Рюриковича, не важно, какого она была происхождения, русо-варяжского или славянского, вряд ли случайно получила в замужестве мужское имя князя Олега. Это имя, Ольга, красноречиво подчеркивает связь будущей правительницы Руси с основателем Киевской державы. Скорее всего, Ольга была «приставлена» к великовозрастному сыну Рюрика Фрисландского, чтобы контролировать его властные амбиции, подпитываемые недовольством варяжской дружины от неудач в войне с хазарами и фактом старения Олега Вещего. Нельзя не обратить внимание на то, что свадьба Игоря и Ольги состоялась в 903 году, т. е. тогда, когда положение Олега (из-за поражений и прекращения торговли с византийцами) становится весьма шатким. И именно в это время Игорь подменяет Олега в полюдье (в сборе дани), которая стала основным источником дохода. Кстати, Игорь не сам выбрал Ольгу в жены: «привели ему жену из Пскова именем Ольга».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8