Юрий Никитин.

День, когда мы будем вместе



скачать книгу бесплатно

© Юрий Никитин 2017

© Интернациональный Союз писателей, 2017

* * *


Никитин Юрий Анатольевич, русский писатель и публицист, член Союза писателей СССР с 1986 г. и Интернационального Союза писателей с 2014 г. Автор таких известных советскому и российскому читателю произведений, как повести «Голограмма» и «Совсем немного до весны», рассказы «Час джаза», «Чудная ночь в начале июня», «Устами младенца», «Бремя желаний», «Фрося», «Канительное дело», «Брачная ночь», «Трофимов» (1986 г.), новеллы «Дурляндские хроники» (1993 г.) и «Укромье ангела» (1999 г.), романы «Выкуп» (1990 г.), «Взыскующее око» (1999 г.), «Пьедестал» (2006 г.), а также публицистических книг «Галоши для La Scala» (2015 г.) и «Государство – это мы! Род Лузиковых» (2016 г.). Лауреат многочисленных Всероссийских литературных премий, участник Всемирного конгресса русскоязычной прессы (Нью-Йорк, 2000 г.) и Всемирного съезда P.E.N. Club (Москва, 2000 г.).

Пролог

Моего провожатого звали пан Юзеф. Когда он представился, я вспомнил одного Юзефа из прежней жизни, который играл на контрабасе в ресторане – то ли в «Волне», то ли в «Волге», а, скорее всего, и там и сям. В середине шестидесятых годов прошлого столетия играть джаз на контрабасе было стильно, только носить эту орясину приходилось тяжело, особенно с хромой ногой, как у моего стародавнего знакомца. Пан Юзеф не хромал, но больные ноги слушались его плохо, однако, он упрямо вел меня к цели, по пути просвещая насчет того или иного памятника. Он хотел показать мне еще склеп, где покоился прах очень известного в Варшаве бандита, а потом вдруг осекся и смущенно улыбнулся: мол, нашел, кому показывать – русскому!

Весна везде благодатна, но особенно хороша она на кладбище. Тут дело в контрасте восприятия окружающего тебя мироздания: вверху радость, внизу горе, а посередке – ты, пока что живой и алчущий безудержного счастья.

Мы тем временем свернули с центральной аллеи и углубились влево, шагая по пробивавшейся уже травке, где не было видно величественных монументов, а стояли простые каменные надгробья, полуразрушенные морозами, дождями и ветрами. Мы находились где-то близко от искомого захоронения – нетрудно было вычислить это по датам на памятниках: 1983, 1982 годы… Я вовсю крутил головой и напрягал зрение, желая первым отыскать его. Увы, пан Юзеф все-таки опередил меня. «Вот, – сказал он, остановившись, – мы и на месте. Вы бы один никогда ее не нашли». И, бегло перекрестившись, отошел деликатно в сторону, к большой акации метрах в семи.

Я тоже перекрестился, хотел сказать про себя что-то, приличествовавшее моменту, но как на грех забыл все начисто – и просто тихо произнес: «Ну, здравствуй, Аги! Я все-таки пришел к тебе…» – и тут почувствовал, что как-то странно защипало вдруг в глазах…

Агнешкина могила выглядела совсем заброшенной.

Можно было назвать ее неухоженной, коли бы где-нибудь виделись отголоски хотя бы давних наведываний, а так «…никто здесь не хаживал, следа не налаживал», как пела когда-то моя матушка.

На гранитном памятнике с неразборчивой уже надписью была помещена выцветшая фотография Агнешки, на которой она совсем не походила на саму себя – там даже трудно было различить, женщина это или мужчина. Я положил на надгробье цветы – это были бутоны роз, подобные тем, которые я дарил ей тридцать лет назад, и жестом подозвал пана Юзефа. Когда он подошел, переваливаясь с боку на бок, я спросил: «Здесь можно договориться с кем-то, чтобы следили за этой могилой? Видимо, не осталось никого, кто бы мог сюда приходить». «Конечно, конечно! – закивал головой пан Юзеф. – Только надо будет дать немного денег. Вот моя жена могла бы…» Я сказал: «Ну, вы сами знаете, что здесь делать. И цветы… Просто один бутон светлой розы на надгробье каждую неделю». «Да, да, – снова затряс головой пан Юзеф. – Не беспокойтесь, все будет сделано. Какая молодая! Это ваша…» – замялся он. «Знакомая, – сказал я. – Ей было девятнадцать». Потом мы договорились с ним об оплате. Он попросил триста евро, я дал ему пятьсот. Он суетливо принялся благодарить меня. Я тяжким вздохом дал понять, что это мне не очень нравится, и, отвернувшись от него, подошел ближе к памятнику и щелкнул его на мобильный телефон. Агнешка удивленно смотрела на меня, будто, как и я ее, совсем не узнавала, и я тихо-тихо сказал ей: «Если бы ты только могла представить, ч т о я затеваю…» Пан Юзеф кашлянул с и г н а л ь н о, и я, поклонившись агнешкиному праху, пошел без оглядки за ним к далекой аллее…

Глава первая

На перрон я вышел последним, хотя купе мое было в середине вагона. Может быть, и вообще бы не вышел, не погони меня проводница. Выключив пылесос-лилипут, в компании которого она обходила свои владения, Мила произнесла ворчливо: «А что это вы тут расселись? Или не к кому спешить, Тимофей Бенедиктович?» Я вздрогнул от неожиданности, так как забылся, глядя на опустевший перрон, и со стороны могло показаться, что меня застали за каким-то постыдным делом. «Не к кому, не к кому! – радуясь вдруг непонятно чему, продолжила Мила, озорно потряхивая волосами. – Вон и дрожите, как собачонка бездомная». «Ты все-таки выучила мое отчество, – через силу улыбнувшись, устало сказал я. – Если тобой серьезно заняться, то из тебя что-нибудь, возможно, и вышло бы. Вот тебе на бублики за твое упорство и старание. Порадовала дедушку». Мила глянула на купюру, которую я положил на обшарпанный столик, поджала свои пухлые губешки и выдавила из себя зловещим шепотом: «Вы, Бенедиктин Тимофеевич, не дедушка. Вы, Бенедиктин Тимофеевич, грязный старикашка. И позвольте вам заметить: для того, чтобы что-то вышло, что-то сначала должно войти». «Извини, – сказал я, неспешно забирая доллары. – Ты очень добрая, душевная, красивая, но чрезвычайно глупая барышня-даже по меркам РЖД. Нужно было взять тугрики, а потом обзываться. Хотя планетарно ты, скорее всего, права». Милины губешки задрожали от нетерпения ответить мне чем-то колким и злым, но время утекало, а ответ не шел. Тогда она, одарив меня презрительным взглядом, судорожно покинула купе и вновь включила пылесос, который, будто в обиде за хозяйку, завизжал не по-лилипутски громко и противно.

С Милой я познакомился несколько пространнее других немногочисленных пассажиров по причине товарно-денежных отношений, в которые мы с ней вступили немедля по отбытии с Киевского вокзала. Еще Москва настырно лезла в окна, а я уже представился своей симпатичной проводнице, зазвав ее в купе, где и вручил верительную грамоту зеленовато-землистого цвета, попросив оградить мое одиночество до станции следования. Сделав поначалу вялую попытку отказаться от с у в е н и р а, она пообещала всяческое содействие, своеобразно, правда, истолковав мое пожелание. От потенциальных соседей она меня и впрямь избавила, но одиночества не обеспечила, то и дело заглядывая ко мне и осведомляясь, не терплю ли я в чем-либо нужду. При том паточно-тягучий взгляд ее и выпяченная задорно немалая грудь должны были сказать мне, коли я сам еще этого не понял, что нужда у меня в ближайшие двое суток может быть лишь одна. Не сделав ошибки в количестве, она резко оступилась в ассортименте. Еще не покинув родины, я утопил главную свою нужду в семистах граммах чернявого Джонни Вокера (или, если угодно, Уокера), совсем позабыв, что в этом случае на смену одной нужде приходит как минимум две других, малосовместимых у приличных людей: частое хождение в туалет и потребность в женском обществе. Первая дополнительная нужда особенно вызывающе ведет себя именно в поезде, где некоторые стратегические подсобные помещения закрываются на стоянках при пограничном и таможенном контроле на час и более. Печально признаваться в этом, но при таком раскладе вторая дополнительная нужда превращается чаще всего в иллюзию нужды и самоликвидируется.

Мила нанесла мне визит ближе к полуночи, сдав вахту сменщице и пожертвовав сном. Незадолго до этого мы миновали первую сдвоенную заставу и вышли на просторы незалежной батькивщины. Именно там засранец Джонни начал вести себя по-хамски, потребовав немедленного освобождения. Я, разумеется, уступил ему, однако, этот забулдыга обманул меня, решив освобождаться по собственному графику. Не успели мы согласовать дальнейшие совместные действия, как эта скотина вновь раскапризничалась, и мне опять пришлось вести её в комнату раздумий и грез. В дверях мы столкнулись с т а к о й Милой, при виде которой даже мерзавец-брюнет на время утихомирился. А всего-то навсего она сменила униформу на скромное пупсиковое платье с несколько нескромным вырезом на груди. Джонни тотчас заметил этот вырез и принялся хихикать, как пацан, надышавшийся вволю какой-то гадости из воздушного шарика, я же сосредоточил внимание на милиных глазах, невинно выглядывавших из-под дециметровых ресниц. Так мы стояли молча несколько секунд, пока я не вспомнил, что на правах хозяина должен что-нибудь сказать.

– Вот руки решил помыть, – слишком весело для такой ничтожной новости объявил я, делая шаг назад. – А вы проходите.

Я думал, что она застесняется, однако она важно прошла мимо меня, обдав приторно недорогим парфюмом, и степенно села на кушетку, поправив по-школьному подол столь впечатлившего нас с Джонни платья.

Едва мы вышли в коридор, как негодяй Джонни, скривив и без того противную рожу, осведомился, где это я научился так лихо врать девушкам, годящимся мне во внучки. Ну, может быть, не во внучки, но точно в старшие дочки, поправил он, устыдившись тотчас себя. Впрочем, если ей под тридцать, а вам, сударь около семидесяти, то при известных вариантах она вполне может доводиться вам и внучкой. Я не стал возражать ему до той поры, пока не нажал педаль смыва, но, моя руки, все же напомнил, что до семидесяти мне еще трубить больше десяти лет, а говорить неправду пришлось из-за соблюдения этикета, который не позволяет воспитанным людям делиться с дамами своими проблемами, но Джонни может не волноваться за себя в этом смысле, так как правила этикета не распространяются на физических и моральных уродов. Джонни, усмехнувшись, пообещал ответить минут через двадцать…

Вернувшись, я застал Милу в более свободной позе. Одна ее нога оседлала другую, и из всего этого великолепия я выделил не сдобные колени и не матово объявившееся моему взору бедро правой ножки, а изящную щиколотку, значительно более тонкую, чем мое запястье. Мой приход не смутил гостью, и позы она не переменила, продолжая листать журнал «Down beat» за 1967 год, присланный мне в свое время Марией Селиберти, музыкальным комментатором русской службы «Голоса Америки». Я повсюду возил его с собой для умиротворения самого себя. Он каким-то непостижимым образом переселял меня в середину шестидесятых годов века минувшего, которые я считал лучшими в истории человечества (притихший было Джонни при этом смачно высморкался и покачал головой). В журнале было много статей, в том числе о Дейве Брубеке и Бене Вебстере (ну, хорошо – Уэбстере!), печатались обзоры новых джазовых пластинок и непременный лист лучших из них со множеством фотографий. Помню, вместе с журналом пришел диск Ахмада Джамала – тогда наши чекисты еще не рубили пластинки, это будет потом, спустя год…

Увидев меня, Мила отложила журнал и спросила:

– Авы кто по профессии, Тимофей Бе…Бенд…

– Бенедиктович, – докончил я, присаживаясь напротив нее. – Папу моего дед назвал так в честь своего любимого напитка бенедектина. Если когда-нибудь на меня разозлитесь, то смело можете назвать Портвейном Бенедектиновичем – я не обижусь.

– Как интересно… – сказала Мила, расседлав левую ногу. – А так вы, значит… («Придурок», – тихо, в сторону подсуетился за меня сонный Джонни).

– Маляр, – ответил я угрюмо, вспомнив о пятерых джонниных братцах, покуда дремавших в моей походной сумке. – Малюю себе потихоньку.

– Да-а? – протянула разочаровано Мила. – А я думала, вы музыкант. – Она вновь взяла журнал и прочитала, растягивая звуки: – Д-о-в-н («Даун бит», – поправил ее Джонни. – Журнал для даунов»). В бригаде, наверное, работаете бригадиром?

– У меня индивидуальное производство, – ответил я скупо, но без обмана. Мне и впрямь сподручнее было именовать себя маляром. Возможно, просто нравилось само слово с его четким чередованием согласных и гласных, с какой-то помпезностью звучания… Конечно, я мог бы назвать себя художником и даже живописцем, однако женщины не способны отнестись к этому отвлеченно, и девять из десяти тотчас возжелали бы быть увековеченными на полотне, а Мила вряд ли была той единственной, которая не захотела бы стать натурщицей, притом, немедленно. Правда, сказала бы она, у нее в одном укромном месте сразу две висячие родинки, но ведь их можно потом заштриховать, да, Тимофей Бединиктович? (Джонни, размявшись кукареканьем, уже перешел бы на утробные звуки). Я бы попытался отговориться тем, что не имею теперь ничего под рукой, но она нетерпеливо заметила бы, что сойдет для начала и карандашный набросок (Джонни, держась обеими руками за рот, пулей вылетел бы в коридор, но вскоре вернулся бы, имея при себе багрово-красную рожу, мокрые от слез глаза и небольшую коробку карандашей).

Признаться, я с трудом сдерживал себя. Хождения в туалет раздражали меня меньше, чем пионерский энтузиазм Милы. Пообщаться с ней на ощупь в темноте было бы, конечно, не вредно для организма, но после обильного застолья с Джонни я чувствовал себя совсем разобранным. Чернявый кровосос, покидая меня, тоже был полон скепсиса на этот счет и даже рекомендовал угомонить Милу страшной историей про прилетевшего к нам с западного побережья Нила ужасного комара, чей укус на время лишил меня возможности принимать дам в ночное время.

Я не слушал Джонни. Натужная игривость духа, которой я хотел подбодрить себя перед скорым и неизбежным кошмаром (а в том, что это будет именно к о ш м а р, я не сомневался), ушла вместе с совсем ослабшим моим собутыльником, оставив меня с муторным ощущением стыда перед Агнешкой. События тридцатилетней давности, и так не обделявшие вниманием в последние месяцы, теперь стали давить на мою и без того несвежую голову, нагоняя вселенскую тоску и безысходность. Да тут еще все они вдруг повылезали из щелей, казалось бы, намертво заколоченного дома, стоявшего на отшибе времени: не только Агнешка, но и Лидия с паном Гжегошем, и сексот Курдюжный, и собиратели чинариков, и палестинцы, страдавшие бессонницей, и коньячный Гриша Ковач, и молодой красавец – бармен Пламен, закормивший нас мидиями… Но первый план заняла Агнешка, пристроенная мною на самодельном подиуме в «люксе» у пана Гжегоша во время его второго неожиданного отбытия в Гданьск, Агнешка, которая могла бы стать худшей натурщицей в мире, переживи она ту далекую, страшную осень 1981 года…

Мила довольно быстро заметила перемену в моем настроении. Впечатлившись, скорее всего, моим бумажником трехдюймовой толщины, который я по неосторожности продемонстрировал ей во время знакомства, она пришла подработать немудреным способом, коли клиент сам намекал на возможность расслабиться в приватной обстановке. Неугомонно-беспощадный Джонни и здесь порезвился на славу. «А ты, верно, думал, что она на тебя, мухомора, польстилась. Нет, братец, на денежки твои она польстилась! Что у тебя еще есть? А ничего, братец, нету, кроме этих дурацких бугров на руках!» – сказал он, когда я с каким-то гадливым чувством разглядывал себя в туалетном зеркале – себя, а вроде как и не себя, вроде как неприятного глазу незнакомца.

– Ну вот что, Мила, – сказал я. – Иди спать, детка. Дедушке дурно что-то…

Надо быть женщиной, чтобы в полной мере ощутить нелепость этой моей отговорки. Мне-то она казалась вполне съедобной, но Милу она просто уничтожила. На ее лице после того, как я объявил вердикт, тотчас появилась какая-то слащаво-горестная гримаса, комментировать которую не взялся даже охальник Джонни, и я почувствовал себя так, будто ударил ее по лицу. Если бы она начала что-нибудь говорить, пусть даже и ругаться, всё было бы легче, но она молчала, продолжая тупо улыбаться, и мне действительно в какой-то момент захотелось ее ударить. Потом она встала, пожелала спокойной ночи и ушла. Всё это она проделала с известным изяществом, пожалуй, даже церемонно, и наблюдавшему бы эту сцену со стороны вполне могло показаться, что госпожа только что покинула своего камердинера, распорядившись насчет завтрашнего утра.

Весь следующий день я провалялся на полке. Я выбрал себе верхнюю по ходу поезда и всё утро бездумно пялился в давно немытое окно на бесконечные плантации подсолнечника и кукурузы. За примерное поведение бог прислал мне к обеду собеседника – вместо обеда, если быть точным. На удивление этим собеседником оказался джоннин однояйцовый брательник, чьим modus operandi в первые двадцать минут я был очень доволен. Вместо сплетен и оголтелой критики всего и вся он обратил моё внимание на то, что подсолнухи всегда держат свои головы по солнечному курсу. «Так что необязательно иметь мозги, чтобы поступать правильно», – как-то по-восточному мудро завершил он свой экскурс в природоведение, и я увидел в этом намек на то, что неплохо было бы налить и выпить за всех безмозглых троечников, которые в нашем славном отечестве обыкновенно достигают самых высоких постов.

Когда я наливал, мимо приоткрытой щедро двери проходила неспешно Мила. Я выругался незлобно про себя, а джоннин братец сказал, что проводница очень даже ничего себе гражданка, и не будь он занят, то помчался бы в атаку с шашкой (или чем-то еще) наголо. После этого замечания я понял, что первый Джонни, возможно, был не самым плохим парнем…

Остаток дня и полночи были отданы таможне и погранцам. Мила всякий раз заглядывала ко мне и предупреждала о скорой проверке и, соответственно, о закрытии туалета. Джоннин братан узрел в этом, последнем сообщении изощренное издевательство – похоже, он был в курсе вчерашних событий. Во время одного из таких заглядываний я поинтересовался, не зайдет ли она вечерком проведать старичка, на что услышал в ответ идиотскую шутку про сопливых, которых вовремя целуют. Более меня эта шутка раззадорила джонниного однояйцевика. «А почему вообще нужно целовать сопливых? – разошелся он. – Ты сначала от соплей избавься, а потом целоваться лезь. Правильно я говорю?»

И все же милин отказ меня хотя бы краем, а задел. Он заставил каким-то новым взглядом посмотреть на себя, и то, что я увидел, мне мало понравилось. Я увидел плохо подстриженного полупьяного подстарка с пустыми глазами, небритым и припухлым от трехдневного возлияния лицом, не отмеченным ни мыслью, ни волей, лицом отжившим и смертельно уставшим, чьи мышцы сокращались всякий раз, как бы делая ему одолжение. Результатом этой инспекции стало самоубийство джонниного братца, выбросившегося на полном ходу в окно и разбившегося с ужасным звоном о бетонную ферму. Закрывшись с головой простыней, я вознамерился уснуть, а по пробуждении начать новую жизнь, но спустя минут двадцать был поднят румынским таможенником с собакой…

Меня, как и было обещано, встречали. Высокий, прямой человек стоял со скучающим видом в самом начале перрона, подняв над собой табличку с моей фамилией. Увидев объект ожидания метрах в пяти от себя, он разулыбался и шагнул мне навстречу со словами:

– Добре дошли, Тимофей Бенедиктович!

– Не так, чтобы добре, но дошли, – ответил я. – Здравствуйте!

Шутка моя была поощрена кисловатой улыбкой и многократными киваниями головой, хотя «добре дошли» означало по-болгарски не что иное, как «добро пожаловать», однако встречавший меня господин был, видимо, слишком хорошо воспитан, чтобы указать на нелепость моей остроты.

Он деловито освободил меня от спортивной сумки, в которой помимо прочего лежали в полудреме еще четыре джонниных близких родственника, и бодро зашагал к выходу. Через вокзал мы вышли на небольшую площадь и направились к машине, припаркованной невдалеке. Пока он прятал сумку в багажник, я оглянулся и увидел со вкусом отреставрированное здание вокзала с обозначением железнодорожной станции: Ж П тара Варна. Я уже когда-то был на этой самой Ж П тара, но то ли мне тогда завязали глаза перед выходом из поезда, то ли я превратился в полную клячу за эти тридцать лет. Возможно, впрочем, что я был не вполне трезв в тот дождливый сентябрьский день…

Мы добирались минут сорок, и единственным местом, узнанным мною за время поездки, был Дворец спорта, в котором мы смотрели т о г д а с Агнешкой, Лидией, паном Гжегошем и разной прочей братией финал чемпионата Европы по волейболу. Играли, кстати, сборные СССР и Польши, и мы выиграли довольно легко. Нет, успокоил я себя, ты не кляча. Ты повышен в звании до грязного старикашки. Не вполне понятно, правда, почему хорошая девочка Мила меня так назвала, ведь я вел себя вполне пристойно. Вот именно поэтому и назвала, сказал бы сейчас Джонни, апологет горькой правды, но он промолчал, потому что более суток пребывал на дне пластмассового мусорного бака цвета парижской зелени, а, может, уже и на свалке, где нередко заканчивают свой путь иные правдолюбы.

Дорога в основном пролегала вдоль моря, и я вдруг отметил про себя, что впервые созерцание серебристой глади не улучшило моего настроения. Мы познакомились с водителем, и я извинился за сумрачный вид и глупую шутку, отговорившись бессонницей. Он лишь слабо улыбнулся и пожал плечами, из чего я понял, что парень он тертый. Звали его Евгением, и он был болгарином, работал, как выяснилось, в организационно-хозяйственном отделе (обком, подумал я, чистый обком!) и исполнял какую-то должность в автопарке. Мы говорили о погоде, о ценах на бензин, о том, хорошо ли живется болгарам в Евросоюзе… Евгений на всякий вопрос отвечал обстоятельно, помолчав прежде секунд пять. Однажды он и сам разговелся вопросом, поинтересовавшись, бывал ли я раньше в Болгарии. Я ответил, что бывал, давным-давно отдыхал (на этом слове я чуть не поперхнулся – славно я тогда о т д о х н у л!) в международном доме творческих работников. Евгений оживился, отметив радостно, что дом этот и теперь существует, и что от того места, куда мы едем, до него километра полтора, не более. Новость меня взволновала, но обрадовала или огорчила, я сразу не понял.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное