Юрий Мартыненко.

Мы – красные кавалеристы. Роман



скачать книгу бесплатно

– Быстро! – Прохор Иванович подставил ведерко и нырнул под следующий вагон, успев заметить, что незнакомец, ухватившись за скользкие поручни, запрыгнул в тамбур.

Спустя время, отдышавшись от быстрого шага, Прохор Иванович в укромном уголке депо развернул шуршащий сверток. Увиденное ужаснуло. Прокламации! Целая пачка!!!

* * *

В феврале 17-го года царь отрекся от престола. Народ судачил о так называемом Временном правительстве. Что значит, «временные»? И кто же в нем? Умные головы из местных, как, например, Прохор Иванович объясняли землякам, что это те же буржуи-капиталисты… Но что означало слово «временные», понять толком никто не мог. Одно было ясно, что новая власть, скорее всего, лишь только временная, и надо ожидать новых перемен…

Во второй половине марта после роспуска Нерчинской каторги вернулся с Усть-Кары Ефимов шурин. Похудевший, без двух передних зубов, в грязной шинелишке и дырявом картузе, из-под которого свисали грязные космы. В разговоре слегка заикался. У сестры с зятем отмылся в жаркой, аж уши трещат, бане. Не спеша и всласть отпаривал пахучим березовым веником каторжанскую копоть. Мать-старуха и Зина наглядеться не могли на сына и брата. Забили бычка, намололи мяса. Откармливали доходягу большими, в ладонь, котлетами. Отпаивали парным молоком, сметану в палец мазали на хлеб. Отогрели, откормили. Приодели, и шурин уехал в город. Сказал, что так надо, что пришел мол черед выполнять ему свой гражданский долг…

Долго размышляли Ефим с Зинаидой над мудреными словами. Что за долг такой гражданский? Пойди пойми. А мать-старуха повеселела и пошла на поправку. Хоть и обратно покинул сынок отчий дом, но, главное, жив-здоров. Не сожрала его проклятая каторга. Теперь бы только голову свою, в которой битком непонятных мыслей из книжек, он больно читать любил, спрятавшись в укромном месте, куда опять не сунул. От рождения заикастый, Гриша больше молчал и меньше говорил.

…Где он теперь? Какими путями-дорогами мотает его этот самый, будь он неладен, гражданский долг?

Сестра Зина да мать-старуха опять по Грине жили воспоминаниями.

…Встретили его тогда, как положено. Без шумной гулянки, правда, но хлебосольно и с радостью. Собрались за праздничным ужином только свои. Степан с Елизаветой да сами. Ребята – Ефрем, Спиридон и Афоня – сидели за столом, во все глаза рассматривая дядю Гришу. Пацаны-то на улице всякое болтали, как узнали, что дядька ребят Ворошиловых нынче с каторги вернулся.

Во время ужина пригубила старуха из рюмки водочки. Порозовели щеки. Не отрываясь, глядела она, лежа на высоко взбитых подушках, с кровати, которую специально подтащили ближе к столу, на сыночка. Боялась только одной мысли, как бы опять куда не девался Гриня из родимого дома. Две у старухи кровинушки: дочка постарше и сынок помладше…

У Ефима на встречинах даже отлегло на сердце. Но в течение всего вечера так и подмывало спросить-полюбопытствовать у шурина: чем дальше намерен заняться Григорий? Два с половиной года каторги все-таки наложили свой отпечаток на его характер.

Не то, чтобы стал Григорий угрюмей, нет, скорее всего, молчаливей. Раньше, бывало, становился говорливым, прочтя очередную книжку. Откуда он их брал, до сих пор никому в семье неведомо…

Вышли на крыльцо. Остудиться, перекурить. Ефим протянул шурину кисет.

– Нет, – отказался тот и пояснил: – За это время отвык. Точнее, пришлось отвыкнуть. Да это и к лучшему. Для пользы здоровья.

– Да и не привыкай по-новой, – согласился Ефим и посмотрел на Степана. Тот с улыбкой кивнул: – Нет худа без добра, Григорий.

Оба брата понимали, что каторжную тему лучше не затрагивать, поэтому как бы враз, не сговариваясь, заговорили о будничных делах.

– Что? Какая мельница? – необычно живо среагировал на разговор родственников Григорий.

– Степан наш строит! Самолично! Своими руками, – с гордостью похлопал брата по плечу Ефим – Ну, и я, конечно, по силе возможного, подсобляю.

– Мельницу?

– Да. Водяную мельницу. На запруде.

Какая-то тень слегка пробежала по лицу Григория. Ефим взялся рассказывать о мельничной затее Степана, делая короткие затяжки из самокрутки, а Григорий так и промолчал до конца разговора, пока не вернулись в избу.

III

Середина апреля. Согласились мужики, хотя у каждого по хозяйству своих дел полно, помочь Степану. Пришли и Федор Беломестнов, и Ефим с ребятами. Афонька со Спирькой казались рослыми парнями, но были с ленцой. Ефремке теперь все чаще приходилось помогать матери по домашнему подворью. По всем статьям парень старательный. Завидный со временем жених кому-то из девок достанется.

Времени до начала пахоты оставалось не так и много. Приходилось торопиться. Только не было на строительстве Григория. Прогостив дома с полмесяца, уехал, объяснив Зине, что по делам. Ушел пешком на станцию, чтобы сесть на поезд. Ефима дома как раз не оказалось. Рисовали со Степаном на листочке бумаги план будущей мельницы. Когда вернулся, Зина сообщила о брате. До самой ночи как-то было муторно. Но прошел день-другой, помаленьку успокоились. Мать-старуха и тем довольна, что живой, мол, и ладно.

* * *

Особенно тяжелой работой была распиловка бревен для настила. Использовали продольную двуручную пилу. Каторжный труд. Сколько потов сходило с мужиков. Часто меняли друг друга, чтобы передохнуть. Но дело спорилось. Федор соображал по части закладки фундамента, потому что доводилось работать на подряде у железнодорожников. На станции возводили каменную водонапорную башню для заправки паровозов водой. Федор научился готовить нужный замес раствора. Сколько песка, сколько глины, сколько цемента – все четко помнил Федор.

Работали, подбадривая себя шутками-прибаутками. К обеду становились мужики тихими, молчаливыми. Усталость вливалась в тело чугунной тяжестью. Мужики-посельщики привычны к тяжелому физическому труду, однако мельницу возводить – дело нешуточное.

Прохор Иванович взял на себя общее руководство. Успевал тут посмотреть и там дельный совет дать. Выручало его знакомство с железнодорожниками, когда надо было разжиться то проволокой, то стальными прутьями или скобами.

– Доброе дело, доброе! – хвалил Степана Прохор Иванович, искренне радуясь за соседа.

Снимая шапку и вытирая потный затылок, его поддерживал Федор:

– Другой человек ни за что бы за такое не взялся!..

Приходил поглядеть на строительство дедка Кузя, плюгавенький на вид старикашка, но по характеру безобидный. Не обошлось без его любимой на все случаи жизни присказки:

– Эка, жись корявая! Нету человеку покою. Все должон надрываться. Можа, чем помочь, хозяин?

– Не обробел, дедка Кузя! Ладно, посиди да потрави байки на перекуре, поддержи душевно, – отвечали ему мужики.

За день выматывался Степан. Вечером, поужинав, засыпал, едва коснувшись подушки. Заботы о домашнем хозяйстве легли на жену и сына. Доили, поили скотину, чистили от навоза стайки. Смогли вывезти с покосных пайков остатки сена. Успевала хозяйка и дом в порядке содержать. Варила работникам обеды, пекла булки и шанежки. Сложив стряпню в корзину, накрывала ее чистой тряпицей и выносила в сени остыть в холодке. В горнице у Ворошиловых свежо и чисто. Пол дожелта выскоблен и вымыт. Кровать в спаленке заправлена белым выбитым на швейной машинке подзором.

…Если мужики еще имели передышку в работе – перекур начнут или обсуждают, как лучше бревно в паз положить и надежнее законопатить – то некурящий Степан за день не приседал, бывало, ни разу, за исключением разве что во время обеда. Он не мог себе позволить работать с меньшим напряжением сил, чем остальные. Наоборот, всегда старался быть там, где тяжелее. Если бревно перенести, плечо подставлял под комель. Кто-то молотком стучит, а Степан за кувалду берется. Иной раз мужики кричат ему:

– Степан, охолонись чуток! Погляди, все ли верно делается? А еще лучше, командируйся-ка на станцию. Может, кровельным железом покрыть, а?

– Рад бы жестью. Она, конечно, прочнее, да денег пока нет. Покуда покроем драньем. Дальше видно будет.

– Разбогатеешь, перестелешь крышу! – со смехом кричал сверху, с конька, Ефим. – Глянь-ка, однако, полдничать будем!

Пришла Елизавета. Принесла корзинку с еще теплыми пирожками, бутыль молока, вареные яйца.

Вкусно перекусив, мужики заговорили о главной задаче при строительстве мельницы. Это установка жерновов, их отладка, навес на горизонтальную ось лопастного водяного колеса. Смастерить такое колесо, правильно вымерив и подогнав составные брусья и полукруглые основы, которые скрепляются скобами и сшиваются тонкой фанерной вытяжкой – дело тонкое. Если сам остов мельницы рубится из кондовой лиственницы, известной своей долговечностью и крепостью древесины, то лопастное колесо собирается из более легких, но крепких пород дерева, менее всего впитывающих влагу. В Забайкалье под это годится береза. Заранее, еще по зиме, Степан заказал колесо умельцам-железнодорожникам из паровозного депо на станции.

Жернова устанавливал мастер из казачьего поселка, что в десяти верстах от села. Этот человек был единственным на всю округу мельничных дел мастером. Когда к нему обратился Степан, нарисовал на бумаге чертеж всей постройки. На краю листа указал размеры лотков и прочих приспособлений для обустройства мельницы.

В последних числах апреля Степан послал за ним коляску на рессорах и резиновом ходу, подрядив ее у знакомого зажиточного посельщика. Приехавший после полудня мастер долго ходил вокруг бревенчатого сруба. Войдя внутрь, щупал руками пазы, трогал крепления лотков. Закатав рукава и сняв картуз, облачился в рабочую куртку из брезента, и мужики приступили к установке двух тяжеленных жерновов в гнездо. Дело трудное и чрезвычайно ответственное. Надо было все приспособить строго по расчету мастерового.

– Так, взяли! Раз-два! Раз-два!! – дружно сообща затаскивали наверх по наклонным настеленным жердям тяжелый каменный груз мужики.

– Так! Так! Стоп! Еще продвинули! Стоп! – командовал мастеровой. – Чуток назад! Стоп! Опять на вершок вперед! Раз-два! Стоп! Самый аккурат! Теперь крепим! Покуда не отпускай!!

Наконец жернова установили и прочно закрепили. Мужики, вытирая пот, спустились по лестнице на дощатый настил. Вышли наружу.

– Шабаш на седни, – махнул рукой Степан.

Земля была еще голой и черной. Солнце пригревало все сильнее. Скоро на открытых местах проклюнут подснежники. Вслед за ними зазеленеет травка. Истосковался скот по пастбищному корму. Жадно и много едят первое сочное разнотравье даже те животные, что имели зимой вдоволь запас сена. Подворья разные, будь то зажиточный казак со стадом скота, будь обычный посельщик, что держит одну коровенку, бычка да малого теленка для пропитания семьи, но аппетит у всякой животины одинаковый.

– Запустим мельницу, останется ждать урожая, чтоб по новому помолу поглядеть работу, – сладостно затягивался махрой Ефим. – Хотя можно испытать и на прошлогоднем зерне. – Он весело улыбался, испытывая за брата гордость. Она нахлынула так горячо и внезапно, что даже защипало в уголках глаз…

– Степану, небось, невтерпеж узнать, как новая мельница заработает? – спросил Прохор Иванович, в руке которого поигрывал острый топорик. Махнув, он вонзил его в лежавшее у ноги бревнышко.

– Не переживайте, мужики, все путем будет, – успокоил селян мастеровой. Вытерев пот со лба, он жадно приложился к бутыли с холодным молоком. – Чтой-то притомился я сегодня. Не каждый день, паря, с жерновами в обнимку лазить приходится…

Испытания провели на следующий день.

Открыли запруду, сооруженную из плетеного тальника, камней и глины. Бурный поток воды стремительно хлынул на лопасти, отчего мельничное колесо плавно покатилось вокруг оси, с каждой секундой набирая обороты. В обильно смазанном дегтем железном гнезде мягко проворачивалась колесная ось. Ритмично оборачивалось зубчатое колесо передачи, волчком крутилась блестевшая шестерня. Следом взыграли гранитные жернова, и потекла из лотка пахучая мука.

Ждали своей минуты сложенные на дощатых помостьях мешки с зерном. Будто в нетерпеливом ожидании муки и объемистый ларь.

– Засыпая мешок в ковш, надо регулировать сыпь, чтобы мука получалась мягкого помола. Проморгаешь, она будет крупитчатой, – пояснял рядом знающий мукомольное дело человек. – Надобно пробовать на язык. Пробуя на язык, надо добавлять сыпь.

Степан вздохнул полной грудью. От волнения у него чуть-чуть дрожали руки. Он подставил широкую ладонь. Мука сыпалась еще горячей.

– Ну, что? Что, Степан? Хороша и вкусна? – нетерпеливо потянулись к струйке сыплющейся муки остальные.

– Добренько! И вкусна, и хороша! Каж-жется, – только и смог выдохнуть Степан, утирая белые губы.

Обрадованно загомонили, закричали посельщики.

– Пошла-поехала твоя мельница! Вот, брат, торжества минута! – Не скрывая чувств, Ефим крепко сдавил пятерней плечо Степана, а потом и крепко обнял его.

А Степану не хотелось отрывать глаз от тонкой белой струйки. Так бы и любовался, наслаждаясь этой картиной.

– Отец, а, отец, – затеребила его за рукав Елизавета, – пора и пообедать. Люди заждались.

– Погоди, Лиза. Погодь чуток.

– Наглядеться не можешь? – Елизавета нежно прижалась к мужу.

А Ефим уже сыпал в ковш зерно из второго мешка.

– Ну, ежели, никак оторваться нельзя, то обед, Елизавета, пускай подождет.

Кто-то, кто пришел посмотреть на запуск мельницы, разошелся по своим делам. У каждого на подворье свои заботы. Конечно, радовались тому, что теперь нужда отпала возить зерно на помол в соседнее село за семь километров к Комогорцеву. Кто-то тайно завидовал, правда, белой завистью, Ворошиловым. Не обошлось, наверное, и без черной зависти. Но надо отдать должное Степану. Своими силами срубил-построил водяную мельницу, хотя не все земляки, честно сказать, верили в эту его затею. Но вот она, мельница! Желтеет свежим смоляным срубом на запруде. Вертит вода колесо, и крутятся жернова, превращая зерно в муку. Ее потом замесят для выпечки свежих хлебных караваев…

– Славно сработано! Ах, как славно! Погляди-ка, – цокали языками, медленно обходя новую постройку, посельщики.

К полудню прикатил в лакированной коляске с откинутым кожаным верхом, запряженной парой вороных лошадей, и сам Комогорцев. Не удержался глянуть своими глазами, прослышав про конкурента, заимевшего собственную водяную мельницу.

– Эка ты, брат, удивил! – воскликнул Комогорцев, обращаясь к Степану. – Ежели так и дальше пойдет, то обойдешь меня, ха-ха, – старался добродушней улыбаться старый и опытный мельничный собственник.

– Ну, пойдем до дому, коли надумал проведать нас, – пригласил Степан Комогорцева в гости, когда тот все буквально обошел, прощупав даже плотно законопаченные сухим мхом пазы меж бревен. – У Елизаветы и обед готов. По русскому обычаю надо бы обмыть новостройку.

– Святое дело, – оживленно согласился гость, вынимая из кошелки бутылку водки, запечатанную сургучной нашлепкой. – Как видишь, не с пустыми руками… Не бери в голову, что я чего такого затаить способен в душе. Мол, дохода теперь у Комогорцева меньше станет, потому что местные хлебопашцы теперь здесь станут зерно молоть.

– Да, я о том и не думаю, – махнул добродушно рукой Степан.

Елизавета тем временем наставила на стол тарелки с холодными закусками. Возбуждали аппетит прошлогодние соленые грузди и огурцы, брусника, нарезанный ломтями свежий холодец. Соленья отлично сохранялись в погребе от сезона до сезона. С утра, узнав о приезде соседского мельника, приготовила хозяйка жирных щей из свежей свининки, а перед приходом мужа с гостем вынула из загнетка чугунок с только что сваренной картошкой. Сняла крышку. От картошки повалил густой пар.

– Что-то никудышне закусываете? О чем задумались?

Тот не сразу ответил.

– Ты молодой по сравнению со мной-то. Своими руками поставил мельницу. Есть, за что гордость иметь. Тяжело, однако, пришлось?

– Мне посельщики здорово помогли, – подметил Степан.

– То, что помогли, хорошо, но все равно жилы из себя повытянул немалые. А ну, давай-ка тяпнем под груздочек. Уж больно вкусные у вас грибочки. Прямо сахарные. Шибко понравились.

– Моя Елизавета мастерица по части солений, – с улыбкой согласился Степан и нежно оглянулся на жену. Она поставила на середину стола горячее блюдо с ароматным жареным мясом.

– Куды-куды еще еды, хозяюшка? – всплеснул руками Комогорцев. – Я уж славно покушал. Сколько щей умял, – кивнул на большую миску.

– Ну, прямо, Егор Никодимыч, – улыбнулась Елизавета и мимоходом погладила мужнино плечо.

– Ладно, под горяченькую свининку еще не грех выпить, – Степан наполнил пустые рюмки.

Комогорцев заметно захмелел. А, как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Когда после обильного обеда забирался в тарантас, задирая ногу на высокую подножку, признался:

– Ты же умный человек, понять должон. Не совсем мне, конечно, хочется радость проявлять. Потому как, естественно, твоя новая мельница перекроет пути-дороги некоторой части мужиков-хлебопашцев. Да, ладно, уважаю тебя за устойчивость духа, за настырность, за то, что не отступил от своего задуманного. Я слыхивал, что кому-то здесь сильно не нравилось, что ты взялся за эту затею. Никак в толк не возьму. Должно-то не нравиться мне, Егору Никодимычу Комогорцеву, потому как это дело напрямую меня касается. Твои-то посельщики из зависти языками трацкают. Знаю такую породу. Ни себе, ни людям. Им бы только на балалайке тренькать, а манна небесная пускай с неба сыплется задарма. – Сидя в тарантасе, он нагнулся и сверху ткнул по-свойски в плечо Степана – Теперь мы вроде как и ближе, само собой, друг к дружке… Ладно, бывай здоров. Спасибо за угощенье. Кстати, ждем и вас с хозяйкой в гости. Надо бы нам разговор один составить.

– Какой?

– Надобно одной платы держаться за помол зерна. Ежели ты, скажем, занизишь, то перебьешь мой промысел. О том и поговорим, когда сподобишься меня проведать…

– Спасибо за приглашение. Обязательно навестим с Елизаветой! – Степан отступил от коляски на шаг.

– А ну, по-шли-и! – Комогорцев дернул вожжи. Тарантас легко покатил по улице. Степан стоял у заплота, пока коляска не скрылась на повороте за крайней деревенской избой.

IV

Небо из черного сначала стало синим, а потом сделалось серым – светало. В разных концах деревни начали подавать голоса звонкие петухи. В курятниках оживали куры, хлопая крыльями. Хохлатые деревенские петухи будили своих подружек – пеструшек-несушек и хозяев. В бревенчатых стайках беспокойно перетаптывалась скотина. Заскрипели двери изб. Вяло затявкали сонные собаки. Бренча подойниками, бабы шли в стайки, распахивая настежь скрипучие ворота. Почуяв хозяек, протяжно мычали коровы.

Позавтракав, мужики во дворах отбивали литовки. Середина июля. Начало сенокоса. Ребята запрягали лошадей. Женщины, подоив и выгнав под присмотр пастуха скотину, готовили продукты. В корзины и кошелки складывали вареные яйца, нарезанные большими ломтями куски слегка пожелтевшего сала прошлогоднего посола, но еще сохранившие аппетитный запах чеснока, сырую картошку, свежие с парника огурцы и вороха зеленого лука. В чистые тряпицы заворачивали караваи душистого, испеченного с вечера хлеба, нацеживали в бутыли молоко, в берестяные туеса накладывали густую – ложка стоит – сметану.

С железнодорожной станции, до которой через заливной с маленькими озерками луг около двух верст, доносились до села протяжные паровозные гудки. В рабочей слободе, как называли станцию и казаки, и крестьяне, как правило, трудились все. Кто не служил на железной дороге, тот уходил либо на прииски, либо в работники к богатым селянам, опять же казачьего сословия.

Готовились к сенокосу и Ворошиловы.

– Ничего, мать, постараемся поболее запастись нынче сеном, – говорил жене Степан. – Ефим сулил по осени телку, чтобы еще одна дойная корова была. А-то куда с одной-то? Лишним не будет.

– Папань? Соболька возьмем? – спросил Ефремка. – Все веселей!

– Пускай бежит, только, чтоб не мешался под ногами.

– Так, он на цепи за зиму и весну сильно истосковался, – пояснил обрадованный Ефремка.

Елизавета помогала укладывать в телегу съестные припасы, свернутый брезент для балагана, чтобы внутри постелить от сырости в случае дождя. Положила и большую овчину, потник, две потертые наволочки, наказывая: – Сеном набьете, чем не подушки.

– Ну, мать, – улыбнулся Степан, нежно глянув на жену. – И на скатках бы выспались.

– А на подушке ловчее, – Елизавета смотрела на мужа, прищурившись от солнца, которое поднималось над острыми сопками, окрашивая половину неба в красный цвет.

– Сладкие-то сны зимой глядеть надо, – пошутил в ответ Степан, осторожно кладя сбоку от брезента литовки, отбитые и отточенные бруском до остроты бритвы. Они были завернуты в холстину и перевязаны веревочкой.

Выезжая со двора, Степан глянул на жену:

– Ну, что, мать, с Богом?

– Поезжайте, и так маленько припозднились, солнышко-то по дороге вас нагонит. Тумана нет. Погода бы не испортилась. А испортится, возвращайтесь обратно. Чего там мокнуть?

В первый сенокосный день мужики ставили балаганы, обустраивая табора на своих отведенных делянах-пайках. Мужики как бы приглядывались к травостою. Простые посельщики косили литовками, кто побогаче, использовали конные сенокосилки.

– Поди, хватит на балаган? – спросил Ефремка, когда прошлись с отцом по нескольку длинных прокосов.

Степан остановился. Обтерся рукавом. Соболек, разомлевший от жары, перестал гоняться за бабочками. Вывалив из пасти розовый язык, пес прилег на бережку шумевшего о камни ключа. В хрустальной студеной воде сверкали брюшками юркие гольяны. Медлительные пескари, водя усами, застывали на глубине, словно изучая подводный мир.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное