Юрий Гельман.

Минтака Ориона



скачать книгу бесплатно

– Я? Ну, в основном, у Глазунова, да и то недолго.

– Гм, Глазунов. Не слышал, – пробасил Сумской. – Это кто-то из новых, наверное. Ну, да ладно. Это не имеет значения. Теперь поговорим о деле. Я так понимаю, вы не особо роскошествуете в Петербурге?

– Это правда, – смутился Сергей.

– В таком случае, не желаете ли вы, Сергей Михайлович, поработать у меня в мастерской подручным? Дело в том, что мой лучший ученик Алексей Золотов за границу подался. У иноземцев учиться захотел. Ну, и Бог с ним. Я никого на привязи подле себя не держу. Так что скажете?

Сергей был ошеломлен. Два или даже три месяца он ломал голову над тем, как ему подступиться ко двору императрицы, как найти, так сказать, нужного человека и нужную дверь. А тут – сам Иван Христофорович Сумской, чьи немногочисленные, но добротные работы он не раз видел в Третьяковке… Это был поистине настоящий подарок судьбы. Это была улыбка Всевышнего.

– Я… я согласен, – пролепетал Шумилов. – Только вот… как вы справедливо заметили… Я ведь живу в меблированной комнате на Литейном и… должен уже за три месяца. У меня все деньги украли…

– Это не беда, – прогудел Сумской. – С долгом вашим мы рассчитаемся. А жить отныне, если не возражаете, станете у меня. В этом доме найдется достаточно места.

Сергей смотрел на императорского живописца, слушал его голос и не верил, еще до конца не верил, что все это происходит именно с ним.

«Велика ты, Русь, и на сюрпризы горазда», – подумал он.

* * *

Аукционный дом Sotheby’s, основанный в восемнадцатом веке Самуэлем Бейкером, по праву считается самым крупным в мире. Через его офисы в Нью-Йорке, Торонто, Женеве, Цюрихе, Амстердаме, Милане, Монако, Тель-Авиве, Париже, Гонконге, Кейптауне, Йоханнесбурге, Мельбурне, Сингапуре и Сиднее в течение года проходят тысячи самых различных предметов, начиная от рукописей и книг и кончая скульптурой и полотнами выдающихся мастеров прошлого и современности. При Sotheby’s даже существует Институт искусства, учебные программы которого рассчитаны на самый широкий круг слушателей.

Но, конечно, главный офис всемирно известного аукционного дома находится в Лондоне – городе, который справедливо считается средоточием культурной жизни всей планеты. Здесь, на Нью-Бонд-стрит, между Мэддокс и Кондуит-стрит, в красивом белом трехэтажном здании, принадлежавшем когда-то основателю аукциона, практически постоянно происходят торги.

…Они прилетели в Лондон двенадцатого мая, за день до предаукционной выставки. Это традиционное мероприятие всегда предваряет сам аукцион, тем более что картины, представленные на этот раз, прежде находились в частных коллекциях, и потенциальные покупатели никогда их не видели.

Пройдя регистрацию и получив специальный жетон, Алла Геннадьевна Раменская и ее брат Игорь отправились погулять по городу. Весенний Лондон очень напоминал Москву, только здесь не было тех сумасшедших скоростей, которыми славится столица России. Степенность англичан, как ни одно другое качество, пережила все века, оставаясь неизменной.

В четких рядах деревьев, посаженных вдоль улиц, в мерном жужжании городского транспорта, в ленивом течении Темзы, в неторопливом движении людей, даже в собаках, которых водили на поводках, – присутствовала эта степенность.

Может быть, внутри этого города, в его недрах, существовала какая-то кипучая, бурная, неуравновешенная деятельность. Но снаружи Лондон был само воплощение спокойного величия. Это был огромный живой организм, прекрасно знающий себе цену.

До начала выставки было около полутора часов. В отель «Waldorf», где они остановились, возвращаться не было ни времени, ни смысла, и Алла Геннадьевна, бывавшая в Лондоне раньше, предложила брату просто хорошо пообедать, а не сбивать ноги накануне аукциона.

– После выставки у нас будет еще день-другой до самого аукциона, так что ты успеешь посмотреть город, – сказала она.

– Для того чтобы посмотреть город, нужно в нем жить, по крайней мере, полгода.

– Пожалуй, – согласилась Алла. – В Лондоне есть что посмотреть.

Тем не менее, они действительно пообедали в одном из ресторанов на Оксфорд-стрит и вернулись к аукционному дому. На втором этаже особняка Sotheby’s в нескольких залах были развешаны картины, выставленные на продажу с молотка. Это была живопись Англии восемнадцатого столетия, выбранная из частных коллекций.

Игорь хорошо знал русскую живопись той эпохи, неплохо разбирался и в зарубежной. Вот почему, проходя мимо пейзажей и портретов, предложенных аукционным домом, он сразу обратил внимание сестры на малоизвестную работу Томаса Гейнсборо под названием «Мальчик с виолой».

– Знаешь, – сказал он сестре, – я читал, что Гейнсборо кроме живописи очень увлекался игрой на виоле, и даже достиг в этом, по словам современников, некоего совершенства. Посмотри, с какой любовью он выписал этот сюжет. Как лоснится от света корпус инструмента, каким огнем горят глаза юноши. В этой работе заключена душа самого художника.

– Ты советуешь ее купить? – спросила Алла.

– Я бы купил.

– Тогда запиши номер лота и его эстимейт.

Игорь достал из кармана блокнот и сделал необходимую запись.

– Кстати, дорогая сестричка, – сказал он, – ты мне не говорила, на какую сумму собираешься здесь развернуться. Посмотри, предварительная стоимость этого полотна четыреста двадцать тысяч долларов.

– Малыш, пусть это тебя не беспокоит, – невозмутимо ответила Алла Геннадьевна. – Я умею зарабатывать деньги, и я умею их красиво тратить.

– Я просто спросил, – сказал Игорь.

Они двинулись дальше. Алла Геннадьевна, не разбиравшаяся ни в стилях, ни в направлениях живописи, а полагавшаяся только на собственную интуицию и вкус, внимательно рассматривала развешанные на стенах полотна. Здесь были несколько малозначительных портретов Томаса Лоуренса, работы Джорджа Ромни, акварельные пейзажи Томаса Роулендсона и даже несколько прекрасных гравюр Бьюика. Всякий раз, когда ей что-то нравилось, она поворачивала голову в сторону брата и по его мимике определяла отношение самого Игоря к ее предполагаемому выбору. Громко разговаривать здесь было не принято – десятки людей, само собой разумеется, не бедных и значительных, так же, как и они сами, бродили по залам, высматривая и записывая понравившиеся лоты.

– А как тебе вот это? – вдруг спросил Игорь, указывая на портрет какой-то знатной дамы в голубом, сияющем платье, увешанном драгоценностями.

– А что это? – спросила Алла Геннадьевна, подходя ближе. – Гм, портрет герцогини Кингстон. Холст, масло. Работа неизвестного художника, предположительно, вторая половина восемнадцатого века, – прочитала она. – Ну, и что?

– Видишь ли, сестричка, – задумчиво сказал Игорь, – что-то есть в этой картине загадочное. Во-первых, нечетко установленное авторство. Англичане, как правило, относились к этому вопросу весьма скрупулезно. Во-вторых, необычно положение самой героини – она стоит в полный рост, намеренно приподнимая почти до колена длинное платье, чтобы показать браслет на ноге. Англичанки, как известно, в восемнадцатом веке таких браслетов не носили, если носили вообще когда-нибудь. И, в-третьих, манера письма скорее напоминает русскую, чем английскую.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Алла.

– Я просто обратил твое внимание, – ответил Игорь. – Портрет действительно необычен, к тому же его цена не столь высока, как у признанных мастеров – того же Ромни или Бенджамина Уэста.

– Хорошо, запиши номер лота, – сказала Алла Геннадьевна. – Честно говоря, мне эта женщина тоже нравится. Посмотри, как она хороша собой – просто супермодель!

– Эту фразу должен был сказать я, – улыбнулся Игорь.

– Ты и так сказал вполне достаточно, – ответила Алла. Потом добавила, обведя глазами публику, заполнившую выставочные залы: – Не думаю, что у нас будет серьезная конкуренция на этом лоте.

– Поживем – увидим, – сказал Игорь.

Через три дня в аэропорте «Хитроу» они садились на рейс до Москвы. В багажное отделение «Боинга», приняв должные меры предосторожности, был погружен специальный деревянный ящик с металлической окантовкой. В нем, обернутые в несколько слоев фланели, находились две картины – «Мальчик с виолой» Томаса Гейнсборо и «Портрет герцогини Кингстон», автор которого так и остался неизвестен.

Глава 6

– Сударь, – скрипнул треснувшим голосом герцог Кингстон, – скажите, как я могу отблагодарить вас, и это немедленно исполнится.

– Ваша светлость, мне ничего не нужно, – ответил Эндрю. – То, что я сделал, мог бы сделать любой мужчина.

– Вы так думаете? – скептически спросил герцог. – Почему же тогда никто из присутствующих, кроме вас, не сдвинулся с места?

Эндрю неопределенно пожал плечами. Он не знал, что отвечать герцогу. Он не знал, чт? можно попросить у него. Он не знал, до какой степени нахальства может дойти человек на его месте.

– Ваша светлость, – сказал он неуверенным голосом, – как вам известно, я приехал в Англию издалека. В дороге я сильно поиздержался, и если бы не беспримерное гостеприимство лорда Фулхема, то совершенно бы не знал, как мне жить дальше. Вот почему я осмеливаюсь просить у вас некоторую небольшую сумму денег, которая бы позволила мне снять комнату с мебелью недалеко от центра Лондона. Кроме того, мне хочется открыть школу восточных единоборств, где бы я мог обучать молодых людей некоторым особым приемам борьбы с оружием в руках или без него.

Закончив фразу, Эндрю со смущением отвел глаза от сморщенного в старческой гримасе лица герцога. Тот какое-то время сидел молча, жевал губами, осмысливая необычную просьбу своего гостя. Затем, должно быть, на что-то решившись, снова скрипнул:

– Мистер Сейбл, то, что вы сделали для моей супруги, а особенно для меня, по большому счету, не имеет цены. Вот почему я скажу вам следующее: не далее, как завтра, мой секретарь сообщит вам адрес вашего нового жилища, которое я берусь оплачивать столько, сколь долго вы пожелаете там находиться. Это первое. Что касается вашей школы, то я в этом ничего не понимаю. В мое время дрались либо на шпагах, либо на пистолетах. Но денег я вам, конечно же, дам для аренды какого-нибудь зала, где вы смогли бы проводить свои занятия. Это второе. И третье, полагаю, самое приятное для вас: и я, и моя супруга очень бы хотели по средам и субботам видеть вас у себя на обеде. Не откажите в любезности приезжать к нам в три часа пополудни.

– Ваша светлость, – ответил еще больше смущенный Эндрю, – я поражен вашей щедростью, которая поистине не имеет границ. Что же касается обедов в вашем доме, то это действительно самая большая награда, на которую я мог бы рассчитывать. Позвольте узнать, как здоровье леди Елизаветы? Я надеюсь, ее раны заживают быстро.

– Да, благодаренье Богу, это так, – ответил герцог. – Она просила передать вам свой привет и наилучшие пожелания.

Поблагодарив старика еще раз, Эндрю немедленно удалился. И только в экипаже, направляясь на Черринг-кросс-роуд, он позволил себе несколько расслабиться, сбросить с себя скованность, владевшую им доселе. «Какая же между ними разница в возрасте? – подумал Эндрю. – Должно быть, лет сорок, не меньше». И, улыбнувшись своим мыслям, он замурлыкал что-то себе под нос.

Позднее, рассказав сэру Алексу о своей беседе с герцогом Кингстоном, Эндрю был немало удивлен тем, что лорд Фулхем совершенно неожиданно отозвался о молодой жене герцога крайне отрицательно.

– Я неплохо знаю ее первого мужа, – сказал он, – капитана Гарвея, который два года назад унаследовал от своего покойного брата титул графа Бристольского и солидное состояние. По словам самого капитана, весьма достойного человека, эта молодая особа на протяжении нескольких лет интриговала против него, добиваясь развода, а когда узнала, что капитан разбогател, тут же стала интриговать в прямо противоположную сторону. Каково же, представьте, было удивление самого капитана, да и всего света, когда стало известно, что она сумела окрутить старика Кингстона. Наш граф, впрочем, остался весьма доволен таким поворотом, поскольку леди Елизавета сама избавила его от своих притязаний. И сегодня, мой друг Эндрю, эта взбалмошная и коварная особа является, по сути, наследницей несметного богатства герцога Кингстона, который вот-вот отправится на тот свет.

– Сударь, – сказал Эндрю, улыбнувшись, – после вашего рассказа мне еще больше захотелось познакомиться с леди Елизаветой поближе. Способность к интригам, как мне кажется, может породить только незаурядный ум. А мне в жизни еще ни разу не доводилось встречать женщину, в которой подобное качество сочеталось бы с такой непревзойденной красотой.

– Да вы, мой друг, философ.

– Мы все порой занимаемся философствованием. Вот только чаще всего наши размышления растворяются в пустоте.

– Что ж, – заключил сэр Алекс, – мне остается пожелать вам успехов на новом поприще. Не забывайте старых друзей и того, что я по-прежнему ваш должник. Что же касается этой женщины… Лично я предпочел бы смазливую простушку, готовую слушать мужа, открыв от изумления рот. Умные женщины вызывают у меня настороженность. В любой момент они способны на какую-нибудь каверзу.

* * *

В доме Ивана Христофоровича Сергей почти сразу почувствовал себя легко, раскованно. Сумской, которому на ту пору было уже тридцать девять лет, не был женат, и его дом походил на холостяцкую крепость. Все в этой крепости было продумано до мелочей, все было расположено для удобства хозяина и не обременено атрибутами, свойственными семейному очагу.

Немногочисленная прислуга, от которой занятому человеку его положения просто невозможно было отказаться, была обучена не докучать хозяину по пустякам, вот почему Иван Христофорович почти все свободное время посвящал либо работе в мастерской, либо чтению книг, либо светским приемам, на которые всякий вельможа приглашал его с удовольствием. Он был интересный собеседник, со своим, порой, достаточно оригинальным взглядом на жизнь. Он был отзывчивым, не лишенным сострадания человеком. Он был весьма недурен собой, умел ухаживать за внешностью и ценил это качество в других. По сути, как отметил про себя Сергей, Иван Христофорович мог бы считаться почти идеальным человеком, если бы один недостаток не портил его. Дело было в том, что Сумской не любил женщин.

Повариха Евдокия и горничная Наталья, давно жившие в доме Ивана Христофоровича, обе возраста примерно тридцатилетнего, помимо своих основных обязанностей по дому, не против были бы услужить возможным прихотям хозяина, но… Иван Христофорович их просто не замечал. Нет, он относился к прислуге с уважением, часто поощрял то одну, то другую какими-нибудь благодарностями – то отрез на платье купит, то какие-то сладости редкие принесет, а то просто денег даст сверх жалования. Но как женщины – они его не интересовали.

Такое положение вещей сперва несколько удивляло молодых и довольно привлекательных девиц, но вскоре обе поняли бесполезность своих женских ухищрений относительно хозяина и переключились на других мужчин. А их в доме Ивана Христофоровича тоже было двое: ученик Сумского Золотов и садовник, он же истопник в холодное время года – Иван Стеблов.

Поначалу Золотов, как появился в доме Сумского, тотчас же приударил за Евдокией. Но очень быстро был приструнен Иваном Христофоровичем и прекратил свои попытки к сближению с красивой и молодой женщиной. Целыми днями он пропадал в мастерской, а вечером уходил отдыхать от трудов праведных куда-нибудь на Васильевский, где были у него друзья-собутыльники. Возвращался, когда дом уже спал, тихо пробирался в свою комнату и о женских чарах уже не думал.

Что касается садовника, то это был выходец из крестьян, мужчина лет пятидесяти с лишком, воспитанный в духе уважительности и трудолюбия. К тому же в деревне, что находилась в семи верстах от города, у него осталась семья, которой он регулярно отсылал заработанные деньги, навещая раз или два в месяц. Сумской любил Ивана Стеблова за трудолюбие и крепкий мужицкий разум – твердый и нерушимый.

Теперь же, когда Золотов уехал за границу, а в доме Сумского неожиданно появился Сергей Шумилов, – и Наталья, и Евдокия решили переключить свое внимание на него. Им нечего было делить между собой. Каждая знала, что рано или поздно и ей достанется лакомый кусок.

Хозяин поселил Сергея в небольшой, но очень уютной комнатке во втором этаже, с видом на Неву. В новом жилище кроме турецкой тахты, покрытой узорным покрывалом, был еще письменный стол с чернильным прибором, стул и два шкафа – для одежды и для книг. На стенах не было ковров, но зато нежно-голубые обои в тонкую золотистую полоску придавали комнатке Сергея вид значительный, а по сравнению с деревней Благово – просто роскошный.

Почти целый час хозяин посвятил тому, чтобы провести своего нового ученика по всему дому, познакомить его с расположением помещений и распорядком жизни. Сергею понравилось всё: от прихожей, где в специальном шкафу висела одежда и куда пряталась уличная обувь, до богато обставленного кабинета самого Сумского.

Но при всем том, что понравилось и даже пришлось по сердцу Сергею, больше всего – и это неудивительно – поразила его мастерская художника. Это была угловая комната, большая, размашистая, окнами на восток и на юг, так что практически весь день свет заполнял ее бледно-розовый объем. Здесь не отдавалось предпочтения ни изысканной мебели, ни коврам. Здесь не было ни стола, ни книжных полок. Здесь обитала сама Живопись, а ей кроме подрамника, мольберта да палитры не нужно было ничего.

– Вот, Сережа, – сказал Сумской, обводя руками пространство, – здесь вы будете работать. Не обращайте внимания на забрызганный красками пол. У вашего, как бишь его… Глазунова, должно быть, точно так же, а?

Сергей усмехнулся.

– Для начала, – предложил Сумской, – я дам вам несколько дней для небольших испытаний. Вот на этой бумаге (он показал на листы, сложенные на стуле в углу) вы нарисуете мне по памяти лошадь, собаку, какое-нибудь здание. И еще – так, произвольно – мужской и женский портрет. Справитесь?

– Постараюсь, – скромно ответил Шумилов.

– Можете использовать мои грифеля, они теперь также и ваши. А захотите – можно и углем.

– У меня с собой есть карандаши, – сказал Сергей. – Я захватил из Москвы.

– Что это? Покажите, – заинтересовался Сумской.

Сергей принес набор цветных и коробку простых карандашей. Иван Христофорович удивленно повертел в руках несколько шестигранных палочек, попробовал нанести на бумагу линию-другую.

– Небось, немецкие? – спросил с некоторой завистью. – Эти всегда что-то раньше нас придумывают!

– Берите, пользуйтесь! – сказал Сергей, радуясь тому, что карандаши пришлись по душе Сумскому.

– Я еще успею, дружок, – ответил тот. – Итак, даю тебе три дня. Работать будешь с девяти утра до двух. Затем, если конечно, захочешь, посмотришь, как работаю я сам. Ко мне теперь ходит графиня Ланская для позирования.

– Я непременно посмотрю! – воскликнул Сергей.

Рисовать он начал в тот же день. Легко и непринужденно набросал животных, причем, лошадь даже в трех ракурсах. Выписал с полутонами какой-то дом. С портретами было сложнее, но и они, в конце концов, получились живыми, будто выпуклыми. На все задание Ивана Христофоровича ушло два дня.

– Ну и скор же ты, Сережа, на руку! – воскликнул Сумской, когда узнал, что уже все готово.

Он пристально рассматривал рисунки Шумилова.

– Вот тут, – сказал мягко, без придирок, – у лошади глаза косят. А у девушки одна щека вздутее другой, будто зубом она мучается. А вообще – очень прилично, Сережа. Хвалю. И не просто хвалю, а назначаю тебе жалование в пять целковых за месяц, да к этому еще десятую часть с гонораров, если ты мне помогать в работе станешь.

– А жалование тогда за что? – скромно спросил Сергей. – Я и так у вас живу и столоваюсь.

– Да? – спросил Сумской, дивясь бескорыстию своего нового ученика. – А мы поглядим. Я ведь не токмо портреты вельмож на заказ пишу. А еще батальные сцены, пейзажи, библейские мотивы. Это уже для души. На них особо покупателя нет, разве что Академия художеств разместит где, посодействует. Вот ты и будешь для меня предварительные наброски делать. Карандаши тебе, глядишь, и пригодятся. Ну, что, доволен ли?

– Еще бы! – воскликнул Шумилов.

Так началась для него новая жизнь. С утра и до двух он проводил время в мастерской, где одновременно работал над эскизами четырех-пяти полотен. Затем – после обеда – много гулял по городу – то заснеженному, то оттаявшему, но всегда почему-то праздничному. Иногда, теперь уже иногда, он брал с собой бумагу и карандаши: рисовал, рисовал. То стремительный шпиль Петропавловки, то Зимний дворец, то просто вид на Неву с какого-то моста или с набережной.

Ему теперь безумно нравился Петербург – город на болотах и человеческих костях, «окно в Европу», которое теперь, во второй половине восемнадцатого столетия, было, как никогда раньше, широко распахнуто. Он ведь помнил из книг, сколько раз набегали сюда шведы, чтобы стереть этот город с лица земли. Сколько сражений вынесла на себе гладь Балтийская. Сколько людей тогда, в начале столетия, полегло в Кроншлоте да под Орешком. Выстоял Петербург, выдюжил гением Петра Великого и волею его несгибаемой вдохновленный. Покрыли себя неувядаемой славой и воинство русское, и флот.

И теперь, ранней весной тысяча семьсот шестьдесят пятого года, когда великой империей, по воле истории, правила чужестранка, – с особенным интересом наблюдал Сергей за жизнью, что окружала его. Такою ли уж великой была она, эта Екатерина, о которой столько написано?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12