Юрий Гельман.

Минтака Ориона



скачать книгу бесплатно

– Ваша милость! – нараспев сказал он. – Как я рад, что вы вернулись из похода невредимым! Полагаю, что и вся прислуга выразит полное ликование по случаю вашего возвращения.

– Болван! – рявкнул сэр Алекс, которого задела подхалимская фраза. – Походы длятся по полгода, я же вернулся через месяц.

– Виноват, ваша милость, – промямлил дворецкий, – мы даже не могли предположить…

– Так. Слушай меня, Джим, – быстро остывая, сказал сэр Алекс. – И прости, если я был резок. Этого господина, мистера Эндрю Сейбла, разместишь в левом крыле дома, в спальне моей кузины, понял?

– Да, милорд.

– И еще. Мистер Сейбл – мой лучший друг. Прошу оказывать ему самые высокие признаки внимания и любые его просьбы или распоряжения выполнять неукоснительно.

– Да, милорд, – заученно ответил дворецкий, косясь на Эндрю.

– А теперь, – уже совсем спокойно сказал сэр Алекс, – занеси наши вещи и распорядись приготовить нам ванны и ужин.

– Да, милорд.

…Через час с небольшим в роскошной столовой графского особняка, вымытый и благоухающий, Эндрю сидел за длинным столом напротив сэра Алекса, одетый в его теплый атласный халат с подкладкой, и медленно потягивал поссет из высокого бокала.

– Это сон какой-то, – вырвалось у него.

– Нет, мой друг, – ответил лорд Фулхем, – это явь, от которой я иногда сбегаю в море. Но теперь… может быть, я уйду в отставку. Начну иную жизнь. Пора, наконец, подумать о будущем, а? Завести семью. Мне ведь уже тридцать четыре. Стоит промедлить, и всех невест расхватают более предприимчивые щеголи. Ты как думаешь, Эндрю?

– Я мало что могу посоветовать.

– У тебя есть семья? – спросил сэр Алекс.

– Нет.

– В таком случае, – потирая руки и заговорщически улыбаясь, сказал лорд Фулхем, – завтра же я наведу справки, и мы с тобой непременно сходим к миссис Корнелис на один из ее подписных балов.

* * *

В доме Никифора Лыкова Сергей провел больше месяца. Сердобольная хозяйка отпаивала его какими-то настоями трав, раны обрабатывала примочками, изготовленными по рецептам местных знахарей.

Когда Сергею стало значительно легче, первое, что ему захотелось сделать, – увидеть свое лицо. Но когда Мария Ивановна принесла зеркальце из его рюкзака, он понял, что лучше было бы теперь себя не видеть. У него был сломан нос: прежний – ровный, греческий – исчез, а возник безобразный и кривой. Как художнику, ему было хорошо известно, что наравне с глазами именно нос определяет черты лица. И что теперь? Из красивого, привлекательного молодого человека Сергей превратился в уродца, чье лицо наверняка будет теперь притягивать чужие, уже насмешливые, взгляды.

Затем он сам долго рылся в своем рюкзаке, перекладывая тюбики с краской, кисти, карандаши, рулон льняного полотна, листы белоснежного ватмана. И еще был плащ, заботливо уложенный в полиэтиленовый пакет. Он долго держал его в руках, о чем-то размышляя. Потом сунул на самое дно рюкзака и застегнул клапан.

Во второй половине декабря по довольно глубокому уже, плотному снегу, выбелившему черноту лесов и полей, Сергей отправился в Санкт-Петербург.

Никифор Лыков, которому по душе пришлись замысловатые беседы с московским гостем, наладил сани, запряг в них все ту же свою единственную лошаденку. Она дивилась серебристой белизне вокруг, наклоняла морду, вытягивая теплые, мохнатые губы и щипая снег. Должно быть, она хорошо знала, что сани тащить куда легче, чем телегу по непролазной грязи, и – радовалась.

– До Петербурга-то всего шестнадцать верст с небольшим, – бодренько сообщил Никифор, проверяя сбрую. – За два часа домчимся, Сереженька.

Он подарил гостю зимнюю обувь, штаны да безрукавку стеганную, старый, слегка вытертый с боков, но довольно крепкий еще кафтан, заячью шапку. Со стороны уже нельзя было отличить московского гостя от обыкновенного крестьянина. Это и было надобно Сергею – влиться в народ, вжиться в эпоху, стать обыкновенным, незаметным. Он прекрасно понимал, как дико и нелепо выглядел бы в своих джинсах и курточке на молнии среди серых, но по-столичному праздничных улиц Петербурга.

Тепло, почти по-родственному, попрощавшись с Марией Ивановной, пустившей слезу, Сергей умостился на санях. Никифор укрыл ему ноги попоной, сам угнездился рядом, потом цмокнул сочно так, понятливо. И лошадка, которой уже не терпелось подвигаться, весело зарысила по дороге.

Примерно через два часа, как и обещал Никифор, они въехали на постоялый двор, что приютился на окраине города меж двух длинных серых домов, похожих на бараки.

– Ну, Сереженька, – сказал Никифор, прощаясь, – я теперь Лопатке овсика задам, да восвояси, пока засветло. А тебе, дружок, все улицы тут открыты. Найдешь, небось, место для ночлега.

– Найду, не беспокойтесь.

– Ну, не поминай лихом!

– И вы меня, – ответил Сергей, и так грустно ему стало вдруг, так одиноко. Снова одиноко.

Но у него был язык, были глаза и руки художника. И самое главное – у него было желание, искреннее и уже достаточно твердое, – влиться в этот почти незнакомый мир, стать его неотъемлемой частью.

* * *

Когда Алла Геннадьевна вернулась домой, Игорь уже ждал ее. Развалившись на диване в прихожей, он смотрел новости по телевизору. Бутылка виски, опустошенная на треть, стояла возле него на столике.

– Я же просила тебя не пить! – сказала Алла Геннадьевна.

– Ты просила не напиваться, – заметил Игорь. – И я до сих пор не напился, как видишь. Хотя возможностей для этого у меня было предостаточно.

– Ладно, не цепляйся к словам, – сказала Алла. – Я сейчас переоденусь, и ты мне все расскажешь.

– Ничего я не буду рассказывать, – буркнул Игорь. – Еще не хватало грузить тебя своими проблемами. Ты и так слишком много времени уделяешь моей скромной персоне.

– Малыш, ты никак повзрослел! – воскликнула Алла Геннадьевна.

– Вот именно.

– И тебе совсем не нужна моя поддержка?

– Как тебе сказать… Куда же я без тебя?

– Вот именно, – на этот раз мягко сказала Алла Геннадьевна. – Подожди меня пару минут.

Она поднялась на второй этаж в спальню, сняла с себя костюм деловой женщины, купленный когда-то в Милане, надела атласный халат с огромными красными цветами на черно-золотистом фоне и снова предстала перед братом.

– Ужинать будешь? – спросила, подходя к дивану.

– Что именно?

– Сама не знаю, – ответила Алла. – Мой повар никогда не рассказывает, что готовит. Разве что я сама иногда попрошу чего-нибудь.

– А кстати, почему у тебя в прислугах нет ни одной девушки? – спросил Игорь. – Ну, просто не на кого глаз положить.

– У меня все ребята, как на подбор, – ответила Алла Геннадьевна. – Вполне симпатичные молодые люди.

– И каждый знает свой маневр, – добавил Игорь.

– Да, ты прав, – согласилась Алла. – А девушки… Видишь ли, малыш, я бы не хотела прийти однажды домой и стать невольной свидетельницей какой-нибудь пикантной ситуации. А это, как несложно предположить, могло бы хоть раз, но случиться. Вот почему и дома, и на работе я не прибегаю к услугам слабого пола. Женщина в этом доме должна быть одна.

– Может быть, ты и права, – согласился Игорь. – Я давно заметил, что все мужики, которые крутятся вокруг, смотрят на тебя, как на икону.

– Потому что я для них – всё. И это, кстати, великолепный стимул каждому работать с полной отдачей. Негласное соревнование, так сказать.

– И что, кроме раболепия они не выражают ничего больше? – спросил Игорь, хитро улыбаясь. – Неужели до сих пор не нашелся никто, кто бы отважился на попытку завоевать твое сердце?

– Представь себе, что никто.

– А я даже знаю, почему, – сказал Игорь. – Хочешь, поясню?

– Сделай одолжение.

– Так вот. Ты, дорогая сестричка, очень красивая, эффектная женщина. И в этом-то вся беда. Ты явно кажешься неприступной. Твоей красотой восхищаются, но ее же и боятся. Да-да, не смейся. Есть категория женщин, к которым невозможно подступиться. И ты – яркий пример. Если вдруг захочешь выйти замуж, у тебя могут возникнуть проблемы.

– Что ты болтаешь! Полный вздор, малыш. А замуж… Ты прекрасно знаешь, как я любила Сергея. И, представь себе, давно поняла, что таких, как он, просто больше нет на свете.

– Сказано с большим пафосом.

– Зато искренне, – ответила Алла. – Ну, что, есть будешь?

– Нет, я не голоден.

– Так что там у вас? Выкладывай.

– Ну, что? Ты же помнишь, я говорил, что закупочная комиссия должна быть из Японии?

– Да, помню.

– Ну, тут политика замешалась. Что-то они там снова про острова говорят, я слышал по новостям. Короче, пока не могут прислать специалистов. Так что все откладывается на неопределенный срок.

– А Наташка что?

– Дура, вот что! Она, видите ли, думала, надеялась, что мои гениальные работы купят за хорошие деньги, насуют новых заказов. Хотела на Сейшелы поехать, а тут такой облом.

– И что?

– Ничего. Обозвала неудачником и ушла.

– Действительно дура, – сказала Алла Геннадьевна. – Впрочем, ты не горюй. Когда-то была такая песня: «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло».

– А я и не горюю.

– Вижу. От меня ведь не скроешь.

– Да ладно, брось. Переживу как-нибудь, – сказал Игорь.

Он поднялся, вразвалочку прошелся по комнате. Сестра молча следила за его перемещениями.

– Пойду я, – сказал он. – Отдыхай, сестричка.

– Ты можешь остаться, – сказала Алла Геннадьевна. – У меня тут одна идейка возникла, обсудим.

– Какая идейка?

– Да вот, съездить хочу кое-куда на днях. Тебя возьму развеяться.

– Это куда еще? – насторожился Игорь.

– В Лондон. На Сотбис. Хочу пару картин купить, а ты, как эксперт, поможешь мне.

– Ничего себе идейка! – воскликнул Игорь, и глаза его загорелись. – А когда ехать?

– Да-да! Не суетись. Может, я еще передумаю.

– Нет! Помнишь, как в детстве: первое слово дороже второго?

– Помню, помню, – улыбнулась Алла. – Поедем, уговорил.

– Ты у меня самая лучшая сестра в мире! – воскликнул Игорь и нежно обнял Аллу.

Глава 5

Широкое светлое здание со стрельчатыми окнами неподалеку от площади Гровенор, было освещено снаружи рядом ярких, желто-горячих фонарей, да и изнутри светилось не менее ослепительным светом. У фасадного подъезда стояло множество экипажей с титульными гербами хозяев на бортах, повсюду сновали лакеи в лилово-синих ливреях, суетились несколько констеблей, привлеченных для поддержки порядка.

Из широко распахнутых окон доносились стройные переливы очаровательных танцевальных мелодий, трубные басы оживленно говорящих мужчин, непринужденный смех веселившихся женщин, звон бокалов и столовых приборов.

Около девяти часов вечера, когда подписной бал почти уже достиг апогея своей обширной программы, к дому миссис Корнелис подъехали лорд Фулхем и Эндрю. Гость и лучший друг капитана был с иголочки одет в новый малиновый камзол с позолоченными пуговицами, темно-синие кюлоты с широкими белыми бантами на коленях и мягкие коричневые башмаки из свиной кожи. Его рубашка с воротником-жабо, прихваченная у самого горла золотой брошью с бриллиантом, хрустела при каждом движении, как сухой снег под ногами. По лицу Эндрю блуждала смущенная улыбка, выдававшая в нем человека инородного на столь изысканном собрании, по меньшей мере – провинциала. Однако его друг и покровитель, лорд Фулхем, чей гардероб накануне пришлось здорово перетрусить, чтобы одеться подобающим образом, одним своим присутствием вселял в Эндрю уверенность.

Войдя в танцевальный зал, показавшийся Эндрю еще б?льшим, чем все здание снаружи, милорд быстро отыскал глазами хозяйку бала, немолодую уже, суховатую, но сохранившую в фигуре и на лице черты привлекательности, миссис Корнелис, которая плавной походкой аристократки перемещалась между гостей. Они приблизились к ней, и милорд, который был здесь редким, но всегда желанным гостем, представил своего спутника, как старого друга из далекой колонии.

Миссис Корнелис, годившаяся графу в матери, кокетливо улыбнулась ему и Эндрю и сказала, грациозным движением поправляя прическу:

– Милорд, вы знаете, как я всегда радуюсь вашему присутствию на моем балу, который от этого становится еще более веселым и оживленным. Надеюсь, что вашему другу понравится здесь настолько, что он также станет постоянным подписчиком. Веселитесь, господа, у нас для этого все приготовлено. И не забудьте остаться на фейерверк. По моим сведениям, сегодня нам приготовили нечто особенное.

На этом церемония знакомства была закончена. Милорд повлек Эндрю в глубину зала, где увидел нескольких своих приятелей. Завязался разговор, в котором друг сэра Алекса почти не принимал участия, лишь прислушиваясь к отдельным фразам, но больше изучая глазами роскошную обстановку и многочисленных гостей.

Привлекательных дам, как и элегантных кавалеров, было здесь, действительно, немало, как и предупреждал накануне сэр Алекс. Но поскольку пялить глаза на кого-то, как понимал сам Эндрю, было бы верхом неприличия, он старался проходить по лицам этих людей вскользь, не вызывая ни в ком из них возмущения.

Тем временем распорядитель бала объявлял все новые танцы, некоторые из которых, то ли по программе, то ли по чьей-либо просьбе время от времени повторялись. Лорд Фулхем, как и его приятели, выбирали дам, увлекали их на середину, проводили в отдельных па, кружили по залу. Они уже давно не обращали внимания на Эндрю, который, стараясь не привлекать к себе внимания, отдалился от сэра Алекса и нашел скромное местечко у одной из колонн. Совсем неподалеку от него оказался один из многочисленных столов с едой и выпивкой, которые были расставлены по периметру зала. У стола постоянно дежурили два лакея с одинаково подобострастными розовыми лицами, которые по первой же просьбе любого, кто подходил, наполняли фужер, либо подавали закуску.

Воспользовавшись этим, Эндрю не стал теряться, и вскоре почувствовал себя вполне счастливым и удовлетворенным. В какой-то момент он даже раскланялся с кем-то из присутствующих, проходивших мимо, но тут же совершил оплошность, когда вдруг от избытка чувств подмигнул одной хорошенькой леди. Та густо покраснела и, наклонившись к даме, находившейся рядом, что-то нашептала ей на ухо. Немалых усилий стоило затем Эндрю сохранять на лице отрешенное выражение после того, как дама сверкнула глазами в его сторону.

Так прошло около часа. Два или три раза к своему другу подходил лорд Фулхем и, убеждаясь, что все в порядке, снова удалялся. И вот, наконец, объявили то, о чем предупреждала миссис Корнелис. Все потянулись в сад, который благоухал жасмином и розами и где так же, как в зале, были расставлены столы с угощениями. В саду горели фонари, но по распоряжению мастера фейерверков, который торопливо сновал между гостями, фонари пришлось потушить.

Затаив дыхание, гости ждали обещанных чудес. Эндрю, стоявший в общей толпе, не выпускал из поля зрения сэра Алекса – так ему было спокойнее. И тут началось. Разноцветные огни, то взлетая к самим звездам со свистом и воем, то кружась в замысловатых веерах и мельницах невысоко над землей, освещали заполненный гостями сад. Над головами людей то и дело разрывались какие-то хлопушки, осыпая высокие прически дам и плечи мужчин золотистыми кружочками конфетти. Повсюду раздавался шорох, свист, выстрелы специально подготовленных патронов, и в этом шуме тонули, растворяясь, восторженные голоса людей.

И вдруг неподалеку от того места, где находился Эндрю, случилось то, чего меньше всего ожидали люди. Одна из шутих, взлетая, задела ветку дерева, резко изменила траекторию полета и упала на голову женщины, которая, не успев даже вскрикнуть, повалилась навзничь. Платье на ней в один миг вспыхнуло, как факел. Толпа в едином порыве ахнула и расступилась, образовав круг всеобщего оцепенения. И только один человек, в два прыжка оказавшийся рядом, сорвал с себя малиновый камзол, которым начал сбивать пламя. Его отчаянная попытка, впрочем, не принесла успеха, и тогда он, схватив женщину в охапку, бросился к фонтану, расположенному тут же, и вместе со своей огненной ношей упал в воду.

* * *

Поначалу дико не везло.

У дьячка Фомки Белого, который частенько навещал больного Сергея и с которым всегда находил, о чем поговорить, Шумилов взял немного денег для приобретения красок. Весной он обещал дьячку привезти краски в Благово, но… однажды на рынке, куда Сергей ходил за продуктами, все деньги у него из кармана вытащили. Семи копеек, что болтались в другом кармане кафтана, едва хватало на хлеб, да и то на три дня.

Правда, хозяйка комнаты – даже не комнаты, а так, угла, – которую он снял в страшненьком, невзрачном домишке в конце Литейного, оказалась женщиной понятливой и незлобной. Она согласилась с постояльцем на отсрочку платежа за жилье.

И теперь Сергей ежедневно отправлялся на Невский или к Зимнему, где всегда бывало немало народа, и там, на морозе и на ветру, часто просто-таки замерзая, рисовал карандашом «летучие» портреты прохожих, продавая их тут же за копейку-другую. Наплывали на него, покачиваясь в морозной дымке, петербургские дома, рассекали взор стремительными черными линиями экипажи, обнимали голоса людей, торгующих пирожками где-то неподалеку, просто снующих мимо. А он все стоял посреди этих, казалось бы, нереальных декораций и терпеливо, без суфлера играл роль, написанную для него судьбой.

Так, в холоде и полуголоде прошла часть декабря, прошел январь. А однажды в феврале, когда с Балтики, наотмашь хлестая по щекам, дул пронзительный ветер, когда руки уже плохо слушались художника, да и вообще мало кто, пробегая мимо, обращал на него внимание, вдруг подошел к Сергею человек и тронул за плечо.

Одет незнакомец был солидно, по-зимнему. Была на нем шуба до пят с высоким воротом, валенки, шапка волчья с козырьком на глаза. Взгляд его темных, угольных глаз был, вместе с тем, удивительно светел и чист. Сергею понравился и голос – низкий такой, басистый.

– Молодой человек, – сказал незнакомец, пристально всматриваясь в лицо Сергея, – если вам угодно согреться и сытно поесть, пройдите со мной. Здесь недалеко.

Покорившись обаянию этого голоса, принесшего в его замороженное сознание добрую весть, Сергей не стал колебаться и молчаливо, как-то вприпрыжку, отправился за незнакомцем. Тот привел его в большой дом с лимоновыми стенами, с высокой лакированной дверью подъезда, с дворником, согнувшимся в поклоне. Неторопливо поднялись на второй этаж. Мозаичные ступени лестницы будто сами накатывались под ноги, предлагали себя в качестве опоры. Падал тусклый свет из длинного и узкого окна.

Незнакомец сам отпер дверь, вошел первым.

– Ну, что же вы! – позвал из полумрака. – Входите.

На Сергея дохнул теплый, сытный запах кухни. И еще чего-то еле уловимого, но до боли знакомого, чего-то почти уже утраченного. Он попытался отгадать этот запах: ах, да! Это же краски! Краски?

– Раздевайтесь, – между тем сказал незнакомец. – Я проведу вас на кухню немедленно. Вас покормят, как я и обещал. Затем спросите у горничной, где библиотека. Я буду ждать вас там.

Что-то нереальное, что-то сказочное было во всем этом. На полу елочкой лежал дубовый паркет, начищенный до блеска, лежали ковры, оставляя тут и там ломаные геометрические островки этого паркета. Ковры были и на стенах. На диване, мелькнувшем в проеме одной из дверей, тоже лежал ковер – вальяжно так, по-хозяйски.

И запах кухни. Он все время манил к себе, притягивал. «Вот что значит голод, – подумал Сергей. – Человек становится податливым, готовым на все. Чего от меня хочет этот незнакомец? А ведь придется платить за угощение. Но – чем?»

Через полчаса, ощутив себя вполне счастливым, он прошел с горничной по коридору. Весело танцевали огоньки в двух канделябрах. Размахивая луковичками свечей, они освещали розовые обои в мелкий такой, нежный цветочек.

– Здесь, – тихо сказала горничная и бесшумно удалилась.

Кашлянув в ладонь, Сергей отпер дверь. И сразу – глубина комнаты и высота потолка открылись ему. И еще – свет, обильный и мягкий, бьющий из двух огромных окон, задернутых тюлем. Вдоль стен располагались стеллажи с книгами, тут и там висели картины. А на полу – во всю ширину от стены до стены – конечно же, лежал ковер, на котором в нереально огромных цветах гудели – кажется, действительно гудели – гигантские пчелы.

И посреди этой комнаты с книгой в руках, рассеянно листая страницы, стоял человек. Без шубы и шапки он показался Сергею совсем другим, каким-то маленьким, невзрачным. Густые темные волосы, темные глаза. Они были знакомы, они тогда еще, на морозной улице, показались Сергею теплыми. И голос – это был, конечно же, тот самый голос.

Отложив книгу на стол у окна, хозяин кабинета ступил несколько шагов навстречу гостю и широким жестом пригласил его присесть на диван. Теперь только Сергей заметил диван у противоположной стены и утонул в его мягких формах.

– Будем знакомы, – растяжно сказал хозяин. – Моя фамилия Сумской. Иван Христофорович Сумской. Я – придворный художник Ее Императорского величества Екатерины Второй.

– Как! – воскликнул Сергей. – Вы – тот самый Сумской?

– Что значит «тот самый»? Вы меня знаете?

– Н-нет, – смутился Сергей. – Просто для меня это большая неожиданность.

– Мне о вас рассказал один приятель, – продолжал тем временем Иван Христофорович. – Он как-то проходил мимо и так, мельком, взглянул, как вы работаете на улице. Заинтересовался. Потом пришел ко мне и поведал о вас в самых лестных выражениях. Так кто же вы и откуда?

Сергей представился.

– Не сенатора ли Шумилова вы родственник? – поинтересовался Сумской.

– Нет, – твердо ответил Сергей. – Я просто его однофамилец.

– А у кого в Москве вы учились?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12