Юрий Гельман.

Минтака Ориона



скачать книгу бесплатно

– Всем поровну, чтоб по-честному было, – ответил вице-премьер.

– Сколько вам нужно? – повторила Раменская.

– Знаете, дорогая Аллочка Геннадьевна, не так уж много. Просто сразу найти довольно хлопотно, придется из разных источников тянуть. Ну, вы понимаете…

– Борис Петрович, не тяните кота за хвост, – с прохладой в голосе сказала Алла Геннадьевна. – Мы же с вами деловые люди.

– Я сейчас напишу, – спохватился вице-премьер, засунув руку в карман и нащупывая блокнот.

– Не надо, говорите вслух, – сказала Раменская. – У меня в доме прослушки нет.

– Семь или восемь… – сказал вице-премьер.

– Так семь или восемь?

– Восемь, – твердо согласился Борис Петрович. – Чтоб уж наверняка хватило.

– Когда нужно?

– До пятого мая, – ответил тот.

– Хорошо, – сказала Алла Геннадьевна. – Четвертого мая восемь миллионов долларов будут перечислены в банк «Россия». Но больше чем на три месяца я не могу.

– Что вы! Раньше, – заверил вице-премьер. – У нас намечается несколько комбинаций. Так что даже раньше – копеечка в копеечку. Благодетельница вы наша!

– Ну-ну, вы еще слезу пустите! – улыбнулась Алла Геннадьевна.

– Нет, плакать не стану, – заявил вице-премьер. – С тем, пожалуй, и откланяюсь. Понимаю, вам тоже отдохнуть нужно. Благодарю за угощение, ценю гостеприимство и доброту. И еще… не для протокола, а как просто мужчина, хочу вам сказать: Аллочка Геннадьевна, вы просто красавица!

– Идите уж с Богом! – рассмеялась Раменская. – Для супруги слова поберегите.

– Она у меня умница! – вспыхнул Борис Петрович. – Мужественно делит со мной все радости и невзгоды.

– Поздравляю, – сказала Алла Геннадьевна. – Привет ей от меня.

– Непременно передам.

Он вскочил, поцеловал протянутую руку Аллы Геннадьевны и удалился.

Глава 3

На закате следующего дня потрепанный, но гордый «Святой Георгий» с «Кентавром» в качестве приза, идущим чуть поодаль, вошли в Гибралтар. Эскадра адмирала Джорджа Боскавена, прибывшая сюда накануне для защиты пролива от французского флота, величаво, но как-то тревожно стояла на рейде, в любую минуту готовая вступить в сражение.

«Святой Георгий» неторопливо проследовал мимо флагманского корабля и пришвартовался у пирса. Капитана Хендерсона, как и других раненых, которых оказалось немало, переправили на берег. Эндрю Сейбл не отходил от него ни на шаг. И даже когда сэр Алекс, слегка прихрамывая и с правой рукой на перевязи, отправлялся на доклад к адмиралу, Эндрю собирался сопровождать его.

– Сударь, – мягко обратился к нему капитан, – вы не военный человек, поэтому не совсем четко представляете себе порядок и субординацию на флоте. Ваше присутствие во время моего доклада будет выглядеть неуместно. Оставайтесь в офицерской гостинице, где разместились остальные. И будьте уверены, я замолвлю о вас слово перед командующим.

Эндрю безропотно подчинился просьбе сэра Алекса и молча отправился со всеми в мрачный низкий дом, выкрашенный в зеленый цвет, что стоял на холме в четверти мили от береговой черты.

Там, в холле, больше походившем на казарму, где стоял терпкий запах пота и дегтя, он устроился в полутемном углу на каком-то ящике и стал терпеливо ждать возвращения капитана. Он прекрасно понимал, что его плохой английский, внешний вид, незнание устава и даже простых бытовых мелочей, могли сыграть с ним злую шутку. И только капитан Хендерсон один из всех теперь не замечал ничего этого.

Присматриваясь и прислушиваясь, Эндрю провел в своем углу около получаса, когда, наконец, появился капитан Хендерсон. По его лицу сразу стало ясно, что сэр Алекс чем-то сильно смущен. Осторожно приблизившись, Эндрю обратил на себя внимание капитана.

– А-а, это вы, сударь! – сказал тот. – Представьте, получил разнос от адмирала Боскавена.

– За что? – осмелился спросить Эндрю. – Мы ведь привели приз.

– За вас, сударь! – ответил сэр Алекс без упрека в голосе. – По мнению адмирала, я не имел права покидать строй эскадры даже ради спасения какого-то отдельного человека.

– Простите, сударь, – сказал Эндрю, – это записано в уставе морской службы?

– Конечно же, нет!

– Тогда в чем же дело?

– Идемте в номер, – ответил сэр Алекс, – договорим там. Здесь слишком много посторонних ушей.

Через несколько минут, запершись в двухместной комнате офицерской гостиницы, насквозь пропахшей табаком и спиртным, они продолжили начатый разговор.

– Адмирал очень суровый и жесткий человек, – сказал капитан Хендерсон. – Я уважаю его, как моряка, но не питаю ни малейшей симпатии к нему, как к человеку. И знаете, не я один.

– Но служить вам все же приходится под его началом, – вставил Эндрю.

– Уже нет, сударь, – удрученно ответил сэр Алекс.

– То есть…

– Адмирал Боскавен, учитывая мое ранение, а также нарушение одному ему известных предписаний, отправляет меня обратно в Англию для прохождения лечения. Вот так! Я, боевой офицер, прошедший не одно морское сражение, имеющий королевские награды и знаки отличия, оказываюсь списанным на берег! Вы понимаете, что произошло?

– Я вижу, что вы злитесь на меня, сударь…

– Отчасти да, – откровенно ответил капитан. – С другой же стороны, вы спасли мне жизнь, и никакой адмирал Боскавен не сможет запретить мне считать вас своим другом! В конце концов, по приезде в Лондон, а я думаю, что это произойдет не позднее чем через две недели, я представлюсь лорду Георгу Ансону, Первому лорду адмиралтейства. Это мой давний знакомый, и он-то уж точно разберется в том, правильно ли я поступил в данной ситуации. Списать меня, офицера с пятнадцатилетним стажем!

– Знаете, сударь, – осторожно заметил Эндрю, – может быть, я, как никто другой, вас понимаю…

Сэр Алекс, в душе которого бушевало негодование, пропустил мимо ушей слова своего спасителя. Он хмуро отстегнул шпагу, снял с себя перевязь, начал раздеваться. Было заметно, что движения правой руки причиняют ему боль.

– Пора отдохнуть, – сказал он. – Завтра или послезавтра нам предстоит отправиться в обратный путь. Несколько кораблей, несших службу в этих водах, уходят в Англию для ремонта и отдыха. Мы пойдем на одном из них. Полагаю, вы не откажетесь вернуться на родину?

– Благодарю вас, сударь, – тихо ответил Эндрю.

Они улеглись на довольно жесткие постели, застланные грубыми простынями. Эндрю сразу же лег на спину, подложив руки под голову. Так ему легче думалось, он знал это из многолетнего жизненного опыта. Капитан Хендерсон долго ворочался на своем ложе, что-то невнятно бормотал себе под нос.

– Эндрю, вы спите? – вдруг тихо спросил он.

– Еще нет.

– Тогда скажите, где вы научились так драться. Я никогда в жизни не видел подобных приемов.

– Это японская борьба. Я овладел ею на востоке.

– Вы бывали на востоке?

– Да.

– А какой главный принцип этой борьбы?

– Терпение, – ответил Эндрю. – Возьми себе мое терпение, дерево на утесе. Дай мне взамен твое терпение, не ведающее о себе.

– Это вы сами придумали?

– Это сказал Дзюн Таками, японский поэт двадцатого века.

– Какого века? – переспросил сэр Алекс. – Сейчас идет тысяча семьсот шестьдесят первый год. Вы, должно быть, очень устали, поэтому оговорились.

– Возможно… – тихо ответил Эндрю, и почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу.

* * *

В деревне Благово – а именно так, божественно, называлось то место, где Сергей оказался – он собирался пожить некоторое время. Неделю, не больше – как, впрочем, согласятся его гостеприимные хозяева. Однако задержаться пришлось дольше, чем на месяц…

Случилось ему в один из дней зайти в местную корчму – так, для интереса, глубже с крестьянским бытом и нравами познакомиться. Избенка эта, как и положено, вероятно, было, давно прокоптилась дымом очага, запахом жареного мяса и лука да пряным духом самогона, что медовухой звался. Темненькая, невзрачная такая избенка. Но народ здесь не переводился. Ноябрь все-таки: и в поле, и в огороде делать нечего. Вот и собиралось тут местное общество – выпить, поболтать о делах, в кости поиграть на щелбаны.

Когда Шумилов, осторожно пригнувшись в низком проеме двери, шагнул в этот полумрак, все глаза, что открыты были в тот миг, да еще видеть могли, враз сверкнули в его сторону. Еще бы, не часто случалось чужака тут увидеть: что, если не таков он, как все мужики? Ан, нет – о двух ногах, о двух руках, голова на месте, глядит приветливо. Что еще надобно?

Сергей, не зная порядков, сразу же направился к стойке. Так он для себя определил загородку из дубовых досок, отделявшую общее помещение от корчмаря. Или его – от помещения, как знать.

Тот, что за перегородкой был – высоченный такой, косая сажень в плечах, моложавый мужик с аккуратной бороденкой, не дав Сергею и рта раскрыть, сказал зычно:

– Это ты, стало быть, из самой Москвы пёхом пришел? Ну, садись за стол, я девку к тебе подошлю. Скажешь, что надобно.

– Спасибо, – только и ответил Шумилов, поражаясь культуре обслуживания в этом заведении.

Оглянувшись, он выбрал столик у стены, на котором лежала белая, редкой вязкой сделанная кружевная накидочка с желтым пятном посередине. Присел, пододвинув тяжелый, основательный стул. Мужики, что за соседним столом гудели, как шмели на майской поляне, смолкли враз, насторожились. Один, то ли посмелее других, то ли пьянее, заявил вдруг:

– Ты, того, не робей! Мы гостев не забижаем. – Потом добавил после паузы: – Споначалу…

– А я, в общем-то, и не робею, – ответил Сергей. – Вы все мне глубоко симпатичны.

Те за столом – трое их было – переглянулись.

– Это чево он сказал? – спросил один.

– А пес его знает! Не ругается вроде.

– Ну! А то…

– Цыц, вы! – рявкнул на них корчмарь. – Эй, Любка! Ну, где ты там? А-ну, подь сюда поскорей, гостя обойди!

В ту же секунду откуда-то возникла девица лет семнадцати, с длинной, густой косой до пояса. Встала, как березка, стройная перед Шумиловым, ослепляя застенчивой улыбкой.

– Чего барин желает? – спросила заученно, а в голосе – тоска Вселенская, девичья.

– Сам не знаю, – ответил Сергей. – Что у вас есть?

– Телятина жареная, заяц запеченный, почки копченые. Ну, и картошка вареная, как водится. Еще пироги с капустой и луком. Медовуха, квас.

Ее голос прилетал откуда-то из поднебесья – так показалось Сергею. Он смотрел на эту девочку, удивительно пропорционально сложенную, приветливую и застенчивую, и видел в ней истинную русскую красоту, не сравнимую ни с какой другой. Ту красоту, в которой основной составляющей было даже не привлекательное лицо, не божественная фигура и еще не Бог весть что, а Душа – самое гармоничное и самое загадочное, что вообще может быть в человеке.

И в тот же миг в нем проснулось одно единственное желание, бившееся, пульсировавшее в нем. Это желание ни с чем нельзя было сравнить. Оно приходит не ко всякому, оно посещает время от времени истинно творческие души. Оно переворачивает все внутри, подавляя остальные чувства своим ураганным напором.

– Как тебя зовут? – спросил он. – Люба?

– Да, барин.

– А хозяин корчмы – твой отец?

– Нет, это дядька. Отца нет, одна мамка.

– Знаешь, ведь слыхала уже, что я – художник?

– Да, барин.

– Так вот, Люба, я очень хочу тебя нарисовать. Ты не представляешь, как ты красива! Я никогда не встречал девушек лучше тебя. А здесь, по большому счету, твою красоту некому оценить.

– Ой, барин! – воскликнула она. – Что вы такое говорите!

– Я говорю то, что думаю, то, что чувствую. Таких натурщиц, как ты, ни у Репина, ни у Крамского не было. Ты не стесняйся, Люба, я у дядьки спрошу разрешения.

Он говорил и уже давно видел эту девушку, ее одухотворенное лицо, на холсте. Видел ракурс – поворот головы, угол глаз, положение рук и плеч. Она уже была на холсте, но… лишь в его воображении. И пока он говорил с ней, всё остальное, что находилось вокруг, перестало для него существовать, исчезло, умерло.

А между тем, мужики, что сидели поодаль, давно насторожились и проявили повышенный интерес к словам приезжего. Что-то было незнакомое им в его интонации, что-то явно выпадало за рамки привычного поведения. И они в своем угаре, постоянно подкрепляемом очередными стаканами алкоголя, вдруг уразумели, что этот московский прыщ, чужак и никчема просто-таки самым наглым образом хочет соблазнить их любимицу, их девку – местную, так сказать, достопримечательность. И они, не сговариваясь, а лишь по каким-то внутренним, синхронным позывам, встали одновременно со своих мест и подступили к Сергею.

– Ты пошто нашу Любку обижаешь?! – спросил тот, что начинал накануне знакомство. – Отвечай!

– Да вы что, как это обижаю! – возразил Сергей.

– А так. Мы всё слыхали. У нас подобное не остается без наказа.

– Ничего не понимаю! – сказал Сергей. – Я только хотел ее нарисовать…

– А вот мы тебе сейчас нарисуем!

И они, так же не сговариваясь, а повинуясь исконно русским внутренним порывам, идущим от той самой – широкой и всеобъемлющей души, набросились на московского гостя. Били долго. Со знанием дела. Сергей поначалу пытался отмахиваться, но вскоре упал, и подняться уже не сумел…

…Очнулся он в доме Никифора Лыкова. Мария Ивановна с печальными глазами русской бабы, готовой сострадать каждому и в любую минуту, сидела рядом и промачивала холодным полотенцем кровавые ссадины на его лице.

– Потерпи, потерпи, болезный, – приговаривала она. – И понесло ж тебя туда!

– А… что… я жив еще? – еле шевеля вздутыми губами, спросил Сергей и сглотнул что-то густое и соленое.

– Да жив, жив! – успокоила его хозяйка. – Еле теплого принесли. Кабы не Ванька-корчмарь, забили бы до смерти, ироды!

Сергей попытался пошевелиться, но, почувствовав резкую боль в боку, не стал даже повторять попытку.

«Должно быть, ребро сломали, суки! – подумал он. – Ох, и темна же ты, Русь-матушка!»

* * *

Как вялого купальщика набежавшей волной – так город накрыл дождь. Мокрый асфальт снова приобрел февральский цвет. Но в московских улицах, домах, кинотеатрах и многочисленных памятниках уже не было зимней обреченности, как два или три месяца назад. Они светились весенней надеждой.

Алла Геннадьевна ехала на работу. Ее черный БМВ стремительно рассекал полотно Рублевского шоссе. Алла давно перестала ездить через центр. Когда-то, в детстве, она очень любила Кремль, Бульварное кольцо и все исторические места столицы. Как турист, попавший в Москву из далекой глубинки, она могла часами бродить по старым кривым улочкам, впитывая в себя неповторимый аристократический дух этого города. Но с годами подобные увлечения, как правило, проходят, уступают место новым, деловым пристрастиям, и на город, который тебя восхищал в детстве и юности, смотришь уже как на повседневный, рутинный элемент собственной жизни.

Черный БМВ был любимой машиной Аллы Геннадьевны. В гараже фирмы, конечно, находилось немало хороших автомобилей, но этот она предпочитала всем остальным, как транспорт для повседневного перемещения по городу. Двое водителей, сменявших друг друга через день, давно выучили маршрут, по которому Алла Геннадьевна предпочитала ездить на работу. Минуя перегруженные улицы, машина ехала по Рублевке, потом сворачивала на проспект маршала Гречко, оттуда на Минскую и далее – мимо Университета на Ленинский проспект. Еще через двадцать минут Алла Геннадьевна уже была на работе.

Просыпалась она довольно рано – в семь утра. «Кто рано встает, тому Бог дает», – любил говорить ее покойный супруг, и Алла давно переняла для себя это золотое правило бизнесмена. Каждый день к девяти она уже находилась в своем кабинете. И тут же начинались бесконечные звонки, доклады с периферии, совещания и встречи.

Иногда, правда, Алла Геннадьевна позволяла себе расслабиться и не появлялась на работе. Тогда какие-то текущие дела решал ее заместитель Павел Сергеевич Муромцев, работник немолодой и опытный, на которого всегда можно было положиться. Его принимал на фирму еще муж Аллы Геннадьевны, и Павел Сергеевич, как человек умный и не позволявший себе чрезмерных амбиций, преданно служил теперь вдове своего бывшего шефа.

Глядя в покрытое бисеринками дождя окно машины, Алла ехала на работу. Она любила смотреть на пролетающие мимо улицы. Ей казалось, что каждого москвича она знает в лицо. Она любила этот город в себе, любила и себя в нем.

Внезапно «Турецкий марш» Моцарта вырвался из ее сумочки наружу. Этой мелодии мобилки соответствовали звонки только одного человека – ее брата Игоря.

– Да. Привет, малыш, – сказала Алла.

Она всегда называла брата малышом – с того самого дня, когда отец женился второй раз на женщине с ребенком. Аллочке было двенадцать, Игорю – четыре. С мачехой у девочки отношения как-то не заладились и долго оставались натянутыми. А вот с Игорьком Алла подружила и уже теперь, в зрелом возрасте, сохраняла к нему трепетную сестринскую любовь.

– Как дела? – спросила она привычно.

– Никак, – ответил брат, настораживая сестру. – Вообще никак.

– То есть? – уточняя, спросила Алла.

– Выставки не будет, перенесли на осень, да и то под вопросом. Что-то у них не сложилось, – потухшим голосом пояснил Игорь.

– И ты голову повесил?

– Не только это, – сказал он.

– А что еще?

Он молчал.

– Давай, говори! – повысила голос Алла. – Ты знаешь, я не люблю эти молчаливые шарады.

– Наташа… – произнес Игорь. И добавил после паузы: – Она не хочет жить с неудачником.

– Ушла, что ли?

– Только что.

– Так, ясно, – сухо сказала Алла Геннадьевна. – Тогда вот что. Ты только не напивайся с горя! Вечером приезжай ко мне, обсудим. Все понял?

– Да.

– Тогда целую и жду.

Спрятав телефон в сумочку, Алла Геннадьевна снова стала смотреть в окно. Мокрые московские улицы, торопливо мигая светофорами, бежали навстречу.

– Что-то случилось? – участливо спросил водитель, поворачиваясь к Раменской.

– Да у Игоря готовилась выставка, не персоналка, а совместная еще с двумя художниками. Но ее перенесли на осень. А он, как и каждая творческая личность, очень болезненно переживает подобные нескладухи. Кроме того, с женой не все гладко. Не с женой, скажем, а с женщиной. С Музой, так сказать. Теперь все его проблемы снова на мою голову свалятся!

– Алла Геннадьевна, может, вам нужно на кого-то нажать? – спросил водитель.

– Не тот случай, Васенька, – ответила Раменская. – Это творческий Союз, а не министерство какое-то. У них там иные законы и мерки. К тому же зарубежные спонсоры участвуют. Мне как-то не с руки туда соваться.

– А вы сами брату выставку организуйте! – предложил водитель. – Что мы, зал не найдем или гостей не соберем?

– Это, мой дорогой, заведомо порочный путь. Во-первых, всем станет ясно, что я своего брата толкаю, и о таланте его сложится мнение с каким-то осадком. А во-вторых, и это главное, он должен, в конце концов, научиться преодолевать трудности самостоятельно. Мне самой, например, легко было, когда пришлось остаться одной на хозяйстве? То-то же. А Игорь привык, что в любой момент я его поддержу и прикрою. Пусть и сам теперь попробует в этой жизни чего-нибудь добиться.

– Строго и справедливо, – заметил водитель.

– Только так! – подтвердила Раменская. – Ему уже за тридцать, пора юбку мою отпускать. Нет, я, конечно, посочувствую ему, успокою – это непременно. Но чтобы нянчиться, как раньше, – ни-ни!

Они подъезжали к Золоторожской набережной. Дождь как-то внезапно кончился. Выглянуло солнце, золотя глянцевые берега Яузы.

Глава 4

В первых числах мая Лондон встретил приезжих тихим моросящим дождем. Мрачные серые улицы были пустынны. Дома, выстроившиеся тесной шеренгой вдоль скользкой набережной, ленивыми глазами окон провожали крытый экипаж, неторопливо проезжавший мимо.

«Ничего не изменилось в этом городе дождей и туманов, – думал Эндрю, выглядывая из-под навеса. – Только дома и названия, должно быть, стали другими».

– А где находится ваш дом? – спросил он сэра Алекса.

– На пересечении Черринг-кросс-роуд и Крэнборн-стрит, – ответил капитан. – Еще несколько минут езды, и мы окажемся у камина. Надеюсь, мои слуги не бросили топить, полагаясь на теплую весну.

Эндрю скосил глаза в сторону своего попутчика, но не стал больше ни о чем расспрашивать. Он давно понял, что любая жизненная ситуация, в которой ему доводилось оказываться, как правило, разрешается сама собой, нужно только иметь выдержку и терпение, не задавая лишних вопросов.

И действительно, совсем скоро экипаж, в котором они ехали от самого порта, заложив небольшой вираж, остановился у трехэтажного особняка, фасад которого, как показалось Эндрю, скорее напоминал здание театра, чем жилой дом.

– Вы здесь живете? – спросил он.

– Да, – не без гордости ответил сэр Алекс. – Этот дом я построил двенадцать лет назад. Не подобает же лорду Фулхему жить в какой-нибудь старой развалюхе.

– Простите, сударь, – смутился Эндрю. – Как же мне теперь к вам обращаться?

– Вы еще спрашиваете? – улыбнулся сэр Алекс. – Для вас, мой друг, я отменяю светское «ваша милость» и навсегда остаюсь просто мистером Хендерсоном.

– Благодарю вас, – с легким кивком ответил Эндрю. – Поистине, как просто все в этом мире: для того, чтобы заслужить расположение английского лорда, нужно всего лишь набить морду кому-то из его врагов.

– Нет, мой друг, так низко я бы не опустился. Но вы спасли мне жизнь. А это, согласитесь, совсем разные вещи.

На ступенях особняка, путаясь в лабиринте ионических колонн, сэра Алекса встретил суетливый дворецкий. Полагая, что его хозяин находится за десять морей от Лондона, он распустил по домам почти всю прислугу, оставив только повариху и двух горничных. С одной из них дворецкий только что скабрезно шутил, напирая на нее и прижимая к подоконнику, когда вдруг увидел своего хозяина, выходящим из экипажа. Теперь же, торопливо поправляя на себе платье, он выбежал навстречу, раболепно сгибая спину и пряча в тени своей полусогнутой фигуры смущение и досаду на лице.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное