Юрий Гельман.

Минтака Ориона



скачать книгу бесплатно

– Да, – сказала она теплым голосом. – Слушаю вас, Борис Петрович.

– Здравствуйте, дорогая наша Аллочка Геннадьевна! – пропел в трубку вице-премьер. – Честно скажу, не стал бы беспокоить, но есть одно непростое дело, которое хотелось бы обсудить.

– Прямо сейчас?

– Нет, что вы! Это не телефонный разговор.

– Тогда где и когда? – спросила Алла Геннадьевна.

– Готов приехать к вам, куда и когда прикажете, – ответил Борис Петрович.

– Что ж, приезжайте ко мне в Троице-Лыково к семи вечера. Сможете? Там поужинаем и поговорим.

– Хорошо, дорогая Аллочка Геннадьевна, – пропел вице-премьер, – непременно буду. До встречи.

Женщина положила трубку, с полминуты смотрела на нее задумчиво. «Опять денег будет просить», – подумала она и усмехнулась.

Глава 2

Корабли стремительно приближались друг к другу. Через некоторое время уже можно было хорошо рассмотреть на верхней палубе французского фрегата офицеров команды, которые с напряженным вниманием охотников каждый в свою подзорную трубу наблюдали за действиями англичан.

Внезапно сумрак над морем раздвинулся, и в просвет вынырнуло бледное, трясущееся, как студень, солнце.

Эндрю Сейбл поднялся во весь рост, и только тут ему открылась вся грандиозная картина подготовки парусного корабля к бою. Матросы, одетые кто во что горазд, но с неизменными юбками из грубой парусины поверх штанов, сновали по снастям, занимая каждый свою позицию. Солдаты, которых на линейном корабле было тоже немало, выстраивались вдоль бортов пока еще нестройными рядами для ведения стрельбы из ружей, а при необходимости и для рукопашного боя. Канониры на двух артиллерийских палубах, распахнув порты, выкатывали пушки на позиции, поджигали фитили, подкатывали ядра. И во всем этом на первый взгляд хаотичном движении огромной массы людей таилась некая единая, ни с чем не сравнимая энергия войны, так хорошо знакомая Эндрю. Он прекрасно понимал, чт? сейчас творится в душе у каждого, кто теперь бегал, кричал и ругался или просто с суровым молчанием двигался вокруг него. И в этот ответственный момент он понял, что не может оставаться безучастным.

Поднявшись на квартердек, где в ожидании команд собрались офицеры, Эндрю приблизился к капитану Хендерсону и сказал решительным тоном:

– Капитан, чем я могу помочь? Готов выполнить любое ваше поручение.

Сэр Алекс, скептически окинув взглядом худощавую фигуру недавно спасенного соотечественника, спросил:

– Вы владеете шпагой?

– Нет.

– Пистолетом?

– Тоже нет, – помявшись, ответил Эндрю.

– Тогда ваше место рядом с пушками. Там всегда не хватает подносчиков ядер.

– Слушаюсь, капитан, – ответил Эндрю и быстро спустился на орудийную палубу.

Там, осмотревшись, он занял место рядом с одним из орудий, молча переглянувшись с канониром – маленьким, толстоватым человеком с пиратским платком на голове и таким же пиратским, как показалось Эндрю, лицом.

Теперь ему не видны были маневры двух кораблей, теперь он видел мир только через окно бойницы. Теперь он не мог слышать слов капитана, обращенных к своим офицерам: «Это „Кентавр“, у него восемнадцать портов на борту. У нас на семь больше, но „Кентавр“ значительно быстрее. Правда, мы идем почти по ветру, а он галсами. Поэтому я считаю, что успех боя будет зависеть от того, кто даст первый залп. Если нам удастся сбить его грот, мы получим превосходство».

Потом, позднее, когда уже началась стрельба, когда отчаянно гудел от боли старый деревянный корпус корабля, когда дым застилал глаза, когда раненые и убитые, обливаясь кровью, вповалку лежали на развороченной палубе, и казалось, что в этом хаосе уже не найти возможности выжить, Эндрю вдруг понял, что точно также, как все вокруг, может погибнуть. Эта мысль налетела быстрее любого ядра, а вместе с ней вдруг пришло понимание того, что войну, скорее всего, выигрывают те, кто сумел побороть в себе страх смерти, а, по сути – кто больше других стремился выжить. Так было всегда, во все века – и в восемнадцатом, и в любом другом…

В какой-то момент дым рассеялся, и в бойнице, куда до этого грозно плевалась его пушка, Эндрю увидел чистое море, до самого горизонта залитое закатным солнечным светом. «Неужели все закончилось?» – подумал он и тут же почувствовал сильный толчок корабля противоположным бортом обо что-то не менее большое и прочное.

– Абордажной команде – к бою! – услышал он чей-то охрипший голос, и понял, что стрельбы больше не будет.

Тогда, не теряя ни секунды, Эндрю помчался к трапу и в несколько прыжков оказался на верхней палубе. Зорким взглядом окинув поле битвы, он заметил сэра Алекса, который стоял на капитанском месте в окровавленном кителе. Капитан был ранен в плечо, и только мужество и долг королевского офицера не позволяли ему покинуть свой пост. Уже вовсю шла рукопашная схватка, превратившаяся в кровавое месиво тел. Уже не понять было, кто француз, а кто англичанин, кто нападает, а кто обороняется. Но одно сразу бросилось в глаза Эндрю: несколько человек упорно пробиваются к сэру Алексу, укладывая на палубу одного за другим защитников капитана.

Тогда Эндрю, не раздумывая, бросился на помощь тому, с кем сегодня вечером собирался ужинать и кому готовился рассказать о себе почти правдоподобную историю. Когда он вскарабкался на капитанский мостик, четверо французов с мокрыми красными шпагами окружили сэра Алекса, уже не способного сопротивляться.

Ворвавшись в их круг с криком «киай!», Эндрю в несколько мгновений раскидал нападавших, нанося им сокрушительные удары голыми руками, а последнего, так и не успевшего ничего понять и даже вскинуть шпагу, он свалил своим любимым «йоко-тоби-гэри» – ударом ногой в прыжке. Затем, подхватив подмышки ослабевшего сэра Алекса, Эндрю потащил его в каюту, где уложил на койку, сорвал с него китель и туго завязал рану порванной на лоскуты простыней.

– Оставайтесь здесь, – будто приказывая, сказал Эндрю, – пока вы находитесь здесь, вы в безопасности.

С этими словами он вышел, чтобы помочь своим новым товарищам довершить разгром французского фрегата.

Когда все было кончено, Эндрю вернулся в каюту капитана, возле которого уже колдовал корабельный лекарь. Было заметно, что сэру Алексу стало значительно лучше, хотя он успел потерять много крови. Увидев на пороге своего спасителя, капитан Хендерсон сел на кровати, и глаза его сверкнули предательской влагой. Протянув здоровую руку в сторону Эндрю, он сказал слабым, но уверенным голосом:

– Сударь, я ничего не знаю о вас. Я не знаю, кто вы и откуда. Но теперь это не имеет для меня ровным счетом никакого значения. Вы спасли мне жизнь, теперь я ваш должник навсегда.

* * *

Когда Сергей открыл глаза, рассеянный молочный свет позднего осеннего утра стлался по спаленке. Он потянулся, зевнул. Соломенный тюфяк зашелестел под ним, пряно напухлилась подушка, туго набитая куриным пером. «Господи, хорошо-то как!» – подумал он.

Обведя взглядом комнатку, он обнаружил чистенькие кремовые занавесочки на двух оконцах, грубо сколоченный стол да лавку под ним. Из угла, косясь недоверчиво, смотрел на Сергея сам Иисус в позеленевшей рамке.

Вошла хозяйка, полная до круглости, румяная женщина лет пятидесяти с лишним, прямая противоположность хозяину – сухонькому, как осенний лист.

– Проснулся, милок! – сказала она ласковым голосом. – Ну, и славно. Сходи-ка на двор, оправься. А я уж завтрачек на стол поспею.

– Спасибо, хозяюшка, – сонно ответил Сергей, потом, потерев лицо ладонями, спросил: – А что мы пили вчера?

– А медовуху, Сереженька, ее самую, – ответила женщина. – В тягость пошла, да?

– Нет, все хорошо, – сказал Сергей. – Только ничего не помню я: что было, да как…

– Вот через то и пьют наши мужики беспробудно. Чтоб забыться, да! – резюмировала хозяйка.

Сергей натянул джинсы, пошарил ногами под кроватью в поисках кроссовок, но наткнулся лишь на грубые кожаные туфли с деревянной подошвой. Ничего не оставалось делать, промедление было, как говорится… Так, в джинсах да чужих туфлях на босу ногу, еще накинув на голое тело свою куртку, он выскочил во двор.

В конце дома, как его продолжение, располагался дровяной сарай, за ним – коровник да еще дальше курятник. Все было добротно сколочено, ухожено. В дальнем углу двора, на яме, Сергей обнаружил избушку с характерным запахом, нырнул в нее, не раздумывая.

Было довольно холодно, сыро. День занимался пасмурный, неяркий, как все остальные в конце ноября.

Никифор Лыков, выходя из хлева, где задавал корм корове и той, вчерашней лошаденке, споткнулся вдруг на пороге, ляпнулся на живот. Увидев Сергея, торопливо идущего через двор обратно в дом, резво подскочил, отряхнулся.

– А что, Сережа, – обрадовано предложил он, – на похмелочку тяпнем по стаканчику?

– Нет, что вы, Никифор Петрович, – возразил Сергей. – Мне вчерашнего с головой хватило.

– Да-а, – философски протянул Никифор, – слаб нонче мужик пошел. Оно, конечно, дело твое личное. Как знаешь.

С этими словами, да еще похлопывая его по спине, Никифор ласково втолкнул Шумилова в избу.

Вареная картошка с жареным луком показалась Сергею самой вкусной пищей, что ему до сих пор доводилось есть. А о таком молоке, что в глиняном кувшине поставила на стол хозяйка, вообще оставалось только мечтать.

– У нас в Москве, – сказал он, – либо два с половиной процента жирности, либо вообще порошковое. Иногда пьешь и молока не чувствуешь.

Гостеприимные хозяева молча переглянулись. Никифор Петрович потянул второй стаканчик медовухи, смачно так, с кряком, кинул в рот кусок парящей картофелины, неторопливо прожевал.

– А ты, Сереженька, по какому делу, стало быть, в Петербург идешь? – спросил как бы невзначай.

– Да вот… – начал было Шумилов, но потом вдруг подумал, что если станет что-то конкретное рассказывать, – мало что не поймут его крестьяне, а еще, того хуже, сумасшедшим посчитают. И он продолжил, стараясь упростить свою речь: – … хочу рисовать там. Художник я.

– Вона! – воскликнул Никифор Петрович. – Поговаривают, знатное это дело – людей рисовать. Большие деньги можно иметь за ремесло подобное.

– И я на то надеюсь, – просто ответил Шумилов.

– А у нас ведь, в деревне, свой художник тоже имеется! – воскликнула Мария Ивановна.

– Да кто? – переспросил Никифор. – Чего башку гостю дуришь?

– Как кто? А Фомка Белый, дьячок наш.

– Тьфу, дура-баба! – сплюнул Никифор. – Разве ж то художества? Видел я его картинки: мазня, да и только.

– А мне можно посмотреть? – спросил Шумилов.

– Так то не задача, – ответил Никифор. – Однако же, пустое все. Сейчас пойдем, коли охота есть.

– Есть.

И после завтрака, одолжив гостю свои ботинки-грязеступы, промазанные гусиным жиром, чтоб не мокрели, да еще кафтан с меховой оторочкой – «уж больно ты, Сереженька, одет по-легкому» – Никифор повел гостя к Фомке Белому.

Небольшая церквушка о три луковки, да с колоколенкой, чистенько выбеленная, хотя и потускневшая от осенних дождей, стояла, как водится, на пригорке почти посередине деревни. Службу в ней отправлял отец Онуфрий, в миру Севостьян Жмаев – мужик, как и все, пьющий, от того и сердобольный. Никогда и никому от него отказа не было: ни в причастии, ни в покаянии, ни в отпевании, ни в крестинах. А поскольку те или иные события случались постоянно, то и отца Онуфрия трезвым уже давно никто не видел.

Оторвав глаза от требника, он как раз посмотрел в окошко, когда Никифор Лыков с Сергеем приближались к церкви. Засуетившись и оправляя рясу, Севостьян потрусил к двери, распахнул ее и вывалился на белый свет, левой рукой крест поглаживая нагрудный, а правую, в знак приветствия, вверх подняв.

– Ага, Никифор! – осклабясь, произнес батюшка, косясь на Сергея. – Небось, московского свово гостя привел?

– Именно так, батюшка, – ответил Никифор, целуя крест и руку священнику.

Шумилов, будучи человеком верующим, безо всякого стеснения, а, напротив, ощущая в себе прилив каких-то особенных эмоций, повторил вслед за Никифором целование креста и руки. От сухих, подрагивавших пальцев отца Онуфрия сильно бил запах чеснока.

– А ты откуда знаешь про гостя-то? – спросил Никифор, дивясь осведомленности батюшки.

– А Господь мне весточку принес! – ответил тот, вздымая сизое лицо к небу, от чего его мутные голубые глаза как-то враз посветлели. – Да Авдотья моя спозаранок была у кумы, та ей и рассказала.

– Это моя Мария, чтоб ей пусто было, разнесла! – в сердцах сплюнул Никифор.

– Не гневи Бога, плевалка! – приструнил отец Онуфрий. – И бабу понапрасну не клейми!

Никифор враз притих, сгорбился.

– А ты, стало быть, из самой Москвы идешь? – величественно сложив ладони на кругленьком животе, спросил батюшка.

– Да, – ответил Сергей. – Вот, хочу ремеслом в Санкт-Петербурге заняться. Живописью.

– Иконы писать хочешь? – спросил отец Онуфрий.

– Для иконописи техника нужна особая. А я не знаком с ней.

– Мне сии тонкости неведомы, – сказал батюшка. – Это ты к Фомке обратись, к дьячку мому. Тот тебе все выложит и разъяснит. Враз уразумеешь. Он у меня начитанный, собака! Тебя-то как звать?

– Сергей.

– Ну, вот, стало быть, заходи. Фомка тут, при церкви, в кельюшке живет. Сейчас же и познакомитесь.

Еще через четверть часа Сергей Шумилов уже перебирал разные иконы, внимательно рассматривая их то на свету, то в тени. Тут были сурово-наставительные лица пророков, мягкие и светлые – чудотворцев и богоматери, глубокое и пронзительное – лицо самого Христа.

– Господи! – вырвалось у него. – Через двести пятьдесят лет этим произведениям цены не будет!

– А им и сейчас цены нет! – пафосно заявил Фомка Белый, маленький, верткий дьячок с ловкими руками и бегающим взглядом.

Сергей даже не смог для себя определить его возраст: то он на двадцать пять выглядел, а то на все сорок. Голос у Фомки был, правда, моложавый, со звоном. И манеры были не стариковские. Вот только заметил Сергей: говорит, говорит о чем-то суетливо, и вдруг остановится, как завороженный, смотрит в одну точку, будто видит там что, а потом отпускает его, снова – говорит, говорит.

– Меня интересует, какие грунты для живописи используются у вас, – сказал Сергей.

– То не секрет, – ответил Фомка. – На яичных белках, барин, токмо так, не иначе. От петухов вся живопись на Руси пошла.

– Это как?

– А вот: петухи, стало быть, кур топчуть? Известное дело. Те, опять же, яйца несуть. Да. А грунт из чего добывають, а краски чем скрепляють? Из яиц тех самых. Вот и петухи при чем!

– Да, – согласился Сергей, – логика железная.

– А ты, барин, сам-то что рисуешь? – спросил дьячок.

– Портреты и пейзажи.

– А показать сможешь?

– К сожалению, все мои работы в Москве остались.

– Жалко, – заключил Фомка. – Я в Петербурге раза три бывал, за красками ездил. Кое-что и своим глазом видел. Знаю, в цене там наш брат, художник. Особливо, когда лица хорошо получаются. От графьев да князей отбоя нет. Оно и понятно, полюбляють оне свои портреты, стало быть, имать. Может, даст Бог, и ты пробиться сможешь.

– А покажи свои? – попросил Сергей.

– А идем н?верх, – позвал Фомка. – Я прямо с колокольни рисую. Там все и храню.

Они поднялись по шаткой деревянной винтовой лестнице почти до самой звонницы, где была крохотная комнатушка за семь ступеней до верхней площадки. Тут у Фомки был и склад, и мастерская. Тут он размешивал краски, тут и хранил сои полотна.

Картины оказались маленькими (ну, где было дьячку натянуть большой холст?), нарисованы на них были поля и леса, холмы и реки, а еще домишки крестьянские, тонущие в зелени. Попадались даже одни и те же виды, но в разную пору года. И такая пронзительная даль была в этих нехитрых пейзажиках, такой необозримый размах и, вместе с тем, такая чистота и девственность, что Сергею Шумилову, повидавшему немало на своем веку, – захотелось расплакаться.

– Господи! – только и сказал он. – Сколько же всего утрачено за эти годы!..

* * *

– У вас охрана круче, чем у Президента! – сказал, улыбаясь, Борис Петрович, когда вместе с Аллой Геннадьевной они шли неторопливо по мозаичной дорожке сада. – Этот непреодолимый забор, эти камеры слежения… У меня такое ощущение, что в спину все время кто-то смотрит.

– Я слабая женщина, – улыбнулась в ответ Раменская. – А слабые женщины нуждаются в надежной защите.

– О вашей слабости ходят легенды, – заметил вице-премьер, усмехнувшись.

– Да? И какие же? Интересно послушать.

– Ну, вы же понимаете, в каком смысле я это сказал?

– Конечно. И все же…

– Что ж, извольте. Не далее как неделю назад министр топлива и энергетики жаловался мне, что не смог договориться с вами о формировании единой ценовой политики на сырье. Говорил, что вы отчитали его, как мальчишку. И это в присутствии довольно серьезных людей.

– И все? – усмехнулась Раменская.

– Этого мало?

– Министр топлива и энергетики, как вам, дорогой Борис Петрович, хорошо известно, – нажала Алла Геннадьевна на последнее слово, – печется далеко не о престиже государства на мировом рынке, а о собственном кармане. А я, с вашего позволения, хоть и называюсь модным нынче словом «олигарх», но еще и по совместительству патриотка этой прекрасной страны по имени Россия.

– Как раз в этом я нисколько не сомневаюсь! – поспешил заявить вице-премьер со смущением на лице.

Они подошли к дому – роскошному двухэтажному особняку замысловатой геометрической формы, раскинувшемуся посреди огромного фруктового сада. Здесь было намешано несколько стилей – от ампира до модерна, которые настолько тесно сочетались между собой, что создавали совершенно гармоничный архитектурный ансамбль.

– Третий раз к вам приезжаю, – сказал Борис Петрович, – а не перестаю восхищаться этим дворцом!

– Знаете, – улыбнулась Алла Геннадьевна, – он мне тоже нравится.

Они прошли мимо двух атлетов, охранявших вход, и оказались в большом холле почти не уступавшем по красоте Грановитой палате. Здесь стоял итальянский мягкий уголок, обтянутый розовой замшей, старинный восьмигранный столик из красного дерева на гнутых резных ножках. На стене против дивана висел телевизор с плазменным кинескопом в шестьдесят три дюйма по диагонали.

Взглянув на часы, Алла Геннадьевна взяла со столика пульт и, включив свой кинотеатр, настроила нужный канал.

– Располагайтесь, – кивнула она вице-премьеру. – Сейчас кино посмотрим.

– А что такое?

– Мое интервью будут передавать.

– Весьма любопытно! – воскликнул Борис Петрович, усаживаясь. Был он слегка грузен, слегка лысоват, но в свои пятьдесят четыре выглядел молодцом.

– Какие напитки предпочитаете? – спросила Алла Геннадьевна. – Если не ошибаюсь, все-таки нашу родную водочку, да?

– Я был у вас год назад! – воскликнул вице-премьер. – Как вы все помните?

– Ну, во-первых, у меня бывает не так много людей, – сказала Алла Геннадьевна. – А во-вторых, гостеприимная хозяйка должна уделять внимание подобным мелочам, всегда быть предупредительной. Это законы человеческого общения. Вы читали Карнеги?

– Давно и как-то вскользь, – признался Борис Петрович.

– Напрасно, – пожурила его Алла Геннадьевна, – на вашем-то посту советы хорошего психолога будут далеко не лишними.

– Обязательно перечитаю, – согласился вице-премьер.

– Минуту, – сказала Раменская, – я сейчас распоряжусь.

Она вышла, но очень скоро вернулась, а вслед за ней элегантный молодой человек, одетый как официант самого престижного ресторана, катил небольшую тележку с выпивкой и легкой закуской. Расставив все на столике перед хозяйкой и ее гостем, он кивнул и удалился.

– Как хорошо обучен! – заметил Борис Петрович.

– Других не держим, – ответила Алла Геннадьевна. – А, вот, начинается.

Они расположились на диване. Борис Петрович налил хозяйке белого вина, себе водки из запотевшей бутылки.

– За дружбу? – не предложил, а спросил он, поднимая рюмку и заглядывая Раменской в глаза.

– За дружбу, – ответила она.

Началась передача. На протяжении получаса журналистка Людмила Бережная задавала вопросы преуспевающей бизнес-леди России Алле Геннадьевне Раменской. Та отвечала с располагающей улыбкой, лаконично и, казалось, искренне. Слушая интервью, Борис Петрович искоса поглядывал на женщину, сидевшую рядом. Он видел, как время от времени меняется ее лицо, становясь то холодным, то снова теплея. Когда все закончилось, он сказал:

– Честное слово, я получил удовольствие!

– В самом деле? Нет, я выглядела ужасно! Надо что-то делать с лицом, оно было каким-то неестественным, натянутым.

– Но вы же не актриса, в конце концов, – попытался ее успокоить Борис Петрович.

– Гм, актрисой я мечтала стать в далеком детстве… Как я любила Касаткину! А потом Варлей!

– А иностранных актрис? – спросил Борис Петрович.

– А кого мы тогда знали? По телевизору ведь кроме наших фильмов ничего не показывали. Я воспитывалась в советской семье в духе патриотизма.

– Это в вас осталось до сих пор, – подхватил вице-премьер. – Уж я-то знаю.

– Звучит, как легкая ирония.

– Что вы! Напротив, я сам вырос в той среде. Кстати, о патриотизме. Я ведь не случайно попросил вас о встрече.

– Да-да, слушаю вас, Борис Петрович, – откликнулась Алла Геннадьевна. – Вы не стесняйтесь, выпейте еще, если хотите. После напряженного дня… Я понимаю.

– Да, пожалуй, – согласился вице-премьер, налил себе еще одну рюмку и выпил, лихо запрокидывая голову.

Алла Геннадьевна переключила телевизор на другой канал, убавила звук.

– Так вот, – сказал Борис Петрович, дожевав бутерброд с икрой. – Я что хотел. У нас День победы приближается. Мы в правительстве постановление готовим о единовременной помощи ветеранам. Ну, вы понимаете…

– Сколько? – спросила Алла Геннадьевна.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12