Юрий Гельман.

Дети радуги



скачать книгу бесплатно

– Кто здесь? – четким голосом вдруг спросил Зебра. Сознание на миг вернулось к нему, и снова потухло.

Алексей не ответил. Зебра больше не спрашивал. Он затих, и в голове Сапожникова мелькнула мысль о еще одном «приятном» соседстве.

Не рассиживаясь, и стараясь не расслабляться, Алексей снова принялся ползать по полу, прощупывая каждый его клочок. Под руки попадались какие-то бумаги, скорее всего, полуистлевшие книги или журналы. Возле печки Алексей наткнулся на кочергу, небольшую жестяную коробку с золой. «Спич-ки! Спич-ки! – набатом стучало в его голове. – Здесь должны быть спички!» Откуда он знал, что они должны быть – интуиция или отчаянный всплеск последней надежды? От маленького коробка с тонкими палочками – от такой обыденной малости, которую порой не замечаешь в устроенном и сытом быту, – теперь целиком зависела его жизнь.

Отвратительно дуло сверху – из пролома в крыше. И сыпался снег, мелкий, колючий. Он покрывал тонким слоем внутренности жилья, скорее всего, какого-нибудь охотничьего домика, замаскированного под холмом. Так поначалу решил Алексей.

«Здесь летом буйная растительность наверняка скрывает его от посторонних глаз, – подумалось ему. – А теперь вокруг все мертво до весны. Но должны же быть спички! Охотники всегда оставляют запас необходимого – для следующего посещения, которое вполне может оказаться авральным».

Он поднялся с колен, стал шарить руками по столу. Наткнулся на ледяной металлический предмет, похожий на чайник. И еще – нашел спички. Спички!!! Руки Алексея затряслись, радость, переполнившая его, чуть не вытолкнула наружу сердце. Осторожно выдвинув коробочку из футляра, Алексей непослушными пальцами достал тонкий деревянный прутик с головкой серы на конце. «Господи! Если ты есть, – прошептал он про себя, – только бы они не отсырели…»

Луковичка огня с шипением вспыхнула в его руках и слабо озарила землянку. Приподняв руку над головой, Алексей огляделся. И тут же увидел на столе, кроме чайника, подсвечник со свечой. Остатками огня, быстро таявшего в пальцах, он заставил свечу вспомнить о своем назначении. Вначале пламя сделалось величиной с горошину – оно было синим, и никак не хотело светлеть и разгораться. Потом свеча неожиданно чихнула, и горошина стала постепенно расти, превращаясь в наконечник копья. Сначала он был малиновым, потом пожелтел и вскоре стал настоящим огнем, несущим надежду на спасение. Дрожащий свет разлился по землянке, вкрадываясь в ее неровные углы.

Но не свет теперь становился главным приоритетом – для выживания нужно было тепло. И оно оказалось совсем рядом, просто в двух шагах. Возле печки лежали щепки и небольшие чурочки, нарезанные в размер топки. Торопливо скомкав и уложив на колосники несколько кусков бумаги, валявшихся на полу, Алексей примостил сверху горсть щепок и снова зажег спичку. И уже через десять минут почувствовал, как от железного корпуса побежало во все стороны тепло – реальное тепло, подарившее тому, кто в нем так нуждался, искреннее желание жить дальше.

А еще через какое-то время Сапожников стащил Зебру с лежанки, на которой тот бесшумно спал, и, как бревно, подкатил его к печке – почти вплотную.

А потом принялся методично подбрасывать в огонь чурку за чуркой, пока «буржуйка» не раскалилась докрасна. Вскоре Конкин подал первые признаки жизни. Он пошевелил рукой и что-то пробормотал.

– Ничего, ничего, – приговаривал Алексей, – сейчас я тебя отогрею. Будем жить!

Он встал во весь рост – может быть, впервые за последние несколько часов – и спокойно осмотрелся. Землянка, ставшая убежищем для двух зеков, представляла собой помещение длиной, примерно, метра четыре и шириной – три. В ней вполне можно было стоять, выпрямившись – Алексей, хоть и был роста чуть выше среднего, едва лишь доставал головой до «потолка». «Потолок» же, как показалось Алексею в полумраке, сложен был из тонких бревен, которые сверху покрывали ветки потоньше – и так в несколько слоев крест-накрест.

Ощутив прилив тепла от раскалившейся печки, Сапожников понял и то, что тепло это с ошеломляющей скоростью тут же улетучивалось в зияющую над головой дыру. Тогда он собрал с пола те ветки и сучья, которые упали под его тяжестью, и попытался заделать прореху. Нужно было, во что бы то ни стало восстановить крышу над головой. Провозившись минут двадцать, он остался доволен достигнутым результатом, и уставший присел к столу. И только теперь ощутил невероятный голод.

Конкин тем временем отогрелся, лежа спиной к печке, и начал подавать признаки жизни. Он пошевелился, перевернулся на спину, чуть ли не касаясь локтем раскаленного железного каркаса, и стал косить глазом на отсветы огня, плясавшие по стенам землянки.

– Где я? – вдруг спросил он.

Сапожников повернул голову. Смолчал, наблюдая.

– Кто здесь? – выдавил из себя второй вопрос Конкин.

– Это я, Федя, – ответил Алексей. – Сапожников. Ты – как?

– Паршиво, – сказал Зебра. – Нога болит, сука, спасу нет! Слышь, Сапожников, ты спроси у ребят с верхнего склада, может, у них какой фельдшер имеется. Надо что-то делать… а то ведь загнусь я.

Сапожников молчал.

– Ну, Сапог, ты где? – приподнял голову Конкин. – Спроси.

– Мы не на складе, Федя, – ответил Алексей.

– А где?

– Мы не дошли. Заблудились.

– В натуре? Не свисти!

– В натуре, – ответил Алексей.

Конкин приподнялся на локте, осмотрел землянку, слабо освещенную одинокой свечой и отсветами огня, что выбивались из щели между корпусом печки и заслонкой.

– А это что за деревянное зодчество? – спросил он, совершенно неожиданно проявляя не только проблески интеллекта, но и чувство юмора.

– Это, Федя, какая-то землянка, – пояснил Алексей. – Скорее всего, заброшенный охотничий домик, если вообще эту яму можно домиком назвать. Когда рассветет – посмотрим. Наверное, скоро уже.

– А как мы здесь оказались?

– Я провалился через крышу, когда дорогу высматривал, а потом тебя притащил. Ты без сознания был, Федя. Я думал, замерз. Однако нет, слава богу, отогрелся.

Конкин приложил усилие и сел на полу. Он еще раз, более внимательно, огляделся.

– И тут были спички? – спросил с каким-то подавленным удивлением.

– Да, лежали на столе. Будто кто-то специально для нас оставил. Но их совсем немного, всего штук двадцать на ощупь.

Зебра помолчал. Он опустил голову, ощупывая пол под собой и что-то припоминая.

– Слышь, помоги мне на топчан перебраться, – вдруг сказал он.

Через минуту они сидели рядом на сколоченной из тонких бревен лежанке, покрытой каким-то тряпьем.

– Где сало? – спросил Сапожников, глядя на руки Зебры.

– Какое? – переспросил тот.

– Я оставлял тебе, когда шел высматривать дорогу.

– Не помню, – сказал Зебра и виновато посмотрел на Алексея.

– Потерял, выскользнуло, наверное. Да?

– Да.

– Ладно, переживем как-нибудь. – Сапожников обвел помещение глазами. – Может быть, тут найдется что-нибудь.

– Я не люблю громкие слова, – неожиданно сказал Конкин, нарушая тишину. – Но если нас найдут, и мы останемся живы… В общем, Леха, считай, что я твой должник.

– А-а, ерунда, пустяки! – отмахнулся Сапожников. – На моем месте так поступил бы любой.

– Э-э, не скажи! – возразил Зебра. – Если честно…если предельно честно…я на твоем месте так бы не поступил…

* * *

«Двадцать третье февраля.

Метель продолжается. Кажется, природа собирается выместить на нас все свои обиды за человеческое вторжение в ее первозданность. Из укрытия мы выходим только по нужде, да заготовить дров. Жилище наше имеет множество щелей – видимых и невидимых, так что тепло улетучивается довольно быстро. Мороз, правда, несколько ослаб, но нам от этого не легче.

Провели полную ревизию съестных запасов. У нас осталось полмешка сухарей, фунт сахару и полфунта чаю. Я посчитал, что если выделять каждому по три сухаря в день, то еще неделю мы сможем продержаться. Доктор же высказал предположение, что семь дней – слишком большой срок на таком скудном рационе. Отец Серафим молится за наши души и проявляет завидную стойкость и выдержку».

Алексей отложил «Дневник». Это была довольно толстая тетрадь в черном кожаном переплете, исписанная едва ли на четверть. Он обнаружил ее на одной из лежанок в первое же утро пребывания в землянке.

Когда рассвело, метели уже не было. Сапожников отыскал выход из укрытия, раздвинув толстые ветки, сквозь которые пробивался дневной свет. Зебра еще спал. Алексей сделал несколько шагов, по пояс проваливаясь в рыхлый снег. Оглянулся. Если бы не дыра, через которую он только что пролез, – ни за что бы не догадался, что у подножия холма есть столь просторное помещение, сооруженное человеческими руками.

Желтый глаз солнца, подрагивая краями, трепетал меж двух исполинских сосен – как футбольный мяч в сетке ворот. Деревья звенели на морозе, наполняя девственную тишину леса какой-то особенной, праздничной музыкой. Невеселой, впрочем, скорбной музыкой. Может быть, это был праздник смерти…

Щурясь от яркого света, вышибавшего слезы из глаз, Алексей вернулся в укрытие. Потом снова выбрался наружу – набрать снега в чайник. Потом поставил чайник на печь, подкинул пару чурок в огонь. И долго сидел, уставившись на потемневший от времени алюминиевый корпус строгой конической формы. «Это сколько же в тебя не наливали воды, не кипятили чай? – спрашивал он сам себя. – Целую вечность…»

Конкин заворочался на топчане. Алексей повернул голову и только тогда увидел на соседней лежанке тетрадь. На обложке ее не было никаких заголовков, и лишь на титульном листе значилось: «Дневник этнографической экспедиции от Санкт-Петербургской Академии наук под руководством проф. Н. К. Серебрякова. Тетрадь № 4. 1907 год».

«Ни фига себе! – подумал Алексей, и сердце его дрогнуло. – Вот так находка! Да этому документу цены нет!»

Он стал оглядываться по сторонам, наклонился, чтобы посмотреть под лежанками, затем обшарил все углы землянки – но первые три тетради «Дневника», на которые можно было рассчитывать, нигде не нашел.

– Жаль, – произнес он вслух. – Очень жаль.

И вдруг догадался: не эти ли тетради, подобранные на полу в темноте, он собственной рукой отправил ночью в печь для растопки? Выходит, дневник какого-то профессора, пролежавший здесь почти сто лет, спас ему и Зебре жизнь! Ведь без бумаги не разгорелись бы дрова. Поистине, ст?ит удивляться, как в этом мире все переплетено и повязано. И никакие годы или расстояния не способны эти связи разрушить…

Алексей присел к столу и задумался. Если предположить, что этот Н. К. Серебряков и члены его экспедиции остались живы и когда-нибудь покинули свое временное укрытие, то возникает вопрос: почему профессор не забрал из этой землянки «Дневник»? Не мог же ученый оставить столь ценный документ. Просто забыл? Это маловероятно. Стало быть, экспедиция тысяча девятьсот седьмого года погибла. Вот, значит, как. Такой напрашивается вывод. И отсюда – второй вопрос: как могли сохраниться нетронутыми в лесу, да еще в течение целого века, документы и вещи? Неужели в эти края никогда не забредали люди? Неужели никакой волк или медведь ни разу не захотел разнюхать, что находится в убежище у подножия холма, где наверняка сохранился запах человека? И вдруг еще одна мысль кольнула сознание Алексея: «Может быть, эти места и в самом деле какие-то особенные – гиблые, как говорил Ушумов? Да, ну и дела…»

Глава 4

Он лежал на топчане, подложив под голову свернутое пальто мышиного цвета, больше похожее на шинель. Оно нашлось тут же – скомканное, примятое, пахнувшее прелью и, видимо, когда-то уже служившее человеку подушкой. В узкую щель, оставленную между веток у входа, пробивался яркий дневной свет. Золотистым лучом, сдавленным в плоскость, он пронизывал наискось полутемное помещение и падал прямо на топчан, будто сметая с его поверхности мрак. Это место – у длинной стены – выбрал для себя Алексей.

Конкин отдыхал по соседству – почти все время дремал или, как сейчас, повернувшись на бок, пристально смотрел на Сапожникова. Их топчаны располагались буквой «Г», и двое временных жителей землянки лежали ногами друг к другу.

– Ну, что ты опять смотришь? – оторвавшись от чтения, спросил Алексей. Ему, конечно, проще было тогда, когда Конкин спал и не мешал думать. Но с ногой у того было действительно очень плохо, и без медицинской помощи он вообще мог загнуться в любое время – хоть во сне, хоть наяву.

– Да вот, хочу тебя понять, – ответил Зебра сдавленным голосом. Было видно, что боль, пусть и нестерпимая, все же стала для него привычной. – Странный ты человек, Сапожников.

– И в чем же моя странность? Поясни.

– В том, что такие, как ты, обычно, не выживают в колонии. А ты – выжил. Я вообще от тебя в шоке. Ты ведь умный человек, интеллигент, образованный, начитанный. Но для зоны ты – фаля.

– Кто? – переспросил Алексей.

– Простак, разиня. Ты ведь совсем не из этой семьи – не вор, не жулик, не насильник и не мокрушник. Ты – случайный человек здесь. Таких чаще всего на цинте опускают. Я понимаю, что ты дружбу с этим Рукавишниковым завел. У него такие маховики, не дай бог. Но, знаешь, при желании и ему можно было рога обломать. Просто за тебя пахан подписался – это другое дело. Вот только не пойму я, за что такая вдруг любовь?

– Какая еще любовь? – встрепенулся Алексей.

– Да нет, я не в том смысле.

– Так и выбирай слова.

– А ты не строй куру, когда я тебе о простых вещах толкую.

– Знаешь, Федор, я второй год на зоне, а никак не привыкну к этому ужасному языку. Что за слова, что за выражения!

– Ты что, министра культуры из себя корчишь? Да на этом языке полстраны давно разговаривает. Или ты не слышал никогда: в метро, на рынке, да просто во дворе своем, а?

– М-да, – протянул Сапожников. – Пожалуй, ты прав.

– То-то.

Они помолчали. Конкин закряхтел, сделал усилие и сел на топчане.

– Поссать выйдешь? – спросил Сапожников.

– Нет, нечем пока. Налей воды мне, – ответил Конкин в полуприказном тоне. – Жрать хочется, спасу нет. Эх, сейчас бы няни кусочек на клюв бросить! Так хоть водой аппетит перебью. Вот, черт, сало потерял! Может, сходишь, поищешь, а?

Сапожников поднялся, налил из чайника в алюминиевую кружку, которую нашел накануне в ящике с посудой, подал Зебре. Тот выпил неторопливо, маленькими глотками, будто обманывая собственный аппетит. Алексей, понимая, что Федор абсолютно прав насчет пустого желудка, потом налил и себе.

– Фиг я его теперь найду – метель была, занесло все, – угрюмо ответил он. – Замаюсь ползать вокруг холма, только силы потеряю.

Конкин посмотрел на него с укоризной, но промолчал.

Голод начинал угнетать. Чтобы отвлечься и хоть чем-то себя занять, Алексей и стал читать дневник, скорее всего, погибшего профессора Серебрякова. Не с Зеброй же интеллектуальные беседы вести. А дневник – так себе, однообразные записи человека, волею судьбы находящегося на грани смерти. Они, в этой экспедиции – видно из описанных событий – точно так же, как теперь сам Алексей с Федором, от холода не страдали, но голод убивал их медленно и мучительно.

– А ты, Федор, на воле чем занимался? – вдруг спросил Алексей, присев и небольшими глотками отпивая из кружки. – Я имею в виду профессию, образование.

– После армии электриком работал на авиамоторном заводе, – с охотой ответил Конкин. – А еще телевизоры чинил, видаки. Для меня любая модель – тьфу! Даже компьютеры освоил. Почти два года на фирме кантовался.

– А наколки у тебя откуда такие? Не уголовные, а те – на плечах.

– Морские, что ли?

– Ну, да.

– Так одна – Андреевский флаг и два якоря, – это еще в мореходке, по малолетству баловались. Крутыми мариманами стать хотели. Да, было время… А вторая – земной шар, корабль, а еще буквы – так это морфлот.

– А за что тебя Зеброй прозвали?

– За песню, – неожиданно улыбнулся Конкин.

– Какую еще песню?

– Когда-то фильм про Остапа Бендера видел, песня одна ко мне привязалась. Типа, «вроде зебры жизнь, вроде зебры. Черный цвет, а за ним снова белый цвет – вот и весь секрет». Я, когда первый раз на зону попал, все напевал эти слова, так за мной кличка и закрепилась. Смешно?

– Да нет, просто слово странное, особенно применительно к человеку. Обижаешься, наверное?

– Нет. Привык уже.

– А как же ты квартирным вором стал?

– Как-как – на легкий фарт потянуло! Сначала все было ничего так, потом залетели как-то с корешем. Первый срок. Запутки там всякие, страшилки зоновские. Одуматься надо было, так нет. Вот, получите – вторая ходка. Да что теперь вспоминать!

– Извини, я просто так спросил.

– Да ладно. Ты в Рыбинске бывал когда-нибудь?

– Не доводилось.

– Жаль. У нас очень красивый город, – мечтательно сказал Зебра. – Зелени много, Волга – красавица. Баржи по ней туда-сюда так и шастают.

– А достопримечательности какие-нибудь? – поддержал его Алексей.

– Тебе что, про музеи рассказать? Или про церкви? Так я не ходил – ни туда, ни туда.

– Как хочешь, – вздохнул Сапожников. – А ходить как раз надо было – и туда, и туда.

– Ты думаешь?

– Конечно.

– Я лучше про памятник на набережной напротив нашего завода расскажу. Хочешь? Считай, что загадка тебе, Профессор. Прикинь, стоит на высоком гранитном постаменте мужик такой – весь серебристый. То ли в летной форме, то ли в чем другом – снизу хрен поймешь. А над головой – в руках вытянутых – пропеллер держит. Отгадай теперь, как его у нас называют?

– Даже предположить не могу, – сказал Сапожников.

– Хрен с винтом! – сообщил Зебра, и было видно, что воспоминания согревают ему душу.

Алексей улыбнулся. Конкин не удивился его сдержанной реакции.

– А я тебя про Москву-столицу спрашивать не буду. И так знаю, что там у вас, и как. Все по закону курятника живут: бей ближнего, сри на нижнего. Что, не так?

– Так нельзя обо всех москвичах говорить, – обиделся Алексей. – Большинство же – простые люди: рабочие, учителя, инженеры, врачи, сфера обслуживания, пенсионеры. Да, очень много фирмачей, много банкиров, депутатов разных уровней. Хватает всякой шелупени. И если говорить о них, то ты, в принципе, не далек от истины.

– То-то же, – самодовольно резюмировал Конкин.

– Чем же занять тебя, друг любезный? – с иронией спросил Сапожников. Ему нравилось, что в экстремальной ситуации, в которой они теперь оказались, этот Зебра не озлобился еще больше, не превратился в невыносимого деспота, а, напротив, приобретал все более человеческие черты.

– Книгу почитай, – вдруг ответил Зебра.

– Это не книга, это дневник погибшей экспедиции.

– Да не про это я говорю, – с досадой за то, что не поняли его с первого раза, сказал Конкин. – Ту, иностранную…

– А, ты об этом, – оживился Сапожников. – Ну, хорошо, слушай – с того места, где остановились. «Вдруг произошло нечто трагическое: налево от англичан, направо от нас раздался страшный вопль, кони кирасир, мчавшиеся во главе колонны, встали на дыбы. Очутившись на самом гребне плато, кирасиры, отдавшиеся во власть необузданной ярости, готовые к смертоносной атаке на неприятельские каре и батареи, внезапно увидели между собой и англичанами провал, пропасть. То была пролегавшая в ложбине дорога на Оэн».

– Я представляю, что потом было! – вдруг сказал Конкин задумчиво.

– Да, потом было что-то ужасное, – согласился Алексей. – Рассказывать дальше?

– Не надо! – оборвал Конкин. – Что там, в этом дневнике? Пишут про абзац, который к ним подкрался?

– Примерно.

– А дело зимой было? Или когда?

– В конце февраля.

– А сколько их было? – оживился Конкин.

– Трое. Доктор, священник и начальник экспедиции, профессор – тот, что записи эти оставил. А почему ты вдруг заинтересовался?

– Тупые, – резюмировал Конкин после паузы. – Сильнейший, в принципе, должен был бы выжить.

– Как? – спросил Алексей.

– Зарезать слабейших! – выдало воспаленное воображение Зебры. – А зимой мясо сохранить – пустяк. Вон, Ерохина видел?

И он с каким-то хищным блеском в глазах посмотрел на Сапожникова. Алексею стало не по себе. Он поежился и засуетился.

– Пойду, снега еще наберу для чайника, – сказал каким-то неуверенным голосом.

И уже у передней стенки, когда собирался раздвигать ветки импровизированной двери, услышал за спиной:

– Прав был фырган. Гиблые это места.

* * *

Следующую ночь Алексей почти не спал – так, проваливался иногда в забытье, потом вскакивал с топчана, косился в полумраке на Зебру. Дровишек в печь подбрасывал, снегом умывался. Делал все, чтобы не сморило его, но все равно не выдерживал и ложился отдохнуть ненадолго. И проваливался. И сны видел какие-то странные. Из лоскутов сны – не было в них ничего цельного, одни только обрывки прошлой жизни, до которой теперь не дотянуться…

Днем он возился на свежем воздухе – готовил топливо для ненасытной печки, чтобы на ночь хватило. От землянки далеко не отходил, чувствуя, наверное, какую-то защиту обветшалых за столетие стен. Топорик, этот первейший помощник в лесной жизни, нашелся тут же – в остатках вещей погибшей экспедиции. Из одежды тоже кое-что нашлось – штаны шерстяные, правда, наполовину изъеденные молью, шерстяная кофта, то ли серая, то ли зеленая, связанная какою-нибудь старинной мастерицей, и тоже с прорехами, охотничья куртка тургеневского покроя, несколько светлых рубашек, потемневших от времени. Поделили они с Зеброй этот нехитрый гардероб, переоделись в цивильное платье. Только телогрейки да шапки лагерные снимать с себя не стали – не то время года было в тайге.

Сапожников старался занять себя как можно плотнее: то чайник почистить задумал, то вообще уборку в землянке затеял. Не говоря уже о том, что садился отдыхать, да и то не без дела – дневник профессора Серебрякова дочитывал. Правда, последние страницы все с б?льшим трудом давались. В них всякий раз о еде сообщалось, о сухарях, поделенных на крошки, о сахаре, который уже закончился. А у них с Зеброй вторые сутки во рту росинки маковой не было, если не считать просто теплую воду, которую пили они вместо еды, чтобы хоть чем-то желудки наполнить.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное