Юлия Ли-Тутолмина.

Пять ран Христовых



скачать книгу бесплатно

– Лишь свет Солнца! Там, куда мы отправимся, ничего подобного бояться нам не придется. Я знаю, я как будто уже была там… и меня неустанно что-то манит туда, что-то, а, может, кто-то, зовет. Я слышу голоса, они принадлежат близким мне, родным. Близким моей душе. Михалек, я уверена, если ты перестанешь внимать эти глупым законам, ты тоже услышишь их. Уедем, Михаль. Нас ничто ведь здесь не держит. Я вижу горечь в твоих глазах. Ты несчастен. Твое место не здесь. Уедем. Позволь мне показать тебе истинную родину наших душ?

Михаль опять закрыл руками лицо. Затем поднялся, и вновь спешно затараторил молитву, пытаясь вернуть твердость духа.

– Ты сама не разумеешь, что говоришь, – проговорил он строго. – Начиталась Платона. Твоя дурная, безрассудная идея быстрее приведет нас к смерти, супротив благоразумному диалогу с герцогиней. Та не станет лгать перед лицом правды, что ты ей раскроешь. Она либо сознается во всем, либо – и я молю Господа, чтобы именно так и произошло – подтвердит мои догадки…

– …что я бессовестная лгунья? – с несчастным видом воскликнула Мадлен.

– О нет! Что ты во власти болезни.

Лицо Михаля тотчас перекосила гримаса досады – верно, пожалел, что позволил себе ранить Мадлен сими неловкими доводами, в кои – а она была в этом убеждена – не верил и капли. Единственно, что его страшило по-настоящему – один-единственный шаг, который разделял его праведного и его греховного. Михаль стоял меж дверью и Мадлен, зная, что выбрав первое, спасет себя от чудовищного грехопадения, в кое зазывала природа, но в то же время стоявшая по другую сторону, коленопреклоненная Мадлен, напуганная, замученная, молящая о помощи, была олицетворением богомучениц всего христианского мира.

– Но я не отрекаюсь от своих чувств. Нет!.. – вскричал он, словно останавливая самого себя от порыва поднять ее с колен и притянуть к себе. – Я люблю тебя и желаю только добра, но одному мне не справиться.

Резко развернувшись, Михаль схватился за ручку двери.

Мадлен в отчаянии глядела на него. Еще одно мгновение и он исчезнет за дверью, и тогда не предотвратить страшной катастрофы.

– Иисуса распяли… за правду-истину. И… меня распнут, и тебя, – прошептала она. Не ведая, что творит, стремительно вскочила, схватила с подноса узкогорлый кувшин с вином и крепко ударила о голову брата, вложив в удар как можно больше силы. Брызги вина и темные осколки разлетелись в стороны. Михаль повалился, ударившись по пути виском о столик, опрокинул его вместе подносом. Громоподобный трезвон сотряс ночную тишину.

Какое-то время она, оглушенная, стояла неподвижно, не дыша и переводя испуганный взор с подноса на распростертого Михаля. Однако крики и невероятный шум, который они произвели, несомненно, должны привлечь хозяев и слуг.

Превозмогая волнение, Мадлен опустилась перед братом на колени и нащупала на его шее пульсацию артерии. Михаль был жив.

– Слава богу, – прошептала она облегченно. – Прости меня… Прости меня, милый, мой возлюбленный братец! Но ты прав, я принесу тебе одни несчастья.

Осторожно вынув из ножен длинный кинжал со стальной чеканной рукояткой и выгравированным на ней гербом – Михаль носил его вместо шпаги, – Мадлен склонилась над ним.

Тот лежал на груди, раскинув руки, щекой прижавшись к полу, с лица и волос стекали алые ручейки.

Едва касаясь, Мадлен ощупала место удара на затылке и виске. Как сильно рассек висок о столик!

Но сердце ее замерло – он приоткрыл глаза.

На одно лишь мгновение, меж темным рядом ресниц проник умоляющий взор, но тотчас померк, словно говоря: «Иди! Ты свободна! Иди, куда хотела, к своему Новому Свету!..»

Мадлен едва совладала с собой, едва сдержала подкативший к горлу отчаянный вопль. В последний раз прикоснувшись губами к виску брата, встала.

Незапертая дверь распахнулась, выпуская ее в коридор, где она внезапно столкнулась лицом к лицу с хозяйкой, давеча принесшей поднос с ужином, глаза ее говорили о любопытстве и всевозрастающем недоумении. Вытянув шею, словно гусыня, темноволосая, немолодая женщина заглянула в дверной проем. Взору ее предстал полнейший беспорядок и распростертый в луже постоялец. А Мадлен, державшая в руках кинжал, производила впечатление отнюдь не в свою пользу.

– Вы убили его? – в ужасе прошептала хозяйка и ее руки невольно потянулись к дрогнувшим губам, будто сама испугалась того, что осмелилась спросить.

Мадлен лишь покачала головой, слова застряли у нее в горле, но лицо ее было непроницаемо, как у хладнокровного убийцы.

Женщина недолго оглядывалась, переводя взгляд с Мадлен на Михаля. Наконец попятившись назад, она бросилась к лестнице. Девушка онемела от страха, когда услышала ее зычный голос, зовущий супруга и слуг.

Девушка метнулась в покои. Стремительным взглядом окинув все небольшое пространство, она отметила три необходимые вещи: простыни, окно и кожаный пояс с ножнами для кинжала, ругая себя за то, что не сняла его ранее. Блеск стали в ее руках выглядел и без того через меру угрожающе.

В одно мгновение она опоясала себе талию поясом Михаля, укрепила на нем клинок и склонилась к постели. Наскоро связав покрывало и простыню наподобие веревки, привязала один конец к резной спинке кровати, другой перекинула через подоконник. Стремительно вскочив на него верхом, беглянка охватила шелковую веревку руками и, совершенно не подозревая, что ее ожидает, соскользнула вниз.

IV

. Философия таинственного мессира Гарсиласо      


Когда Мадлен отчаялась коснуться ногами почвы, вдруг талию обхватили две крепкие руки и бережно опустили на мокрую от росы траву. Она вскрикнула.

– Вы с ума сошли! Вам ли кричать, барышня? – услышала девушка у самого уха насмешливый мужской голос, хозяина коего хорошо скрывала предрассветная тьма. – С минуту на минуту здесь будет великодушные гельветы.

– Кто вы? – выдохнула Мадлен.

– Брат вам по роду занятий – вор.

Девушка закашлялась от негодования.

– Как вы смеете!..

– Тише, бог мой, – нетерпеливо перебил ее незнакомец. – Надо удирать отсюда поскорее, иначе вас поймают и препроводят в какой-нибудь из здешних каменных мешков.

И он бесцеремонно схватил ее за руку, увлек к небольшому отверстию в заборе, сквозь которое они с легкостью попали из гостиничного садика, минуя глаза сторожа, на улицу. Мадлен – перепуганная, ошарашенная – и не подумала оказывать сопротивление. Да и времени не оставалось разбираться в том, кто этот ночной провожатый, коль он вызвался увести ее отсюда.

Без единого звука, словно тени, они пересекли улицу и оказались на набережной. Было так темно, что девушка едва смогла разглядеть лодку, в которую незнакомец неожиданно спрыгнул.

– Ну же, – буркнул он недовольно, глядя, как она в нерешимости стояла на берегу. Мужчина протянул руку, и Мадлен тотчас оказалась на неустойчивом дне небольшой тщательно замаскированной тиной и водорослями посудины. От прыжка лодка покачнулась и, потеряв равновесие, девушка повисла на руках незнакомца; но, услышав его тихий плутовской смешок, показавшийся ей столь знакомым, словно ужаленная, резко отпрянула.

– Так вы скажете наконец кто вы? Как ваше имя? Мы раньше встречались?

– Поговорим позже, – перебил он, спешно взял на дне лодки весло и принялся лихорадочно грести к противоположному берегу.

Мадлен опустилась на деревянную доску, положенную поперек бортов, съежилась, обняв колени. Глаза уже стали понемногу привыкать к темноте, а светлеющая полоска на горизонте позволяла различать очертания предметов. Она исподлобья глядела на отчетливые движения слабо вырисовавшегося на фоне темно-синего неба силуэта ее спасителя – тот показался весьма странным, даже чудным – бродяга, одетый в лохмотья. Но манера говорить, свойственная человеку, воспитанному в лучших традициях дворянства, голос, привыкший повелевать… Решительно Мадлен была сбита с толку. К тому же она дико устала, хотелось спать, желудок сводило от голода, оттого была готова следовать куда угодно и за кем угодно, лишь бы уйти подальше, найти пристанище и отдышаться.

Преодолев течение, вскоре они ступили на противоположный берег. В темноте потонули очертания города, ратуши и грозной цитадели герцогов Бретонских. Беглецы окунулись в царство узеньких улочек и шли, пока не уперлись в каменную кладь замка. Обойдя его без малого кругом, они завернули налево и направились к массивному собору, затем долго пробирались темными переулками, где не было зажжено ни единого фонаря. В конце одного из самых узких дворов, который странный незнакомец, видимо, выбрал, дабы сократить путь, показался тусклый свет, но это было единственной радостью, ибо внезапно залаяла чья-то собака, разбудив спящих хозяев. Припустившись в бег, они вынырнули на широкую улицу. Ступая по каменным ее плитам, девушка наконец смогла перевести дух, но только лишь за тем, чтобы вновь исчезнуть в лабиринте неосвещенных улочек.

Наконец ее провожатый остановился подле одного из невысоких домиков, стоявших в ряд по всей длине улицы – та была столь узка, что дома соприкасались крышами. Долго, чертыхаясь, бродяга рылся в многочисленных карманах.

– Вот черт возьми, – наконец изрек он и всунул в замочную скважину ключ. – Будьте добры, барышня.

Слегка подтолкнув Мадлен к дверному проему, он поспешно оглянулся и последовал за ней. Попав в маленькую прихожую, поднялись по лестнице.

Было очень темно, и Мадлен едва не упала, споткнувшись о порог. Дверь, скрипнув затворилась, щелкнул замок, вновь шуршание, скрежет, чертыханиие – и три слабых язычка пламени заплясали на желтых восковых столбиках.

Незнакомец вздохнул с облегчением, поставил зажженный канделябр на письменный стол, сплошь заваленный какими-то бумагами, свертками и письменными принадлежностями, и развернулся лицом. Мадлен одновременно вздрогнула и улыбнулась, ибо незнакомец оказался еще более удивительным, чем показалось прежде. На наружность мужчина лет тридцати восьми – сорока, очень высокий и скорее жилистый, чем излишне худощавый. Лицом, сплошь заросшим щетиной, походил на сирийца, то ли на анатолийца, а наружностью – на скомороха. Одет он был в пестрый, шитый разноцветными заплатами камзол с бубенцами, копну черных волос, собранных на затылке в небрежный пучок, прикрывала громадных размеров старая шляпа из серого фетра, лихо заломленная набекрень, что делало его вид более ироничным, нежели устрашающим, а ухо украшала серьга величиной с мужскую ладонь в виде кольца из потемневшего серебра с нанизанными на нее монетами.

– Что? – спросил он, вновь усмехнувшись известным образом и, скрестив руки на груди, удивленно приподнял бровь. Мадлен разглядывала незнакомца, раскрыв рот, даже не потрудившись скрыть изумление. Он оказался на добрую дюжину дюймов выше ее ростом, – приходилось задирать голову, чтобы обвести глазами его сверху донизу.

– Так и будете меня разглядывать?

– Простите… – смущенно ответила Мадлен, против воли попятившись назад.

– Никогда не видели настоящих разбойников с большой дороги? Однако они выглядят именно так, – самодовольно изрек он и, скривив кислую полуулыбку, добавил. – Вообразите себе протрезвевшего Дон Кихота, который осознал, что жизнь куда разнообразней, чем представлялась ему в идеалистических картинах.

– Кто такой дон Кихот?

– А, так… мой давний знакомец рассказывал историю о бедном рыцаре, свято веровавшем в справедливость. Вымышленный персонаж.

Удивительный Дин Кихот подошел к книжному шкафу, что составлял со столом, двумя стульями и канделябром всю меблировку комнаты.

– Я – из цыган. И так страшен, потому что по нашим обычаям, кто особенно скорбит, не бреется и не стрижется.

Он резким движением скинул шляпу (та описав дугу, легла на стол, поверх бумаг), провел пальцем по корешкам книг, сощурился, будто выбирает фолиант, но вдруг принялся вышвыривать с полок книги, сначала одну за другой, затем скопом, вновь на все лады бранясь.

– Чума его побери, этого несносного Этьена! О, нашел! Не хотите вина, сударыня? – он поглядел на девушку через плечо, потрясая бутылкой в воздухе, словно знаменем. – Для вас я буду… м-мм, Гарсиласо. Но не удивляйтесь, если меня назовут как-нибудь еще.

Гарсиласо протянул откупоренную бутылку Мадлен, но та помотала головой, пребывая все еще в удивлении.

– А зря. Вы дрожите от холода, а вино могло бы вас согреть. К тому же если вы подхватите простуду, я не собираюсь с вами возиться. Кстати говоря, вы убили брата и вас теперь ищут… наверное, гм, – цыган с наслаждением отхлебнул прямо из горлышка и едва не замурлыкал.

– Я не убивала его! С чего вы это взяли? – в бешенстве вскричала Мадлен, и сердце ее замерло на мгновение от невыносимой муки. О нет! То был вовсе не стыд, но чувство гораздо более невыносимое и губительное.

– Но что же тогда это? – ухмыльнулся Гарсиласо и достал из внутреннего кармана камзола изящный батистовый платок. Приблизился, одной рукой аккуратно приподнял ее подбородок, другой принялся стирать со щек засохшие багровые пятнышки. – Да и ваше платье залито кровью.

– Это вино, – ответила Мадлен сердито и отклонила руку мужчины.

– Вы только что изволили отказаться от него… – напомнил он. – Видать на сегодняшний день была выпита достаточная порция…

– Что за бред вы несете! Впрочем, делайте, что вам будет угодно. Я не обязана отчитываться.

– Полно, я знаю, что на вас вино из кувшина, которым вы уложили своего брата одним ударом. Просто хотелось вас позлить, миа кульпа. Я даже знаю, что он при этом остался жив.

– Откуда?!

– Вы сами изволили мне об этом сказать.

Она обратила на Гарсиласо отчаянный взор.

– Я ничего вам не говорила.

На мгновение Мадлен показалось, что она сошла с ума и опять вернулась в те времена, когда болезнь рождала несуществующих собеседников. Ощущение, что реальность вновь отказывается подчиняться разуму, едва не лишило ее присутствия духа. Голос и тон, с которым говорил цыган, будоражили тонкие нити воспоминаний, близких ли, далеких… Она никак не могла понять, где же раньше говорила с этим человеком!

– Добре, пани! – воскликнул тот, сжалившись над несчастной девушкой; от переполнявшего ее ужаса она побелела и точно рыбка, вырванная из пучины, приоткрыв ротик часто и беззвучно дышала. – Я махнул лишку! Не мне вы сказали, но себе, когда разговаривали сами с собой, э-э. Все очень просто, барышня. Почему вы так побледнели? Я стоял под окном все то время, пока вы и ваш достопочтимый братец изволили выяснять отношения. Точнее сказать, прислонил лестницу к стене, взобрался на нее и… ну, а далее… ваша сокровенная беседа.

– О-о!.. Зачем?

– Как зачем? Ну и вопросы! Я, как уже успел заметить, вор, барышня разлюбезная, и намеревался вас обокрасть, черт возьми, самым, что ни на есть честным образом, – ответил Гарсиласо, разведя руками и приседая в полупоклоне, словно желая продемонстрировать всю пресловутую невинность намерений. – Но вы так задушевно болтали, что я заслушался и сам не заметил, как замешкал. Честно говоря, я делал ставки на вас. Но ваш брат оказался крепким орешком и смог противостоять вашим чарам. Будущий монах, как-никак, что делает ему честь.

– О-о! – вновь вырвалось у нее. Она передернула плечами, не зная злиться, или дать волю смеху, что тотчас явился на смену оцепенению. – Пожалуй, я никогда прежде не слышала столь искренних признаний. Однако, вы знакомы с моим братом?

– Нет, – коротко ответил Гарсиласо и предложил девушке один из стульев. Но Мадлен вновь отказалась, опасливо отступив на шаг. – Что вы намерены теперь делать?

– Я должна хотя бы попытаться покинуть этот город.

– Что ж, разумное решение, но вам без моей помощи вряд ли обойтись. Уже светает, и покидать убежище не стоит в столь опасный час.

Склонившись в деланном полупоклоне, он широко улыбнулся, озарив смуглое лицо белизной зубов.

– Ждите здесь. А я вернусь к наступлению следующей ночи. Будьте благоразумны, не пытайтесь вновь лезть в окно. Право, барышням это не пристало.

Оказавшись наедине с собой, Мадлен ощутила невыносимую слабость. Со вздохом полуоблегчения, полудосады девушка опустилась на стул рядом со столом, уронила голову на руки и погрузилась в размышления. Бежать?.. Даже если сюда явятся все инквизиторы христианского мира, она не сможет и пальцем пошевелить, чтобы воспротивиться. А бледное лицо Михаля с сомкнутыми веками витало перед взором, пробуждая угрызения совести.

Веки отяжелели, в ушах гудело, сердце отстукивало тяжелые удары, точно из последних сил…

Очнулась она к полудню. Единственное окно со вставленными кое-где цветными стеклами, сильно запыленное, едва сдерживало сноп солнечных лучей. Свет мешал сообразить, где она. С трудом, но девушка узнала комнату нового знакомого и вспомнила, что предшествовало сну. Откуда-то снизу доносился шум, перекрикивание, топот. С памятью вернулась тревога, сердце вновь бешено забарабанило.

Вскочив, она кинулась к окну.

– Ах!

У крыльца стояли гарнизонные – швейцарские наемники. Они поочередно заходили в каждый из домов, по-видимому, для обыска. Разумеется, столь бесстыдное вторжение вызывало массу недовольства со стороны здешних обитателей: они бранились почем свет стоит, горожане размахивали кто кочергой, кто вилами, горожанки – более благоразумные – пытались усмирить мужей. Не было необходимости спрашивать о том, что именно искали солдаты: безусловно ее!

Судорожно схватившись за подоконник, Мадлен соображала, куда деться: прежний способ – через окно – действительно не подходил. В отчаянии она поглядела на дверь.

И словно под силой ее взгляда та распахнулась, впуская в изумрудного цвета колете дворянина. Это ведь ее ночной спаситель, протрезвевший Дон Кихот! Девушка поразилась столь невероятной метаморфозе, произошедшей с Гарсиласо. Он уже успел сменить пестрое тряпье на платье более приличное и теперь походил не на бродягу-скомороха, а на достойного вельможу.

Гарсиласо подлетел к столу, открыл один из вместительных ящичков и вынул кусок серого полотна.

– Быстро наденьте, – приказал он, швырнув его к ногам девушки, и вновь было дернулся к двери. Но, сделав шаг, Гарсиласо вновь обернулся и окатил Мадлен недовольным взглядом. Ни слова не сказав, он с силой рванул ее воротничок. Тонкий муар лифа не выдержал.

– Это будет мешать, – пояснил он, указывая на жесткие прутья женского воротничка, ранее украшавшего ее платье. – Юбки тоже. Скорее! Может, удастся ее куда-нибудь деть.

– О! Это не так легко… – пролепетала девушка, съежившись и пряча полуобнаженную грудь за скрещенными руками.

Гарсиласо профырчал под нос какое-то ругательство и принялся со всей силой срывать с Мадлен ткани, пока та не осталась в одной сорочке. Не без ужаса она заметила, как загорелись глаза цыгана при виде ее голых ног и плеч. Он успел потянуться губами к шее, оскалиться, рассмеяться, точно над удачной шуткой, затем вновь посерьезнеть и прошипеть недовольно:

– Одевайтесь же. Чего уставились? Время, время! Гельветы не станут ждать, пока вы завершите туалет.

Серым куском полотна оказалась монашеская ряса, и девушка, дрожа, нырнула в нее.

Тем временем Гарсиласо содрал с одной из стен обивку, к удивлению Мадлен, обнажив изображение креста и, схватив ее за руку, резким движением заставил упасть на колени перед распятием.

– Спрячьте ваши волосы, барышня. И молитесь… Я надеюсь, вы католичка?

Опустив капюшон по самые глаза, она скрестила руки и с жаром принялась заклинать о спасении Бога, которого так рьяно упрекала, в которого не верила и презирала. В монастыре она была вынуждена скрывать ненависть к идолопоклонничеству. Здесь ей незачем было притворяться – молитва лилась бурным потоком из сердца.

Тут же в комнату ворвались четыре солдата и без всякого предупреждения принялись шуршать бумагами на столе и выдвигать ящички. Верно, ищут что-то определенно мелкое, какую-то вещь или бумагу, что часто случалось в это время… но никак не ее! Склонив голову, Мадлен попыталась выглянуть из-за ниспадавшего на лицо капюшона.

– Guten Morgen, Herren! Was suchen wir f?r diesmal? (Доброе утро, господа! Что ищем на этот раз?) – воскликнул неожиданно Гарсиласо, приветствуя и осведомляясь, чем обязан визиту. Приветствие он сопроводил широким, театральным взмахом небольшой черной шляпы с узкими полями и высокой тульей, украшенной серыми перьями и серебряной брошью. Цыган исчез, оставив место дворянину с гордой осанкой и изящными манерами, единственно с внешностью не лишенной восточной нотки. При этом немецкий пресловутого цыгана звучал гораздо чище чем, если бы он родился где-нибудь на берегу Рейна, хотя кто его знает.

– Не трхудитефсь, каспадин Пешо, ми прэхрафсно кафарим по фрхансуски, – ответили ему.

– Ja, Ja, ich sehe, aber Deutsch ist f?r mich auch Muttersprache. Ich bitte sie um Erlaubnis mit Ihen Deutsch sprechen. Ich will seine wunderbaren Tone genie?en (Да, да, я вижу, но немецкий для меня такой же родной, как и ваш. Позвольте же мне говорить с вами, наслаждаясь его дивными звуками).

Солдаты не обратили внимания на внезапный приступ Гарсиласо наслаждаться дивными звуками немецкого, который, по его словам, являлся ему столь же родным, как и господам солдатам.

Гарсиласо не растерялся и приступил к вопросам.

– Also was suchen Sie? Ich glaube, sie halten das nicht geheim. (Так что же вы ищите? Думаю, вам не наказывали держать это в тайне), – спросил он.

– Nein. Du bekamst, das wir gef?hrliche kriminalverbrechervin – Jungfrau Kerdeja suchen. (Нет. Тебе известно, что мы ищем особо опасную преступницу – девицу Кердей), – Мадлен побледнела, едва устояв на коленях, услышав свое имя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное