Юлия Ли-Тутолмина.

Пять ран Христовых



скачать книгу бесплатно

Михалю часто приходилось вступать в богословские споры. Он с легкостью парировал целыми главами из Иоанна Богослова, Паралипоменона, Иеремии и Пятикнижия выученными наизусть. Но сейчас, взирая в глаза Мадлен, не смог привести ни единого разумного довода, ни одна цитата из Писания не явилась ему на помощь.

– Я счастлив, и ни в чем не нуждаюсь, – отрезал он.

– Не обманывай себя, это опасно. Говорят, на смертном одре приходит озарение, и ты захочешь встать и крикнуть: «Вернись, жизнь! Я делал все не так!». Но, увы, никакое чудо не спасет, никакой Бог не вернет бессмысленно прожитые лета. Послушай меня, прошу, заклинаю, покинем эту обагренную кровью и опаленную огнем землю и отправимся туда, где горит новый свет. Там нет церквей и инквизиции, только бесчисленные леса и прозрачные воды, в волнах вод тех не плавают истерзанные трупы, кого объявили еретиками.

– Европу поразила страшная чума – схизма, – сказал он, стараясь сохранять стойкость. – И все оттого, что слишком многие мыслят, как ты. Господи, прости ее, безрассудную!

Михаль отвернулся к окну и, крестясь, в полный голос стал читать молитву.

– Кальвинисты, лютеране! – с презрением перебила его Мадлен. – Они такие же лгуны, не пошли дальше того, что перестали морочить головы простому люду латынью и избавили Святое Писание от тех мест, которые поддерживают власть Рима, но мешают их собственной. Но что с того? Ведь, как умело пишутся законы кучкой тех, кто играет нами, что шахматными фигурами, минуя всяческие правила. Твоя молитва лишь сотрясает воздух… С молитвой на устах все чаще совершаются самые страшные грехи. С молитвой на устах несчастные признаются в нелепостях о сговорах с дьяволом, когда им дробят кости и палят волосы. С молитвой на устах ты везешь меня в самое сердце ада, чтобы сделать рабыней плотских утех самого добродетельного из добродетельных во всем католическом мире!

Михаль невольно обернулся.

– Что за религия, низвергающая жизнь в пропасть ада, но превозносящая мертвых? – продолжала Мадлен. – Много ль известно тебе святых, получивших канонизацию при жизни? Большая часть этих несчастных, чьи имена волей сильных мира сего попали в анналы церковной истории, были загублены и уничтожены, и только после этого провозглашены святыми. Мы верим в Господа, который дал забить до смерти своего сына, мы верим в сына Господа, который равнодушно отнесся к собственной участи, дабы сделать то, что, по сути есть, увы, сомнительная услуга. Искупление чужих грехов плодит беззаконие. Отнимает силы, заставляет верить в то, что придет Мессия и спасет. В то время как, единственный спаситель себе – ты сам. Учение Иисуса перекроили и извратили, из него самого сделали чтилище, возвели идолопоклонничество в степень высшей божественности, в то время как одна из заповедей гласит, не сотвори себе кумира. Любые рамки и формы – это насмешка над истинной верой. Вера сама должна зажечься в сердце, подобно Вифлеемской звезде, в сердце каждого новорожденного и не погаснуть со смертью, ибо душа – бессмертна, она лишь воплощается, когда истлеет предыдущее тело, понимаешь? И ничто не воспрепятствует этому, это закон Природы, это Божий закон, а Любовь – огонь, который позволяет душе не рассеяться в бесконечном пространстве.

Любовь – это такая сила! О, ведь Иисус говорил, что Любовь и есть Бог. А христианство не имеет ничего общего с Любовью, а значит ничего общего с Богом – это лишь механизм, построенный на корыстолюбии и стяжательстве, умело запущенный благодаря случаю. Иисус – пример загубленной жизни, и ей суждено было стать первой жертвой этого механизма, благодаря сему ужасному событию он был запущен. Нескольким коварным умам пришло озарение – сколь велика сила сострадания, жалости и страха, и тотчас эти простые человеческие чувства стали теми веревочками, что превратили человечество в толпище послушных марионеток. В течение долгих столетий и поныне продолжают дергать детей Создателя за нити, заставляя плясать так, как того желают они. Вот истинное лицо христианства! А Истинной Вере нет нужды в каком-либо обличии. И нет нужды искать смерти, дабы обрести Рай. Ибо единственный закон Божий – это самосовершенствование. Ради того Создатель трудился целых шесть дней, создавая Землю, дабы ее населяли лишь сильные, любящие жизнь, что он подарил, и благодарные за его труд существа.

Последние слова она едва ли не прокричала, голос ее дрожал от негодования и скрытой муки, очевидно долго ждавшей выхода.

На этот раз Михаль поддался, в сердце его закрались подозрения.

– Что ты такое говоришь? – проговорил он настороженно. – Твои слова напоминают мне труды Лютера. Где ты начиталась подобной ереси?

– Я пришла к этому раньше, чем научилась читать. Еще в Гоще я испытала сомнение в правдивости некоторых мест библейских преданий, рассказанных мне матушкой. Проведя семь лет в святой обители, я постигла всю сущность веры, что мне навязали силой.

– Теперь-то ты должна быть довольна, что сделаешься одной из приближенных французской герцогини.

– Все не так, как тебе описала мать-настоятельница. Да, письмо действительно написано рукой Анной д'Эсте – герцогини Немурской – матерью лотарингского дома, как ее называют. Но мало кто знает, что она в тайном сговоре с испанским монархом. Случайно или намеренно она открыла… ему…

Мадлен вдруг замолчала. Опустив голову, она погрузилась в раздумья, вероятно, подбирая нужные слова, но Михаль вспылил:

– Если бы тебя кто слышал! Боже, какой позор… Ты, должно быть, голову позабыла в монастыре.

– Уж, поверь мне, Михалек, – прервала девушка молодого нравоучителя, криво усмехнувшись, – как раз голову я успела прихватить с собой, чего не скажешь о моей добродетельной, девичьей чистоте и душе. Все это у меня отняли служители Господа и Церкви. А мадам Монвилье – развратница и самая настоящая сутенерша! Курва, здзира! Она дает прекрасное образование в своем пансионе девицам из родовитых семей и те не жалуются, ибо более благостного и раздольного места не найти. Но среди графинь и принцесс есть девушки низкого происхождения, все они как на подбор редкие красавицы, ибо гонцы матери-настоятельницы отдают годы поискам таковых. Их родители рады были избавиться от нахлебниц, и им невдомек для чего Китерии нужны эти несчастные…

Когда мне исполнилось одиннадцать, произошло нечто, из-за чего я навеки потеряла сон, и что полностью изменило меня. Ты узнаешь причины моим странным суждениям.

В один из вечеров, после трапезы я почувствовала сильную головную боль и слабость. Через несколько минут сознание меня покинуло. Но не совсем. Я не могла двигать руками и ногами, чувствовала, как внутри все пылает и видела лишь, словно сквозь пелену густого тумана – только чьи-то силуэты, тени. Меня подняли и понесли, затем уложили на холодную гладкую поверхность – это были плиты в храме… Множество зажженных свечей, отдаленный аромат ладана… На полу лежали еще несколько девушек. Пользуясь нашей беспомощностью и отрешенным сознанием, темные тени касались самых потаенных уголков наших тел, осведомляясь ежеминутно: «Еще? Еще?..» и заставляя содрогаться от сладостных и греховных мук…

На следующий день, с торжественными лицами и ласковыми улыбками на устах монахини возвестили нам, что на нас снизошла Божья благодать, что святой дух выбрал нас, дабы преподать особый урок… Все эти прикосновения принадлежали ангелам, каковые желали подготовить нас к ласкам будущих мужей, к зачатию и родам.

Так повторялось несколько раз. Я была готова расстаться с рассудком, едва не поверив в подобный бред, пока меня не осенило, что монахини добавляют в еду небольшую дозу спорыньи, которая в больших количествах может вызвать лихорадку Святого Антония – недуг характерный всеми симптомами, каковые испытывала я и те девушки, что стали моими товарками по несчастью. Я тщательно опросила каждую, что те чувствовали, и не осталось никаких сомнений – нас опаивали обыкновенной спорыньей, чтобы лишить воли и вызвать галлюцинации. Каждый раз, внушая нам, что ангелы спускаются с небес, дабы доставить нам удовольствие, они добились того, что мы стали видеть светящихся небожителей, хотя на самом деле это были сами монашки, которые с утра нам преподавали уроки благочестия, а ночью утоляли свою похоть на наших телах. О Михалек, на какие только тяжкие не пускаются божьи затворники, на что только не идут, чтобы утолить заложенную в них природой жажду продолжения рода. В долгом воздержании они дошли до потери рассудка. Не так ли, Михаль? Не так ли?

Михаль отпрянул. Мадлен прильнула к его плечу и продолжила, обдавая щеку горячим дыханием. В ее голосе звенели едва сдерживаемые слезы.

– Китерия способствовала тому обряду. Избранные девушки в ее глазах и глазах остальных монахинь все равно уже являлись падшими, ибо нам именно эта участь и предназначалась. Отчего же не воспользоваться за неимением любовников мужского пола, девицами рожденными для греха? Воздержание и затворничество способствовало таким ухищрениям, о каковых трудно говорить вслух без содрогания. Причем доминиканки с легкостью оправдывали свое поведение, объясняя, что содрогание плоти, пылающей в огне вожделения, предается очистительной процедуре гораздо более мучительной, чем очищение огнем. И редкий праведник готов к таковым мукам.

Мать-настоятельница не зря затеяла этот балаган, она имела цель разбудить в нас самого древнейшего из демонов, который и толкает на грех. Так из нас легче было бы воспитать блудниц – лишь посеяв зерно любострастия в мозгу каждой, призванной спустя некоторое время отправиться в мир, исполнять роль крючка для какого-нибудь несчастного министра или непокорного феодала.

Михаль слушал молча, с широко раскрытыми от удивления глазами, и слова «это ложь!» застыли на губах.

– Когда правда открылась мне, я решилась на тайную борьбу. Пять дней я ничего не ела, пила воду из фонтана. Но заметив мое странное поведение, аббатиса вызвала меня для беседы. Я не имела намерений таить в себе гнев. Я выложила ей начистоту все свои догадки, но та даже не изменилась в лице. Она позвала одну из монашек, что стояла за дверью, и велела заточить меня в самую темную и сырую келью, где-то в подземелье. Там я подхватила малярию. Год… или более я боролась со смертью и страшной болью, разрывающей голову. Я не могла до конца осознать жива ли я, кто те люди, что окружают меня, существуют ли они на самом деле? Сестра Винсента, которая ухаживала за мной, говорила, что я не прекращала вести беседы с кем-то, обращая слова в воздух, и глаза мои были всегда закрыты. О, как страшно осознавать, когда не ведаешь, что есть истина, а что – ложь, что было на самом деле, а что – вымысел, то ли шутка монахинь, то ли дьявола, что напустил на меня этот недуг. Но с тех самых пор я не могу отделаться от мысли, что живу в полусне, а все вокруг – лишь чудовищный кошмар…

Мадлен на мгновение замолчала, стараясь подавить слезы. Но едва нахлынувшая волна тоски и обиды отошла, она продолжила:

– Когда все же некто свыше сжалился надо мной и даровал выздоровление, я поклялась, что сохраню жизнь, буду хвататься за последнюю надежду, исполню все, что они от меня хотят. Но наступит час, двери этого ада отворятся предо мной, и я покину его с чистой, вновь обретенной душой.

После того, как я смогла подняться на ноги, Китерия призвала к себе вновь. Пользуясь моей слабостью, она приказала дать поручительство в покорности всему, что мне уготовлено. На этот раз я перечить не стала, вспомнив, какую клятву дала самой себе.

С тех самых пор от нас не скрывали намерений на наш злополучный счет, не стали прибегать к наркотику, чтобы заставить участвовать в этих ужасных обрядах. Более того, не ангелы стали преподавать нам уроки любви и даже не монашки. Учителя любви! – так называла их Китерия – были самым жестоким испытанием для совсем еще юных созданий. Причудливые их капризы мы исполняли, точно одалиски, от умения и покорности которых завесило, проживут ли они следующий день или отправятся на верную смерть. Две девушки не выдержали столь сильных мучений. Забитые плетьми, отдали богу души.

Мы никогда не видели лиц этих учителей. Они приходили в масках, но мы знали, что эти «учителя» носили сутаны, и были простыми охотниками до тел наивных воспитанниц. Китерия брала с них небывалую плату и слово молчать обо всем. В то время, когда наши высокородные сестры читали молитвы и возносили очи к небесам, мы точно так же стоя на коленях в «покоях ангелов» исполняли то, что Господь нам воспрещал…

Михаль глядел в глаза сестры, с мольбой взирающие на него, и не верил ушам.

Наконец он не выдержал, вскочил и, распахнув дверцу экипажа, закричал:

– Лука! Пов-ворачивай! Поворачивай наз-зад! – голос его дрожал, слова путались.

– Нет! Нет! – воскликнула девушка, вцепившись в полу его колета и заставляя сесть.

Слуга успел натянуть поводья, и оба рухнули на скамью.

– О Михалек, милый, добрый, нежный Михалек… Я знала, что ты мне поверишь, но откажись от мысли сводить счеты с теми, кто сильнее нас в тысячу крат! Настоятельнице Китерии покровительствует королева, это она запустила сию страшную машину, изготовляющую блудниц, точно гравюры, для своего Эскадрона. Ей стало мало тех девиц, преданных ей телом и душой, с помощью коих она сводит с ума министров и придворных, превращает врагов в преданных друзей, губит невинных, а преступников спасает от кары. Она возжелала, чтобы ее главное оружие никогда не давало осечек. И, как известно сталь, прежде чем стать добрым клинком, проходит через руки кузнеца, так и мы должны были пройти школу мадам Монвилье. Ты не изменишь этого… Тебя схватят и замуруют в одну из стен. Единственно о чем я прошу тебя, не покидай меня… Я знаю, какое поручение дала герцогиня своему посланнику – посадить меня на судно, идущее в Испанию… Более того, чтобы самим не попасться в руки порожденного ими чудища – суда инквизиции, они замыслили сделать такой крюк. Ведь достаточно перемахнуть через Пиренеи, чтобы оказаться на месте, но они предпочли отправить меня морем. И посланником они выбрали тебя лишь за тем, что придать поездке естественный оттенок. Брат, покровитель, забирает сестру из монастыря с тем, чтобы передать ее будущей госпоже. А уж как госпожа распорядится – это монастыря и мать-настоятельницу не касается. И если вдруг кого и обвинят в сутенерстве – это тебя! Но никак не высокородную особу, которой я перепоручена.

Несколько минут Михаль не мог произнести ни слова, затем схватил сестру за локти так, словно желал встряхнуть и привести в чувства. Без отрыва он продолжал гипнотизировать ее глаза, по-прежнему черные как пропасть и расширившиеся от тревоги…

– Если все это правда… – дрожащим от волнения голосом наконец произнес он. – Если все, что ты говоришь, – правда, что же нам теперь делать? – И тотчас ответил сам: – Ехать домой, в Гощу. Ты останешься там. А я вернусь сюда и…

– Нет! Только не домой! – вскричала Мадлен. – Это опасно… Они найдут меня там, и тогда не миновать нам обоим… и нашей матушке смерти. Настоятельница отпускала меня с большим трудом – она подозревает, что я обо всем догадываюсь, и не скрывала того, что желает, чтобы смерть прибрала меня к рукам. Тебе и не представить, сколь глубоко болото, в котором они увязли! Но поделать ничего не могут – если я сгину в пути, герцогиня, верно, потребует другую девушку. Матери настоятельнице придется умертвить всех избранных пансионерок, чтобы уничтожить следы ее тайной деятельности. Моя задача – сыграть перед его величеством безупречную праведность… Возможно, подобно Орлеанской Деве, мне придется доказывать свою непорочность, олицетворяющую воспитанниц монастыря благословенной Марии… Я должна сделать невозможное, чтобы отвести все подозрения от королевы, настоятельницы, от пансиона. В противном случае, инквизиция сравняет его с землей.

– Безумие! Проклятые французы! Нехристе! – вскричал Михаль. – Как же быть? Как же быть?

– Настоятельница снабдила тебя кучей пропусков… Нам стоит добраться до Нанта. А там, на Луаре столько суден!.. Решение найдется на месте.

Михаль откинулся на скамейку и сжал руками виски.

III

. Вера в Господа против веры женщине


К вечеру следующего дня путники достигли ворот Тулузы.

Михаль предоставил городской страже пропускные бумаги, и экипаж беспрепятственно въехал в город. К их услугам была лучшая гостиница, сытный обед и постели столь мягкие, что Мадлен и не поверила сразу в существование эдакого числа перин. С необъяснимой нежностью в сердце он глядел на то, как сестра, смеясь, обнимала подушку и рассказывала, что в монастыре девушки спали на прохудившихся соломенных матрасах, от которых на утро ломило спину.

Но едва родившаяся улыбка на губах Михаля померкла. Он нахмурился и вышел.

Целую ночь молодой послушник не сомкнул глаз. Сомнения и угрызения совести душили его. Верить, или не верить Мадлен? Признать чудовищное откровение правдой – значит признать духовенство лживыми попами, способными на самые гнусные деяния. А ведь он был без пяти минут одним из них, и не мог отречься от той жизни, что выбрал себе доброй волею. Михаль и раньше слышал рассказы о чудовищном разврате, которому предавались монахи, об обмане на какой пускались, чтобы завладеть тщедушной жертвой, безгранично верившей в их праведность. Таких всегда карали, таких всегда наказывали, ибо лживая святость, порок и распутство должны быть наказаны! Но встретившись с этим лоб в лоб…

Промучившись в стенаниях до самого рассвета он наконец рухнул на постель и проспал до обеда.

А едва продрав глаза, тотчас поспешил к Мадлен, и, как будущий бенедиктинец, обрушил бурю негодования на бедную девушку, осудил в том, что та проявила слабость и, не выдержав всех невзгод, принялась хулить Господа, более того – отвергать его существование.

– Иди в ближайшую церковь и исповедуйся, – гневно бросил Михаль. – Пусть нехристям из Пруйля достанется по заслугам!

– О Михалек!.. – рыдая, взмолилась Мадлен. – Я не смогу!

Она стояла на коленях, простирая руки. Лицо бледно, а распустившиеся локоны в свете пробиравшихся сквозь окно солнечных лучей придавали вид ангела-мученика. И глаза не чернели, как угли… Точно небо после грозы, они стали как прежде, синими.

– Иди! – почти вскричал Михаль, отталкивая, едва удерживаясь от желания утешить ее. – Иди. Или я потащу тебя к исповедальне силой!

Девушке пришлось подчиниться, несмотря на все отвращение, которое она питала к святым отцам; но сказать ужасную правду она, наверное, не решилась. Михаль даже не спросил ее после об этом. Он знал, что Мадлен смолчит, со сжавшимся в тревоге сердцем внезапно осознав власть пустой формальности веры большинства, да и своей собственной, ибо настоял на своем только лишь, чтобы очистить совесть и душу после соприкосновения с пороком… Точнее сказать, он сам не знал, зачем предпринимает все эти тщетные попытки оставаться глухим к ее мольбам, в то время как все существо его разрывалось от безудержной жажды вырвать несчастную из замкнутого круга смятения и мук.

Солнце закатилось за горизонт, и они покинули город, дабы изведать достоинства руэргских дорог. Там, где кончались алые остроконечные крыши лангедокских ферм, начиналось настоящее путешествие.

Лошадь, которую будучи слишком рассеянным Михаль купил на рынке, взамен той, что пала прямо во дворе гостиницы, оказалась плохо подкованной и гораздо старше возраста, что назвал торговец. Поэтому к величайшему его негодованию вместо одной предполагаемой остановки в небольшом городке Пенн, пришлось сделать две: в придорожном трактире самого сердца Керси – он так и назывался «Сердце Керси», и неподалеку от Ла-Реоля. Кляча была вся в пене. После длительного отдыха в Бержераке дело не пошло быстрей, животное едва держалось на ногах. Из-за разлива рек экипаж с трудом пробирался по дорогам Перигора и Ангулема. А он так торопился… Торопился встретиться с нечестивицей-герцогиней, потворствующей разврату, или же услышать освобождающую душу новость, что поведанное Мадлен ложь и странный необъяснимый вымысел.

Но нелегкости путешествия по всей видимости никоим образом не отражались на аппетите и сне молодой барышни Кердей. Во время остановок, едва поглотив все съестное, она в изнеможении падала на кровать и мгновенно засыпала. Свежий воздух и калейдоскоп дней совсем непохожих на тоскливое затворничество монастырской жизни избавили ее от привычки не спать по ночам. И, похоже, это шло девушке на пользу: здоровый румянец и сияющая улыбка, с которой она встречала каждое утро, были наипервейшими признаками, что она ощущала себя счастливой. Разве могла плохая дорога испортить наслаждение свободой, с глубокой жалостью думал Михаль. Он не смог долго держать гнев на несчастную, понемногу остывая, теперь совершенно не походил на того фарисея, каким Мадлен знала его со дня знакомства в кабинете настоятельницы, и каким он предстал перед ней в комнате тулузской гостиницы. Решив, что должен проявить обходительность, теплоту к сестре – ведь нет ее вины в том, что случилось – Михаль наконец растаял. И никогда прежде он не испытывал столь высокой радости, ежедневно выказывая заботу, трепетно справляясь о ее самочувствии, тщательно проверяя качество приготовленных для нее блюд, достаточно ли чисты и хорошо ли выглажены простыни, на каковых она собиралась улечься спать, хорошо ли проветрена спальня. Ни в чем ей не отказывал, каждый раз умиляясь детской радости, с которой она кидалась на шею, благодаря за очередную обновку или возможность задержаться в городе, чтобы посмотреть на выступление бродячих циркачей.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21