Юлия Ли-Тутолмина.

Пять ран Христовых



скачать книгу бесплатно

Юная полячка Кердей приглянулась королеве тотчас, как попалась на глаза. Монвилье знала, чем угодить высокородной гостье.

Настали времена, когда истинная, несомненная, совершенная красота была особенной редкостью. Нет, она была почти невозможна!..

Увы, потому как продолжительные эпидемии и войны уносили с собой все ценное, что дарило организму цветение. Больные и голодные мужчины оплодотворяли больных и изнеможенных женщин, порождая на свет полоумных уродов, немощных и доходяг, совершенно неспособных к жизни и любви. Тусклый взор, желтая кожа, беззубый рот, худые члены, или, напротив, чрезмерно расплывшиеся фигуры – привычная картина. Словом, все реже можно было встретить здорового и дышащего жизнью человека. Шаблоны красоты заменили шаблонами убожества.

– Все девицы в Польше такие, как эта? – с невольным восхищением воскликнула королева, подмигнув своей спутнице мадам Немур. – В таком случае нашему дорогому сыну Анри крайне повезло.

Мадлен была из тех немногих девушек, в коей чудесным образом сочетались правильные линии, сияние юности и силы, чуткость сердца и твердость пытливого ума. Мечтательница, натура любознательная, порывистая и склонная к запретному, она притягивала особыми чарами. Казалось, Мадлен явилась откуда-то с неба. Говорила, что ни попадя, но речи ее завораживали.

Еще в далекой Польше, рано научившись читать, юная девица Кердей много времени проводила в библиотеке, погруженная в труды Гиппократа, Галена, арабского ученого Авиценны. «Канон врачебной науки» в переводе Герхарда Кремонского поглотила с небывалой легкостью. В то время как Михаль был погружен в труды по теологии, Мадлен увлеклась алхимией и даже магией, находя ее учением будущего, в которой меньше чуда, но больше науки, мастерства управляться стихиями, веществами, цветом. Магию она называла дружественным союзом Природы и Творца.

Часто, спрятавшись в кабинете отца, Мадлен глядела, как бубня под нос он смешивал какие-то порошки и шипящие жидкости, изготавливал мази или выпаривал камни. А «Магический архидокс» мессира фон Гогенгейма, известного как Парацельс, был любимой ее книгой, с которой нередко засыпала, сжав в объятиях.

Строки, полные пророческого смысла, полные чудесных откровений, распускались подобно бутонам фантастических цветов, являя свет Истины. Она – человек, она суть сути, и нет над нею никакой иной силы, кроме той, что сокрыта внутри. И этот свет рассеивал мрак тоскливого существования.

Так Мадлен превращалась в вольнодумца для мира, в котором жила. Королева была личностью внутренне свободной, более того, чем могла это показать. Она сумела узреть истинную сущность большеглазой девочки с вздернутым носом и упрямо поджатыми пухлыми губками.

«Этим губам впору шептать томные нежности, а не сентенции Демокрита, – смеясь, говорила Катрин. – Но и сентенции Демокрита из ее уст кому угодно вскружат голову».

Мадлен часто замечали за чтением литературы не всегда благопристойного содержания. Нередко ее можно было наблюдать сидящей в самом темном углу, за самым дальним столом, склоненной над книгой, которая лежала на коленях, чаще искусно законспирированная псалтырем.

Она не сдерживала себя в высказываниях, вступала в жаркие споры с учителями на темы, что и дьявола могли вогнать в краску, приводила в пример то теорию Демокрита, то парировала учением Платона – ведь монахини сами дали возможность ознакомиться с трудами и того, и другого, сколь ни противоречивы они были!

А порой, когда монахини, всплеснув руками, восклицали:

– Да где же сказано, что внутренности – плоть бренная – есть суть Господа Бога нашего?

– Каждая частичка – суть нечто большее, чем Господь Бог. И это Нечто есть в каждой частичке! – отвечала Мадлен с невозмутимым спокойствием.

– Откуда ты это вычитала?

– Это мои мысли.

В тот злосчастный день королева беседовала с Мадлен с самого утра до позднего вечера и была удивлена уму и характеру юного существа, великодушию и воистину царственной сдержанности (чего явно недоставало ее собственным дочерям), что мало сочеталось с юным возрастом и искорками детского лукавства в глазах. Безусловно, еще очень наивная и не знающая жизни, но мыслила Мадлен, точно древний седобородый мудрец. Часто слова ее звучали, как откровения, и смысла их она сама пока не осознавала.

Тогда девушке было всего тринадцать, она обещала расцвести и стать еще краше. Потому Катрин сочла нужным подождать, когда бутон созреет и распустится. Но герцогиня опередила королеву, прислав за девушкой гонца.

Раздался тихий щелчок раскрываемой двери. Настоятельница замолчала.

Сопровождаемая монахиней, в комнату вошла Мадлен, облаченная в просторные белые одежды послушницы, с непокрытой головой и длинными кудрями, заплетенными в косу: воспитанницам иногда позволялось не носить вуали. Вероятно, ее отвлекли от уроков живописи, – обрадовавшись, девушка не сняла запачканный передник и на ходу оттирала пальцы от краски. Она издала какое-то радостное восклицание, голосок ее ручейком зазвенел в пространстве кабинета.

И Михаль точно почувствовал сильнейший удар.

Он оторопел, он не поверил, что улыбающееся ангелоподобное создание, впорхнувшее из распахнутой двери навстречу розово-золотистому сиянию заката – та самая маленькая Мария-Магдалена, что часами разрывалась от плача в покоях тетки. Когда они расстались, малышке было не более пяти лет: юноша покинул родной дом в Гоще, с тем чтобы отдать часть жизни учению. Теперь она Мари-Мадлен Кердей – настоящая дама.

Его взгляд скользнул от белоснежного лба к сандалиям девушки. И время на мгновение застыло, пространство провалилось, разверзлось, оставив в самом центре сиять свету. Взмах ресниц, шевеление губ, тень улыбки, мягкий румянец – сама жизнь! Вот она какая – ученица Христова, блудница Мария Магдалена. Сама жизнь! Зачем ей дали это имя?!

Михаль вдохнул и позабыл выдохнуть. Кто бы мог подумать, что крохотная девчушка превратится в прекрасную сирену с глазами подобно звездам, голубое сияние коих манит и подобно песнопениям сирен дарует сладкую гибель. Тиснение в груди не сразу стало понятно. Но Михаль вспомнил Екклесиаст и тотчас резюмировал, что имя его сестры синонимично смерти, а сама она – силки. Он отчетливо видел, как мелькнула тень нечистого за ее спиной. Как те прекрасные, но ядовитые цветы она, влекущие, дурманящие, сулящие усладу, но едва незадачливый мотылек коснется лепестков, как мгновенно оказывается съеденным. Демон зла частенько принимает облик прекрасной мадонны. Только черты Девы нежнее и тоньше, и зоркий глаз всегда определит, где святость, а где обман.

Но где святость, а где обман? И могут ли существовать на свете белом черты более нежные, более тонкие?

Мысли обреченного взвились к поднебесью, точно огненный столп; невозможно было удержать столь стремительный их полет.

И мгновенно стыд заставил челюсти Михаля сжаться, а веки словно налились свинцом. Он опустил голову и более ее не поднимал. То ли от усталости, то ли от удивления, колени Михаля подкосились и яркий румянец, точно раскаленное железо, обжог лицо. К чему все эти рассуждения о демонах? Достаточно было одного взгляда на точеную фигурку, которую не скрывала просторная туника, чтобы напомнить, как давно он не сжимал в объятиях тонкого девичьего стана, если не сказать, никогда этого не делал прежде.

Но какой срам подумать об этом в самом сердце святого места, глядя на собственную сестру!

Увы, огненный столп мыслей успел рассыпаться сонмом ядовитых стрел, ранить, отравить сознание и душу послушника, развеять радость долгожданной встречи, заставить сердце клокотать от возмущения.

Не слыша слов приветствия девушки, ее радостных восклицаний и тотчас мысленно вернувшись в свою келью, он принялся сооружать зыбкую конструкцию из бесчисленных оправданий. Муки совести будущего монаха были столь внезапны и столь болезненны, что ни о чем другом думать он не смог в этот день. Вся беседа меж ним, аббатисой и Мадлен пролетела точно в лихорадочном сне. Он лишь изредка кивал в знак согласия, когда обращалась настоятельница.

С большим трудом Михаль понял, что та дала Магдалене… о, теперь ведь уже Мадлен… три дня на сборы, а он должен сопровождать. Отчаяние вновь зажгло на его лице все костры инквизиции, но отказать он не мог, и причин было две. Мадлен, Мадлен, что за имя ты носишь?

– Ее светлость просила ехать через Нант. Она надеется дождаться вас там. Коли вы прибудете позже условленного срока, вас будет ожидать один из ее людей, который с вашего соизволения сопроводит Мадлен в Париж. После вы сможете вернуться обратно в Радом, если пожелаете, – проговорила настоятельница, обратив взор на молодого человека, вот уже час сидевшего с опущенным лицом.

Михаль ничего не понял, зачем через Нант, где это находится, но согласно кивнул.

II

. Иисус – сын Иосифа


Мерное покачивание экипажа по ровным пыльным дорогам действовало успокаивающе. Михаль откинул занавеску, пытаясь думать о пейзаже Пруйля. Ныне ночью они покинут эти чудесные места, где какой-то день назад, он вспомнил, что есть на свете солнце… Дорога тянулась через холмы, устланные желто-зелеными коврами пастбищ и виноградников. Было далеко за полдень, и повисший над горизонтом пылающий солнечный диск медленно погружался за волнистую равнину. Экипаж плыл навстречу заходящему солнцу.

– Отчего вы так печальны, братец мой? – спустя некоторое время спросила Мадлен по-польски. За долгие годы жизни во Франции она не забыла родного языка, тот лишь приобрел легкий грассирующий акцент. И сердце Михаля затрепетало. Он скосил взгляд в сторону сестры, не решаясь глядеть в лицо. На расшитой цветами юбке покоились покорно сложенные руки – каждый пальчик затянут в блестящий белый атлас. О, это руки мраморной богини – совершенство тонких линий и изгибов, подобно крыльям небесных бабочек, готовых упорхнуть вот-вот, едва нарушен будет их покой.

– Может быть, вы не рады видеть меня? – осторожно осведомилась девушка, ища его взгляда.

Михаль вновь ничего не ответил. Точно влекомый лукавым демоном, его взгляд поднимался вверх. «Нельзя, нельзя так глядеть! Но о господи! нет сил, – с тревогой проносились мысли одна за другой. – Она сестра мне, по крови и по плоти. Наша мать выносила нас обоих в своем чреве. Мы не виделись целую вечность, а я… как же глупо я, верно, выглядел в глазах достойных монахинь! Не обнял сестру, не поцеловал. Позор мне, ежели они обо всем догадались! О Магдалена, какой же красавицей ты стала, глаз не отвести. Ни один образ не сравнится с твоим чудесным личиком. Никогда меж нами не случится праведных объятий, таких, что долженствуют быть меж братом и сестрой, никогда губы наши не соприкоснуться в безгрешном поцелуе…»

Михаль вспыхнул.

– Как вы могли подумать такое! – возразил он, словно самому себе. Тревожное чувство вновь сделало ловкое мулине и пронзило грудь. Он болезненно передернул плечами и обратил взгляд к оконцу.

Чем больше Михаль боролся со смущением, которое по неизъяснимым дьявольским причинам испытывал перед Мадлен, тем больше оно захватывало его. Глупая мысль засела в мозгу, точно заноза, и не было от нее избавления. Прожив послушником несколько лет, он позабыл аромат женских волос, трепетность прикосновений, нежное бормотание на ухо, каковых, сказать по правде и вовсе не знал. А присутствие облаченного в нежный шелк существа, источающего дивное розовое благоухание, сердило его и притупляло ум. А он… кто он? Тварь ничтожная, чей разум состоит лишь из нехитрого механизма природных инстинктов!

Михаль был по-прежнему мало разговорчив, точнее сказать, он проглотил язык и в оцепенении не мог молвить и звука, но Мадлен не оставляла попыток расположить его к беседе. Она прохихикала в ладошку и ласково потеребила его затылок. Волосы Михаля были точно такими же светлыми, как ее, и задорно вились. Молодой послушник коротко стриг их, но за время путешествия они отросли, и видом своим он напоминал Амура.

Мадлен неловко пошутила на этот счет, осведомившись, не бросил ли ее брат затею с бенедиктинцами и не нашел ли свою Психею? Не обратив внимания на возмущенный возглас в ответ, принялась вспоминать детство. Она щебетала, словно птичка, смеялась, рассказывала о том, что происходило в Гоще, в то время, когда он и отец покинули дом. Сердце Михаля постепенно оттаивало. Ее нежный грудной голосок действовал, точно чарующая музыка, точно звуки арфы или кифары, гипнотизировал, подчиняя его волю.

– Печали нашей матушки и тетки Агнешки не было конца. Должно быть, тоска сократила ее дни, сожгла изнутри. А матушка… Уже в монастыре я узнала, что она замуровала себя в одной из комнат западной башни. Ты помнишь, как там всегда было холодно, как ветер гудел в щелях? Старый Анжей не умеет писать и читать. Поэтому с тех пор нет никаких новостей, – внезапно погрустнев, проговорила она. – А отец перед отъездом, нашел возможность повидать лишь тебя.

– Он не побывал в Гоще? – притворившись удивленным, воскликнул Михаль, хотя прекрасно знал об этом лучше других.

– Михаль – «подобный Богу». Наш батюшка дал тебе это имя, как символ тех проповедей и того учения, что составляли его существование. – Мадлен опустила голову, немного подумала и достала из небольшого украшенного золотой тесьмой кошеля стопку конвертов. – Он писал матушке, но она почему-то предпочла пересылать его письма мне. Увы, от себя с тех пор ни строчки… Я перечитывала по нескольку раз каждое письмо… Наш батюшка был титаном медицины, я восхищаюсь его гением. Как жаль, что его уже нет…

Михаль впервые посмотрел на нее открыто и в мыслях воскрес образ этого безумного старика (отчего старика? ему ведь не было и сорока!), лекаря в черных одеждах, с узким серым лицом, из-под тяжелых лиловых век лучился взор синих как небо глаз… «У Магдалены его взгляд», – подумал Михаль.

– Он надеялся убежать от неудач и вечных преследований, – продолжала она. – Новый Свет был для него во всех отношениях новым светом. Он желал одного – сызнова начать поиски на землях, где нет черных предрассудков и никчемных запретов, которые, в конечном счете, превратят нас в диких зверей. Запреты не есть истина. Сколько умов, призванных Господом сделать нашу жизнь лучше и прекрасней, истлели на кострах поборников и законописцев Господа, который, однако, призывал нас к любви. Наш отец чудом избежал подобной участи. Но нового света увидеть ему не пришлось. Он знал, что так и случится… Что он сказал вам в последнюю вашу встречу?

Михаль опустил голову.

Он не желал вспоминать тех минут, когда обрушил на родителя яростный гнев, призывая вразумиться и обвиняя во всех несчастиях, которые пали на семью вследствие его бессчетных экспериментов. Мать жила под вечным страхом инквизиторских допросов, сердце тетки не выдержало мук за нерадивого кузена, а учеба Михаля превратилась в ад, ибо не было дня, чтобы благопристойные учителя не проводили с ним нравственных бесед, а сверстники не отпускали ядовитых шпилек и острот. Именно поэтому Михалю пришлось бросить университет, отказаться от всех мирских благ, от веселой молодой жизни и отправиться в монастырь – до конца дней замаливать безумства родного отца, лишь бы округа оставила их в покое, перестала тыкать пальцами и кричать вслед: «Отродье! Еретик! Оборотень и пожиратель мертвечины!»

Мадлен ожидала ответа, а молодой человек не смог вымолвить и слова, он потупил взор и стиснул кулаки, дабы сдержаться от приступа почти детской обиды. Тогда она положила письма на его колени.

– Их содержание бесценно. Тебе стоит ознакомиться. Наш отец сделал множество открытий.

– И теперь его еще более нет, чем не было прежде…

Невольным движением Михаль развернул первое послание. Оно было испещрено тонким ровным почерком; иногда столбцы латыни прерывались и на листе возникали небольшие схемы и рисунки. Несколько минут непонимающий взгляд молодого человека плавал по бумаге. Он разворачивал листок за листком, но не мог понять, отчего его сердце вновь сжимается от страха и негодования.

– Святая Дева! Иисусе! Как давно ты держишь у себя эти записи? – внезапно вскричал он.

– В позапрошлую весну матушка переслала мне первое письмо.

– Но как она могла?.. Неужели она совсем ослепла? Эти бумаги полны ереси! Если их обнаружат… Костер! Нас ждет костер, если их не уничтожить.

– Но сколько жизней можно спасти…

Мадлен не договорила. Их экипаж резко дернулся в сторону, единственный слуга Михаля – Лука, восседавший на козлах, разразился фонтаном провансальской ругани, которую успел выучить, пополнив свой необъятный запас сквернословия.

– В чем дело? – выглянул Михаль в открытое оконце.

– Черт знает что такое! – кричал перепуганный возница. – Она выскочила из ниоткуда и бросилась прямо мне наперерез. Проказа этакая, шельма! Дьявол ее побери! Чудь душу господу не отдал!

В пыли, у самого колеса Михаль увидел юную девицу с растрепанными светлыми косами и чепчике набекрень. По вишневому корсажу и темной юбке из грубой шерсти стало ясно – девушка деревенская. Лицо было заплаканно, и она продолжала всхлипывать. Но откуда она здесь, на пустынной дороге? Верно, бежала сквозь заросли кукурузы и оказалась на дороге в ту минуту, когда проезжал мимо экипаж.

Не дожидаясь разрешения, Мадлен отворила дверь экипажа и легко ступила на дорогу. Улыбаясь, она протянула несчастной руки и помогла подняться. Затем обняв за талию, точно сестру, отвела ее от экипажа на несколько шагов, и обе долго о чем-то беседовали.

Михаль не решился ни возразить, ни попытаться подслушать, о чем Магдалена говорила с несчастной, но едва хватило сил усидеть на месте от нетерпения и любопытства.

Наконец он увидел, как вдруг незнакомка упала на колени и принялась целовать подол юбки Мадлен. Та вновь заставила ее подняться, обняла и строгим жестом указала куда-то в поле, вероятно призывая вернуться назад.

Когда Мадлен вновь уселась на обитую кожей скамью, а дверца захлопнулась, Михаль не удержался от терзавшего его вопроса.

– Обычное дело! – ответила та. – Несчастная хотела покончить с жизнью. Накануне свадьбы она узнала, что ждет ребенка не от будущего супруга.

Мадлен горько усмехнулась, а лицо Михаля перекосило от омерзения. Отрешенная монастырская жизнь сделала его чрезвычайно чувствительным к тому, что касалось плотских страстей… Постепенно он начинал осознавать, что рядом с Мадлен выглядит, по меньшей мере, смешным, каждый раз краснея и бледнея, когда речь заходит о любострастии, о женщинах и грехе. Но она говорит о таких вещах, точно о предстоящем ужине, прогулке или о каком другом повседневном действии, с легкостью и столь холодной бесстрастностью.

– И что же ты ей так долго говорила? – проронил он.

– Как избавиться от ребенка, как сделать, чтобы жених не заметил, что он не первый.

Михаль будто ощутил удар по голове, словно на макушку опустился потолок экипажа.

– Господь с тобой! Что ты такое говоришь? Неужели мать-настоятельница Китерия научила тебя таким шуткам?

Мадлен передернула плечами и поглядела на брата. В ее взоре больше не плясали лукавые огоньки, синие звезды ее глаз блеснули ненавистью…

– Я смутила тебя? Давай забудем. Лучше скажи, о чем просил тебя отец?

Девушка протянула руку брату и сжала его пальцы. Но Михаль о письмах уже и думать забыл.

– Он просил меня отправиться с ним, – машинально пробормотал он, но тряхнув головой, воскликнул. – Но подожди, что значит «забудем»? Где ты научилась так богохульствовать?

Мадлен твердо решила не возвращаться к этой теме.

– И ты отказал?

– Да.

– Ты не должен был этого делать! Хотя… уже неважно. Знаешь, милый Михалек… – с внезапным жаром зашептала она. – Твой приезд стал воистину спасением для меня. Мое отчаяние было столь велико! Совсем как у этой несчастной девушки, которую отдают за престарелого горожанина из Тулузы. Против воли отдают! А она любит молодого кузнеца, молодого и бедного, как Иов. Заурядная история, не так ли, будущий бенедиктинец? Все мы страдаем оттого, что не можем выбрать путь по сердцу и душе, а ведь Иисус призывал нас слушать сердце. Он страдал за нас, дабы мы жили в ладу с собой и миром. А получилось совсем наоборот. Мы возводим храмы глупости и честолюбия, живем с единственной мыслию обрести Царствие Небесное. Но почему же оно должно наступить лишь со смертью? А не сейчас, не сию минуту, когда так этого хочется!

– К гармонии мы приходим лишь через страдания и муки. Помни о первородном грехе, – возразил Михаль, чувствуя, как сердце вновь отчаянно запрыгало в груди, словно птица, попавшая в силки.

– Все это бред! Нет никакого первородного греха. И быть может, нет ни Бога, ни Святого духа, а Иисус зачат Иосифом, он был таким же смертным, как мы с тобой. Он был человеком. Достойным уважения, мудрецом, достойным быть учителем на века, но всего лишь человеком…

Михаль несколько раз перекрестился и, рванув воротничок колета, сжал распятие, висевшее у него на груди.

– Свят, свят, свят! Не говори подобных глупостей! Не надо подтверждать моих самых страшных опасений! – вскричал он.

– Опасений, что я – ведьма?

Молодой человека не выдержал ее пламенеющего взгляда. Глаза ее стали черными, как две большие пропасти, готовые поглотить его. Он думал, что сейчас она разразится страшным хохотом и вцепится в глотку, но воображение молодого человека опять сослужило ему дурную службу. Мадлен ограничилась печальным вздохом.

– Я вижу, и тебя перекроили по испорченным нравам. Ты мыслишь, как затравленный зверь, с каждой минутой ожидая прихода палачей. О, как же Церковь меняет людей… Если бы ты видел выражение своего лица. Где грозный шляхтич рода Кердей?.. Михалек, посмотри на меня… Подумай, разве это жизнь – среди страха и идолопоклонничества? Ты замуровал себя в сырых стенах, ты сгноишь изнутри, наружность твоя покроется морщинами, но ты никогда не обретешь того, что обещают эти лживые попы. Такая вера – это проказа души и разума. Ты загубишь единственно дорогое, что есть на этом свете – шанс обрести счастье.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное