Юлия Крён.

Дитя огня



скачать книгу бесплатно

Kr?hn J.

Kinder des Feuers



© Bastei L?bbe GmbH & Co. KG, K?ln, 2012

© DepositРhotos.com / Demian, обложка, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

* * *

От палат на восток вижу я пламя – то весть о войне, знак это вещий; войско сюда скоро приблизится, князя палаты пламя охватит[1]1
  Перевод А. И. Корсуна (Примеч. пер.).


[Закрыть]
.

Эдда

Начиная с девятого века земли на севере Западно-Франкского королевства подвергаются набегам датских и норвежских викингов. Желая устранить постоянную угрозу с их стороны, в 911 году франкский король уступает предводителю викингов Роллону область, которую впоследствии стали называть Нормандией. Взамен Роллон приносит ему ленную присягу и принимает крещение.

В соседней Бретани все больше бесчинствуют норманны, которые, в отличие от людей Роллона, отвергают христианскую культуру франков и продолжают исповедовать язычество.

В 936 году Нормандия практически не зависит от короля и находится во владении сына Роллона – графа Вильгельма, чье могущество признают правители других территорий.

Потомок королей Бретани, принявших христианскую веру, Ален Кривая Борода сумел отвоевать у норманнов значительную часть этой области.

Суждено ли Нормандии остаться «землей северных людей»? И сможет ли Ален Кривая Борода надолго избавить Бретань от такой участи?

Бретонское побережье 936 год

Ее мир не отличался изобилием красок: в нем были только молочно-голубое небо, туманно-серое море, красновато-коричневые скалы и грязно-белая пена. Оборонный вал с прогнившими за много лет бревнами, который высокой стеной опоясывал это глухое место, едва ли мог обеспечить хоть какую-нибудь защиту, его боевой ход не выдержал бы и нескольких ударов, но все же этот вал хранил следы человеческих рук.

Воины были заняты укреплением стены. Отложив оружие, они таскали бревна и камни, в который раз доказывая, что норманны не боятся тяжелой работы. Трудились они самоотверженно, хотя и знали: все, что они здесь соорудят, вскоре будет разрушено ветром и морскими волнами.

Авуазе нравилось наблюдать за работой мужчин. Каждое движение их рук, каким бы бессмысленным оно ни было, подтверждало: в мире выживает лишь тот, кто стремится его изменить, а не тот, кто застыл в ожидании.

Двое мужчин, которые к ней приближались, не работали вместе со всеми: этого они не делали никогда.

Их помощь заключалась только в словах ободрения, призывах стойко переносить превратности судьбы и не отступать от своих целей, но сегодня даже это не входило в их планы. Вместо этого они рассказывали о возвращении Аскульфа и о том, что он принес новости – новости не слишком хорошие.

Авуаза едва заметно напряглась.

– Захвачены еще два наших города. – Ее худшие опасения подтвердились. – Люди встают на сторону Алена Кривая Борода, встречая его радостными возгласами.

– Это не люди, – процедила Авуаза, – а всего лишь блеющие овцы.

– Как бы там ни было, скоро здесь станет небезопасно.

Мужчина, сказавший эти слова, был незрячим. На языке северных народов его имя должно было звучать как Блиндур, то есть «слепец», но он настаивал на обращении Деккур – «темный».

Ему подходило это имя, и не только потому, что в его мире царила вечная тьма, – весь его облик внушал окружающим страх, и казалось, будто силой воли этот человек может заставить солнце исчезнуть с небес. Он был очень высокий и сухопарый, его черные спутанные волосы ниспадали на спину и плечи, длинная борода была неухоженной. На лице Деккура выделялись тонкие губы и острый нос. Мужчина не был слепым от рождения, глаза ему выкололи несколько лет назад после поражения в битве. Шрамы, похожие на глубокие темные впадины, он прикрывал повязкой, которую иногда снимал, чтобы напомнить людям о том, как в одночасье может измениться их судьба. Еще совсем недавно он, мужественный воин из знатного рода, собирался унаследовать имущество своего умершего брата, а теперь уже не мог ни сражаться на поле боя, ни вести за собой людей.

Облик этого мужчины действовал на всех устрашающе, однако, хотя Авуазу он тоже пугал, в ней он прежде всего вызывал протест. Она ни за что не хотела пасть так же низко, как он.

– Здесь я чувствую себя в безопасности, – заявила она.

– И тем не менее нам надо бежать.

– Я никуда не уйду. Нам нельзя терять надежду.

Ей удалось подавить дрожь в голосе. Днем Авуаза старалась держаться уверенно, но ночью не могла сомкнуть глаз от страха. Боялась она вовсе не смерти, а того, что не успеет достичь поставленных целей, что ее жизнь потеряет всякий смысл и что ее запомнят как женщину, которая могла бы завоевать, объединить и укрепить королевство, но так и не сумела этого сделать. Уже год ее преследовал этот страх. Уже год в Бретани гремела война.

– Надежду? Ты говоришь о надежде? – Деккур произнес это слово с презрением. Его зубы скрипели так, будто он хотел стереть их в порошок.

«Вот что с нами стало, – подумала Авуаза. – Если бы я сказала им, что завтра захлебнусь в своей крови, они взвалили бы эту новость на плечи, подобно тому как мужчины у вала поднимают деревья: усердно, безропотно, с привычным смирением. Когда же я хочу подарить им надежду, они слышат в моем голосе издевку».

– Да, я знаю… Бретань все больше уступает натиску.

– А сегодня Ален захватил и Нант.

Авуаза закрыла глаза. Нант. Этот город должен был стать ее столицей, а не столицей ее врага.

В разговор вступил мужчина, который пришел вместе с Деккуром и до сих пор молча слушал с лукавой улыбкой на губах.

Бывший монах, он несколько лет назад стал слугой Авуазы, однако вел себя с чувством собственного достоинства и постоянно пускал в ход язвительность. «Вы можете отнять у меня свободу, – читалось в каждом его слове и жесте, – но не разум».

– Ален призывает бретонцев – графов, виконтов и знатных представителей общин – взяться за оружие и поддержать его в этом бою. Говорят, что, когда Ален окончательно захватил Нант, путь к собору он расчистил себе мечом. Сейчас Ален расположился в башне.

У брата Даниэля был гнусавый голос, как будто в горле у бывшего монаха застрял какой-то острый предмет, который затруднял дыхание и не позволял разговаривать громко. Мужчина всегда держал голову опущенной, но производил впечатление не слабого или трусливого, а наоборот, злобного человека.

Отвернувшись, Авуаза бросила взгляд на море и высокие скалы: падение с них означало бы верную смерть. Камни были настолько гладкими, что казалось, будто их обработала рука человека. На скалы с криком опустилась стая чаек: этих птиц не страшили ветра.

«В этом сила природы, – подумала Авуаза. – В непроходимой глуши она возводит прочные каменные крепости, которые не разрушатся и через сотни лет, а наш вал, возможно, снесут и сожгут уже завтра».

– Как нам не потерять надежду, зная все это? – спросил Деккур.

Вместо ответа Авуаза взглянула на Аскульфа – воина, который принес плохие вести и сейчас приближался к ней. Его лицо не выглядело ни мрачным, как у Деккура, ни злобным, как у брата Даниэля, – оно не выражало совершенно ничего.

– У меня есть новости не только об Алене Кривая Борода, – сообщил Аскульф, – но и… о ней. – Он выдержал торжественную паузу. – Мы нашли Матильду.

Авуаза отреагировала сдержанно, как всегда. Она не вздрогнула от радости, не возликовала и не залилась слезами, которые могли бы поведать о страданиях, терзавших ее душу много лет. И только легкая улыбка расцвела на ее губах, когда Аскульф стал рассказывать о монастыре, в котором жила Матильда.

– Эта обитель носит имя Святого Амвросия, – завершил воин свое повествование. – Она расположена в глухом месте в окружении лесов.

– Вот видите! – Авуаза не могла больше сдерживать восторг. Она повернулась к Деккуру и брату Даниэлю. Один потерял зрение, другой свободу, но она – она не потеряет ничего. – Теперь, когда мы нашли Матильду, все изменится к лучшему. Дни ее спокойной жизни в монастыре сочтены.

Глава 1

Монастырь Святого Амвросия

Матильда полной грудью вдохнула соленый морской воздух, разбавленный упоительно сладким ароматом ярких цветов. «Как они выросли здесь, – подумала она, – на песке и скалах, открытые холодным, пронзительным ветрам? Неужели действительно существует место, которое может быть одновременно соленым и сладким, суровым и нежным, простым и полным красок?»

Ослепленная миллионами солнечных бликов на морской глади, она закрыла глаза и побежала по усыпанному цветами лугу. Там, на краю скалы, стоял высокий мужчина со светлыми волосами и обветренной кожей. Он ждал ее, чтобы поймать и поднять на руки, а потом, когда она будет визжать от восторга, прижать к своей сильной груди. Его руки нежно проведут по ее щекам, – руки, которые могут быть грубыми, но в то же время таят в себе любовь и нежность.

На полпути Матильда вдруг поняла: что-то изменилось. Она больше не слышала запаха моря и цветов. Матильда испуганно открыла глаза, и в тот же миг улыбка исчезла с ее лица. Когда вместо светловолосого мужчины она увидела незнакомую женскую фигуру, с губ девушки сорвался глухой крик. Она вскрикнула еще раз, почувствовав, как чьи-то руки касаются ее, хватают и трясут за плечи.

– Матильда! Что с тобой? Тебе приснился страшный сон?

«Нет, – подумала она, – сон был не страшный, просто слишком короткий. Меня разбудили в самый неподходящий момент, и я не смогла укрыться в объятиях светловолосого мужчины…»

Вдруг Матильда поняла, что смотрит в глаза не незнакомой женщине, а сестре Мауре. В дормитории они спали рядом на тюфяках, набитых соломой, и каждый день много часов проводили вместе. Мауру Матильда считала близким человеком, ее имя было ей известно. Имени мужчины со светлыми волосами, который во сне казался ей не менее близким, девушка не знала, равно как и не могла сказать, как называется место, где среди морских скал растут цветы. И почему ее охватила такая тоска, что на глаза навернулись слезы?

Сквозь ставни в комнату пробивался слабый, тусклый свет. Почувствовав на себе задумчивый взгляд Мауры, Матильда поспешно отвернулась. Сквозь толстые стены дормитория до нее доносился колокольный звон: в колокол здесь звонили часто, семь раз в день.

– Ты проспала, – пробормотала Маура.

Матильда уже не ощущала тоски по таинственному месту, и чем больше она приходила в себя после сна, тем более чужим и незнакомым оно ей казалось. Девушку захлестнула волна стыда: она не любила давать себе поблажки.

– Почему ты меня не разбудила?

– Но ведь я тебя бужу!

– Да, но уже слишком поздно!

Маура пожала плечами. Она не так серьезно относилась к уставу монастыря, часто вставала позже, чем следовало, и никогда не испытывала раскаяния, которое сейчас охватило Матильду.

– Не переживай, – утешала она девушку. – Аббатиса сказала, что после недавних волнений тебе нужно отдохнуть. Она сама запретила мне тебя будить.

Матильда вздохнула. И в самом деле, за последние несколько дней она пережила больше, чем за все свои шестнадцать лет. Шестнадцать лет, которые девушка почти полностью провела в монастыре, посвятив жизнь служению Богу. Ее принесли сюда маленьким ребенком, а кто и почему – эти вопросы всегда казались ей не важными. По крайней мере до тех пор, пока она не начала видеть сны о цветочном луге и о светловолосом мужчине и пока не начала спрашивать себя, были они плодом ее фантазии или все же воспоминаниями.

– Хорошо, что все уже закончилось, – сказала Матильда.

Она поднялась, но отдохнувшей себя не чувствовала: голова была тяжелая, во рту пересохло. Когда она проходила мимо Мауры, та ее остановила.

– Кстати, во сне ты говорила на непонятном языке, – заметила монахиня.

Молодая послушница застыла в недоумении:

– На каком языке?

– Разве я сказала бы «на непонятном», если бы знала на каком?

Матильда пожала плечами и убрала руку Мауры.

– Я владею только французским и латынью, – отрезала она, – это все. Я ведь научилась говорить в этом монастыре.


Горький привкус во рту больше не ощущался, но смятение не покидало Матильду весь день. Здесь, в монастыре, ее ничто не могло отвлечь. Обычно именно это однообразие она ценила больше всего, но сегодня ее взбудораженную душу не успокоило даже чтение – ни совместное, ни индивидуальное. Сегодня ей даже было неинтересно, по какой книге или тексту из Библии ей поручат сделать доклад.

Буквы расплывались у нее перед глазами, хотя чтение она любила даже больше, чем письмо, и лишь изредка жаловалась на боль в спине. Сама Матильда никогда не стала бы развивать свои таланты именно в скриптории, но когда ее наставница приняла такое решение, безропотно согласилась. Девушка была благодарна, но не гордилась этим, ведь гордость – это грех, а ее талант – Божий дар, пусть и редкий. Господь нечасто награждает женщин острым умом. Если же такое случается, то – как писал святой Иероним своей ученице Лаэте – следует обучать женщин не только прядению, ткачеству и шитью, но также письму и чтению. Конечно, не ради развлечения, а для того, чтобы они могли изучать и понимать Святое Писание.

Сегодня Матильда ничего не выучила и не поняла, прочитанные тексты не затронули ее душу. Когда она села за столик, ее руки были словно чужие. Еще совсем недавно девушка радовалась, что ей разрешили использовать для письма не восковые таблички, а пергамент. Матильда благоговейно проводила по нему ладонью, представляя, что не только напишет тексты на этих страницах, но и украсит их искусными иллюстрациями, как монахини из знаменитого Шельского монастыря, которые славились своими книгами на всю страну. Архиепископ Йоркский даже заказал у них Четвероевангелие, написанное золотыми чернилами на пурпурном пергаменте. Монастырь Святого Амвросия был слишком бедным, здесь монахини не использовали золото и пурпур, но Матильда часто представляла, как могла бы выглядеть такая рукопись.

Скользя невидящим взглядом по стенам скриптория, она старалась забыть вопросы, которые прочно укоренились в ее сознании, но это ей так и не удалось.

«Кто я? Откуда? Кто мои родители?»

Для труда в скриптории сестер избирали не только благодаря их таланту, но и из-за высокого происхождения. Чем богаче были родители, тем больше значения они придавали тому, чтобы в монастыре их дочерям поручали не черную работу, а более приятные занятия. Но она, Матильда, даже не знала, кто ее родители. Несомненно, она происходила из знатной семьи, как и все монахини в монастыре Святого Амвросия, но ни имени, ни адреса своих родных ей выяснить не удалось. Раньше девушка время от времени спрашивала об этом, но в ответ каждый раз слышала, что, уходя в монастырь, человек отрекается от прежней жизни и связей, что она попала в обитель маленьким ребенком, не умеющим говорить, а свое первое слово произнесла именно здесь.

«Возможно, мне лгали, – промелькнула у нее мысль, – возможно, я уже умела говорить – на том непонятном языке из сна…»

– Матильда, где ты витаешь?

Девушка виновато подняла глаза – перед ней стояла наставница, ответственная за воспитание и образование сестер. Она помогала им запоминать псалмы, преподавала языки и грамматику, обучала чтению и письму.

– Прошу прощения, – выпалила Матильда, – просто из-за недавних событий…

Девушке тут же стало стыдно за то, что она прибегла к такому оправданию, даже несмотря на то что оно оказалось весьма действенным: наставница поспешно кивнула, пытаясь скрыть волнение, и удалилась. За последние дни в монастыре и в самом деле произошла череда страшных событий. Стоило Матильде о них подумать, как ее снова охватывала дрожь, но сегодня ее смятение было вызвано не воспоминаниями, а сном. «А может быть, – вдруг промелькнуло у нее в голове, – эти сновидения приходят ко мне только потому, что я пережила сильное потрясение?» Вздохнув, девушка решила: чтобы выбросить из головы прошлые дни, и прежде всего свой сон, ей нужно поговорить с аббатисой.

После скудного обеда Матильда подошла к ней и попросила о коротком разговоре, однако в тот же миг поняла, что может совершить ошибку. После случившегося аббатиса словно стала другим человеком. Тот раненый молодой мужчина, который несколько недель назад попал в монастырь и уже полностью излечился, нарушил ее привычное умиротворение, а когда вскоре после его появления на обитель напали, аббатиса окончательно потеряла покой, обвинила во всем себя и решила покинуть свой пост. Воинам не удалось захватить монастырь, и они погибли от рук врага – или же их настигла Божья кара, об этом Матильда не могла бы сказать с уверенностью, – а аббатиса осталась на прежней должности. Однако таинственный человек, из-за которого произошли эти события, все еще находился здесь, и настоятельница по-прежнему казалась обеспокоенной.

Посомневавшись, Матильда все-таки решилась задать вопрос, который камнем лежал у нее на душе.

– Как вы думаете, почтенная матушка, – быстро произнесла она, – моя воля достаточно сильна?

Аббатиса отвела взгляд.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я ведь скоро приму постриг!

Не все монахини приносили обет целомудрия и бедности публично, положив руку на устав святого Бенедикта. Многие просто жили в монастыре, соблюдали его правила, в знак воздержания и смирения облачались в черные одежды, и через некоторое время весь мир воспринимал их как монахинь. Матильда, напротив, всегда хотела принять постриг в торжественной обстановке и в последние месяцы усердно к этому готовилась. Она не знала другой жизни и не могла представить себе ничего лучше, чем монашество. День, когда она сможет открыто признать это перед всеми сестрами, станет для нее настоящим праздником.

Теперь аббатиса смерила ее непонимающим взглядом:

– Твой постриг…

– Ведь нельзя исключить, – поделилась своей тревогой Матильда, – что, пока я еще не приняла обет, дьявол попытается завладеть моей душой? Многие благочестивые люди рассказывали, что подвергались искушению перед уходом в монастырь.

– Ты уже так давно живешь в обители, Матильда, – немного рассеянно произнесла аббатиса. – Хотя ты еще не приняла обет, каждый день ты доказываешь, что обладаешь добродетелью монахини бенедиктинского ордена. Почему дьявол должен искать в тебе слабость именно сейчас?

– Не знаю, – пролепетала Матильда. – Я знаю только… – Закусив губу, она немного помедлила. – Сегодня ночью мне приснился странный сон.

– Что ты видела? Часто во сне человек получает послания от Бога, вспомни об Иосифе в Египте.

– Но я читала, что дьявол использует сны человека, чтобы искалечить его душу. Сон ослабляет волю и способность противостоять искушениям. Я не хочу этого! – горячо заверила аббатису Матильда. – Я не хочу знать, существует ли тот цветочный луг на берегу моря! И не хочу знать, на каком языке я говорила во сне!

Если эти слова и привели аббатису в замешательство, она ничем себя не выдала.

– Сейчас тебе хочется, чтобы после всего случившегося твоя жизнь снова вошла в привычную колею, чтобы весь мир со своими злодеяниями остался за стенами нашей обители и чтобы снова воцарился покой – в монастыре и в твоем сердце, не так ли?

На лице аббатисы отразилось понимание, но вместе с тем и легкое пренебрежение.

– Я просто хочу быть хорошей монахиней, – пробормотала Матильда, – хочу оставить прежнюю жизнь, как сбрасывают старые одежды. Возможно… возможно, сон больше не повторится, если вы меня накажете. Велите мне соблюдать пост и питаться только грушевым соком! Запретите работать в скриптории, вместо этого отправьте мыть уборные! Прикажите стоять на коленях в часовне, до тех пор пока у меня не онемеют ноги и…

Она с упоением перечисляла возможные наказания, пока аббатиса не остановила ее резким движением руки.

– Успокойся сейчас же! – воскликнула она. – Ты не заслужила никакого наказания! В последнее время ты так часто мне помогала. Особенно после того как… в обитель попал он

Она замолчала, и Матильда проследила за ее взглядом. Во дворе прогуливался молодой мужчина, и, глядя на него, нельзя было предположить, что он был тяжело ранен. Вместе с другими сестрами Матильда ухаживала за ним и сразу же догадалась, что между этим мужчиной и непогрешимой аббатисой существует некая связь. По сравнению с прошлым аббатисы ее собственный бессвязный сон, должно быть, казался сущим пустяком. Неудивительно, что та не захотела ее наказывать.

– Сколько времени он здесь пробудет? – поинтересовалась Матильда.

– Он еще слишком слаб, чтобы уйти, – ответила аббатиса.

Или она была слишком слаба, чтобы его отпустить.

Женщина отвернулась.

– Принеси ему поесть, – коротко велела она.

Матильда нахмурилась и хотела отказаться. Молодых мужчин она в своей жизни видела не много, а этот человек за несколько дней сумел внести смятение в ее душу, и после его выздоровления она надеялась с ним больше не встречаться. Распоряжение аббатисы казалось ей невыполнимым требованием.

Тем не менее возражать девушка не стала. Возможно, этот приказ стоило рассматривать не как невыполнимое требование, а как наказание, о котором она сама просила и которое было более суровым, чем строгий пост, многочасовое стояние на коленях и мытье уборных, ведь на одну запретную секунду оно вызывало совсем не неприятные ощущения.


У сестры-келаря Матильда взяла хлеб и сыр, но выполнить поручение решилась не сразу. Когда она наконец заставила себя выйти во двор, мужчины там уже не было. Обрадовавшись тому, что теперь она избавлена от своей обязанности, послушница вдруг увидела Арвида в трапезной – помещении возле ворот, в котором принимали и потчевали гостей. Он сидел на корточках и делал руками странные пассы вокруг головы – так, по крайней мере, это выглядело издалека. Может быть, ему больно? Но ведь его ранили в грудь, а не в голову.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное