Юлия Ершова.

Валерия. Роман о любви



скачать книгу бесплатно

До встречи с достойным возлюбленным Наталья Лазаревна трудилась в финансовой компании рядовым бухгалтером, на одной и той же должности лет десять, и растила двух дочерей-погодок. Из чувства долга она курировала старшую сестру, куда более удачливую. Законного мужа, слесаря-сантехника, которого трезвым никто не видел никогда, Наталья выгнала из дома, даже не познакомив с младшей дочерью. Так и перебивалась она, разведённая и несчастная, подачками старшей сестры, замужней и счастливой. Сестра Полина хоть и не скупилась, но и не баловала, и самое обидное: ни разу палец о палец не ударила, чтобы супруг её, Янович Валерка, взял Наташу на работу к себе в офис «Икара», на хорошую, денежную должность. Наоборот, она хихикала гаденько, когда Валерка распинал её сестру, принижал профессиональные навыки и умственные способности той, только бы обосновать отказ.

Со старшей сестрой у Натальи отношения не заладились с самого детства. Натаха была хвостиком матери: вместе и на огород, и в поле, и пироги печь, и свиньям корм дать. А Полинка труд сельский не любила, да и на кухне если посуду и мыла, то с неохотой, но вот училась она хорошо, на соревнованиях выступала, грамоты получала. Отец гордился старшей дочкой, а младшую не замечал и даже посмеивался над её утиной походкой. К оценкам в Натахином дневнике он не придирался, а Полькин дневник проверял и расписывался единственной в доме чернильной ручкой, обвитой золотистыми ободками. В то время как Натахе приходилось подписи матери подделывать.

Иногда нелюбимая дочка думала, что не родная она отцу. Ведь сходства с ним никакого, а сестру батька любит, потому что Полинка в него пошла: высокая, стройная, волосы густые и длинные – Натахе ни за что таких ни отрастить, – и глазища какие, и взгляд благородный. Сам батька – вылитый Вячеслав Тихонов. Все в деревне знали, даже слух пустили, что Лазарь – брат любимого артиста. В родной деревне любили истории сочинять и потом годами перетирать эпизоды. Так уж повелось: народу много – сюжетов ещё больше, можно саги писать.

Натахину родную деревню трудно было назвать просто селом, разве что царским: дома крепкие, как грибы белые, дороги асфальтированные, заборы расписные, во дворах цветы райских окрасок, и мёдом пахнёт и молоком. А клуб сельский – дворец настоящий, пусть не огромный, но дворец, гордость всех жителей. И в клубе на дискотеках самой желанной была Полина. Хлопцы обожали её, словно кинозвезду, и наперебой приглашали на медляки, отчего младшая сестра, присутствие которой в клубе оставалось незамеченным, иногда ревела, пока веки не опухнут, но к следующему вечеру танцев приободрялась и выпрашивала у Полины кофточку с блёстками и тени с блёстками. Та вздыхала и давала что-нибудь одно и никогда, никогда не заходила в клуб вместе с младшей сестрой, только с одноклассницами.

Вот так, на протяжении долгих лет Наталья глотала унижения и протягивала руку. Со смирением устроилась бухгалтером «куда взяли по Валеркиной протекции» и верила: взойдёт её звезда, – потому уж Саньку она не упустила.

Она вырвала его пьяного из рук жены и матери – женщин деревенских, простых. Не понять им, какое он сокровище – проводник в элитную жизнь. Дверь с нарисованным очагом вот-вот должна была отвориться, и Наталья Лазаревна обрела второе дыхание.

Карьера домохозяйки складывалась на порядок успешнее: готовила она как в элитном ресторане, простыни крахмалила как в панской усадьбе, а рубашки мужские выбеливала до голубой прозрачности. На пятый день сожительства с Натальей Лазаревной Санёк привык хрустеть простынями и есть из серебра. Рубахи теперь он меняет по две на день и в мыслях ухмыляется матери, которая ни одного пуловера ему не постирала, «покуда ни заляпаецца». Но сегодня Санька не переоделся. Вот так – поел с аппетитом и уснул, разомлев на солнце, как египетский кот.

Иногда Саньке приходится поднимать веки, чтобы ресницами задержать стрелки часов – раздутого тикающего ромба, который он сам повесил над письменным столом. И всякий раз взгляд его падает на борцовскую спину Натальи Лазаревны, одетую в толстовку чёрного бархата, и, не найдя эстетики, взгляд поднимается к бантику, вписанному в копну её волос, окрашенных китайским блондом. «Что за чушь? Опять бантик нацепила!» Он, Санька, просил же… Мечта о рае не вынесла такой пошлости и сползла к лысеющему затылку хозяина. «Бантик в её возрасте… А волосы-то стоят, как у депутатки на сессии». Саньке Гацко хочется плюнуть – невозможно дважды залечь в один и тот же шезлонг. И мать изводит второй день – и кто додумался ей сотовый подарить?… Чтоб его.

Пятнадцать пропущенных звонков терзают совесть сына. Ну да ладно, было бы что по делу, так нет, истерики одни: то умереть грозиться, то Натаху убить. «Гэткая зараза, причапилася да хлопца… Сыначка, вяртайся да дому, дзиця трэба гадаваць… Что ж ты робишь, абасранец, ну пагадзи, я табе задзелаю…» – звучит мамин голос у Саньки в голове, и трубку поднимать не надо. Проклятая телепатия – не уснуть.

Образ матери, Магды Даниловны, развеял сон о рае. И что она себе позволяет, отсталая деревенщина? Благодарности – ноль. Сын убогую из болота вытащил, в городе поселил, с внуком каждый день общается, в ванне плескается… А то сидела бы у себя в огороде, с курами и алкашами. Вот ведь народ, чтоб его.

Тут Натаха права: мать сама не жила – и сыну не даёт. Эх, мать, не знаешь, какого сына родила… Натаха – та понимает, есть в ней женская интуиция, правильная женщина, рассудительная: людей насквозь видит.

Санёк уже не огорчается: он придумал новый шезлонг с подушками и махнул рукой образу Магды Даниловны – иди, мол, на лавку сериалы обсуждать. Человеку серьёзного бизнеса отдых полагается послеобеденный, а сын твой не клерк офисный, чтобы в комп пялиться с бутербродом в зубах. Натаха, та понимает: Санька – мозг, мозг всего «Икара». Такие люди, как он, – национальное достояние.

– Всё, – подскакивает Наталья Лазаревна.

– Чтоб тебя… – вздрагивает в кресле Санька.

– Сашенька, всё-всё пересчитала, всё, мой родной, – причитает Натаха и трясёт калькулятором. – Вся прибыль квартальная, вся ушла к Яновичу. Конечно, – задыхается она, – последний взнос, отделка – с шиком. Конечно, четыре трёхкомнатные. Вся лестничная клетка. Вся – ему одному.

Санька замирает в кресле, залысины на его огромном лбу бледнеют. А подруга поправляет бантик и продолжает:

– Представляешь! Триста квадратов. Три квартиры себе, а четвёртую – любовнице. – Наталья Лазаревна разводит руками. – А нам? А тебе – надежду, и ту не оставил.

– Чушь! – сипит Санька. – Не верю. Как же, любовницу и жену на одну площадку! Янович, чтоб его.

– Правда это, Сашенька. – У Натальи Лазаревны дёрнулись губы. – Тебя, лучшего зама, собственника, – подачками кормит. На твоих идеях поднялся и… ездит на тебе. Совести нет у ирода, богом себя возомнил. – Голос справедливости дрогнул. – Я Полинке всё рассказала: и про квартиры четыре, и про всё. Она волосы на себе рвёт, мол, дождалась, муж родной квартиру построил – и ей ни звука. А любовница-то в курсе, без этой моли учёной не обошлось.

На «Икаре» Полина Лазаревна так и не снискала любви. Человек она горячий, дерзости и колкости сыплет во все стороны и раздавить может тяжёлым характером.

– Да? – Санька кривит губы. – Жила и не знала, что муж квартиру новую строит? Бред, Натаха. Полине верить нельзя. У неё мозги плавают в спирте. В последний раз она в марте, кажись, белок ловила?

Наталья Лазаревна подобралась.

– Да знала она не больше нашего, – она обхватывает мягкий, как подушка, лоб, – так, догадывалась. Янович умеет, – шевелит она пальчиками-сосисочками. – Ну, ты в курсе. Вроде и говорит, а не скажет ничего. Только Снежане и доверяет. Она и дизайном занималась, и комнаты распределяла – кому куда, а матери ни слова, как обычно. Вся в папеньку своего. Нашей крови и нет в ней как будто.

– Да? А ты у Полины, значит, была? С донесением, – язвит, щурясь, Гацко.

– Сашок, ну что ты, ей-богу! Не веришь? – Наталья Лазаревна опускается на диван и берёт за руку гражданского мужа. Лицо её краснеет, но на лбу белеют вмятины от пальцев. – Ну что мы, в старой, без ремонта? Посмотри! – всплёскивает она руками. – А этот паразит любовнице не пожалел, а нам, собственникам, дулю показал. А Полина догадалась просто, женская интуиция. Янович ещё в марте, после её залёта, официально заявил, что, мол, всё, теперь у них не брак вовсе, а свободные отношения – каждый живёт как хочет, и что у него есть баба на стороне, и что он не собирается бабу эту скрывать, прятаться. Вот, мол, принимай как хочешь известие.

– Ага! – улыбается Санёк, обнажая розовые, припухшие, как у младенца, дёсны. – А то Полина не знает, что у Яновича всю жизнь бабы на стороне. Вот вы с сестрой артистки.

«Скорей бы Петька прирулил, чтоб его…» – мечтает он про себя.

Оказавшись в тупике, Наталья Лазаревна срывает бантик.

– Сашенька, – запела она, – как бы там у них в семье ни было, ерунда всё. Главное что? Янович проценты твои официально не оформляет, деньги тебе, собственнику, не платит, с мнением твоим не считается, меня на работу брать запрещает. И для чего? – Лисьи глаза рассказчицы вспыхивают. – Чтоб тёмные дела свои скрыть! А дочку-то свою возьмёт на работу, да, и зятя. Думаешь, он им долю не отпишет? Ещё как отпишет, и в руководство введёт, свадьбу только сыграют. А ты, основатель и мозг «Икара», будешь у его зятя на побегушках. Ноги об тебя вытирать будут. У Снежаны характер – сам знаешь, а зять и того хуже. И затрут тебя. Никто не посмотрит, что ты на своём горбу «Икар» поднял, в самые верхи экономики поднял.

Наталья взмахивает руками-крылами, отчего её дорогие духи и дезодорант, той же гламурной темы, штормовой волной ударяют в Санькин нос, до мурашек в мозгу. Гацко зажмуривается, а его подруга, понизив тональность до минорной, продолжает:

– Милый ты мой, до чего же ты благородный. И как ты это терпишь? Но скоро… скоро всему придёт конец. Так что, Сашенька, на волю пора. Правильно мы поступили, по справедливости. Надо Яновичу рога обломать, чтобы он ими дыры в небе не пробил.

– Какие дыры, Натах? Что значит «правильно поступили», о чём ты? – Санёк подскакивает и вытягивается во весь рост, мелковатый для руководителя высокого ранга.

– Сашенька, мы с тобой – одно целое, я за тебя жизнь отдам. Просто решили мы с тобой, а план осуществила я сама. Ты ведь порядочный такой, привык собой жертвовать. Ну и хватит. Пусть теперь Янович жертвой будет.

От усиленной работы мозга на Санькином огромном лбу собрались морщины.

– Натах, ты чего? Ты чего наделала?! – вопит он.

– Справедливость восстановила. Да не волнуйся так, родной мой, ничего страшного не произойдёт, – Лисьи глаза Натахи блестят. – Ну, пощиплют Яновича трохи. Делов-то? Он из любой ситуации сухим выйдет, а мы ему поможем, да-а-а, от всей души, всем сердцем, так ска-а-ать. Только по справедливости. Пусть долю твою официально оформит, и не двадцать процентов, как говорено, а третью часть, и на работу меня – главбухом, и…

– Тебя? Главбухом? Да Юрьевну куда? Уволить? Да она гений вообще, и вообще на ней всё…

– Сашенька, – тянет Натаха, – никто лучше хозяина свои деньги не посчитает, я права? А Елена ваша Юрьевна для тебя не друг. Она только для Яновича старается, как для бога.

– Всё, хватит. Говори, что натворила? Отвечай! – требует Санёк, колечки его тёмных волос дрожат на шее.

– Да, Саш… Хе-хе… Хм…

– Да никак папку с контрабандой… – Догадка осветляет его лицо. – Эту, красную! Аа-а… Там уголовщина чистая! Ну, ты ведьма. – Теперь он бледнеет.

– Саш, успокойся. Твоих подписей нет. Там на Яновича материал.

– Да он поймёт, чьих рук дело. И тебя убьёт, и меня. И дочек твоих сопливых.

– Саш, всё пройдёт тонко, обычная проверка, и всё. Мне уже рассказали. Папку при нём, при всех, при тебе случайно, ну, по ходу, при обыске найдут, и всё. Проверок сейчас… О-о-о-о! Ну, подписку даст о невыезде, ну, повертится, и всё. И мы при своём.

– Проверка? Сама додумалась? Или подсказал кто? Я! Я за проверки ответственный. На стрелки хожу, бабло несу… У-у-у, дура! С меня спросят, всё спросят! – кричит Санька. Лицо его белее рубахи, глаза навыкате.

– Я это на себя беру. Так и скажу – человек без отдыха, без денег, без жилья…

– Ну и дура! Делать-то теперь что? Что? Я тебя спрашиваю, ведьма!

– Саш, не горячись, ты – бизнесмен, руководитель. Давай спокойно. Я бы тебя могла и не посвящать, правда? У меня с Яновичем свои счёты, давние. Но я только для тебя старалась, чтобы ты… Чтобы зять Яновича тебя не унижал, понимаешь? И никто, кроме тебя, последний пункт плана не выполнит. Соберись! Надо просто сегодня зайти к нему в кабинет и… поставить папку точно на то же место, точно на то же, откудова ты брал. И всё. Сделаешь, Сашок?

– Я? Я чтоб друга?.. Чтоб меня…

– Друга? Ну, раз уж так его назвал, тогда скажи – где твой друг? На работе не был, и вчера тоже. И ты, друг, не знаешь почему.

– Мало ли? Чтоб тебя…

– Да не мало. Пятьдесят тысяч американских рублей на подставную фирму перевёл, оттуда – в Германию… И ты, друг, не знаешь об этом?

– Ну и что! Перевёл. Откуда ты всё знаешь?

– Я? Я тебе сказала – ради тебя всё, ты – моё всё. – Страданье вырывается наружу из нераскрытых лёгких униженной женщины. – Ты ведь не знал, признайся. Тоже мне – друг.

– Ну, и?..

– В Германию укатил, это достоверно. – Защитница справедливости умалчивает, где раздобыла секретные сведения. – Я чувствую – помчался за новой машиной, уверена, помянешь моё слово. На джипе вернётся. Снежанку свою хочет с шиком в ЗАГС повезти. Весь он в этом. Шик ему нужен. Будь он проклят.

– Быть не может, – теряется Санька, начиная казаться ещё ниже своего роста, и опять опускается в кресло.

– Может. Проверь на работе, я тебе реквизиты напишу.

– Валерка? Такими бабками швыряется? И нам ни слова? Ни мне, ни руководству?

– Да, так выходит. Ты – очень верный человек, порядочный, благородный, а Валерка вот как тебе платит. Так что не жалей его, папку возьми, на то же место, да и не парься, ничего с этим барином не случится, подвинется только с чужого места.

Санька съёживается: мокрая от пота рубаха, прилипнув к спине, остывает. А в голове, и того хуже, застряла только одна мысль: чтобы влезть под бабий каблук, необязательно ставить штамп в паспорте.

Глава 2

I

Вот и майская Радуница. Оживились торговцы прекрасным: погребальной флористикой на основе синтетических материалов. Народ хлынул на кладбища. Желающих глотают рейсовые автобусы и, переполняясь, тянутся к местам вечного покоя. Запоздавший Ярила ещё не согрел землю, но посетителей могил это не смущает: вдоль оградок они расстилают пёстрые одеяла и сервируют их блюдами и напитками, даже десертами. Ярила поглядывает на примогильные скатерти-самобранки и веселится: надо же – званный ужин у покойников!

Бог ярости правит миром по справедливости. Сегодня, восходя на небо, пробираясь сквозь драконий хребет леса, он высмотрел стройную белокожую женщину, которая шагала по песчаной дороге к старому погосту, и почуял холод её сердца. Непорядок среди подданных. Ярила тряхнул разгорячённой гривой и разрумянил её щёки. В ответ на царскую милость женщина сорвала косынку и подставила солнцу свои волосы, сияющие в его лучах платиной. Бог обомлел от красоты женщины. А сердце-то её согрелось ли?

Женщина останавливается и промакивает своим платком слёзы. Ярила в ярости – она не знает, что идёт не к мёртвым, но живым? К отцу, знаменитому профессору физики Николаю Николаевичу Дятловскому, и мамочке, Екатерине Аркадьевне. Десять лет как…

Ярила открывает её мысли, подсыпая блёстки в падающие лучи.

«…Лежу на твоей груди и слышу стук больного сердца, твоего сердца, папа. Расскажи мне о чёрных дырах, как всегда, что-нибудь новое. О большом взрыве, или о Бермудском треугольнике… Мама, обними, посмотри в глаза. Ты видишь, как мне плохо? Я не могу больше держать себя в руках и себя же уговаривать. Не помогает. Он опять обманул: не приехал и не позвонил. Ни вчера, ни сегодня, завтра тоже не позвонит. Добралась я на автобусе, как все смертные. Привыкаю… До последней минуты его ждала, в автобусе аж лбом к окошку приросла. И знаешь, мама, понимаю – не придёт, и себе же не верю. Телефон его не отвечает третий день, а я жду. Правда, ты думала, всё сложится по-другому? Напрасно. Чем я лучше остальных? Типичная история одинокой женщины и женатого мужчины. Мамочка, если бы ты знала…»

Из кустов на обочину то и дело стайками вылетают дружные пичужки. Они щебечут до треска в воздухе и гонят прочь одинокую путницу, чтобы скрипом ведра из жести она не сорвала симфонию весны. Крохотным певуньям дела нет, что у нарушительницы есть известное в научных кругах имя – Валерия Дятловская, и всё благодаря отцу, лауреату советских премий и автору многих книг. Божьим тварям до того ли, что профессор Дятловский бывал на Кубе и обнимался с Фиделем Кастро, что он же братался с космонавтами?

После отставки Дятловского забыли. Мгновенно. Даже верные соратники. Есть ли кому-нибудь дело до старика – пусть он и профессор, и бывший замдиректора, – если свирепствует перестройка? Да и родная академия разваливается так же, как родная страна. Кому придёт в голову читать профессорские монографии, когда печатают столько жёлтых газет и – о! – открывается «Макдональдс»? А Николай Николаевич здесь, на краю соснового леса, в сотне километров от «Макдональдса», в своём дачном доме, который он купил на тающие советские деньги, боролся с новым видением и новым мышлением. Боролся так: в красные газеты писал статьи и украдкой от жены курил, а спустя два года его изношенное сердце остановилось.

Его дочь гнётся в три погибели, как узник концлагеря, когда вспоминает тот звонок и плачущий голос соседки по даче тёти Иры. Звонок был страшнее самой смерти. В ушах стучал пульс громче барабана. Вина перед отцом обвивала горло змеёй: почему она, единственная дочь, не бросила дом, работу и… не примчалась к родителям. Ведь сердце тянуло в деревню, к маме и папе. Тогда бы он говорил с дочкой, а не с её портретом, тогда бы он не ушёл, тогда бы он жил до сих пор и мама бы не ушла вослед.

Леру пробрал нервный озноб, а Ярила вскипел и затеял магнитную бурю – нельзя думать о смерти, когда под каждым пролитым им лучом поднимается жизнь. Но великому богу путница не покорилась. Хлюпая носом, она стала колоть себя прошлым: «Ну почему, почему не пошла на физфак, как хотел отец? Почему противилась его воле? Слава богу, Алька продолжил династию. Он так похож на своего деда».

В шестнадцать она стряхнула родительскую опеку, как змея отжившую кожу, и подала документы в радиотехнический институт, просто так, только бы не на физфак. Но одноклассники так и не позвали профессорскую дочку на посиделки с гитарой и вином, а вот отец сутулился и выкуривал по пачке в день. Спустя семестр он смирился – дочь получила грамоту от ректората за первое место на олимпиаде по высшей математике. Грамоту повесили в гостиной над проигрывателем. С тех пор мир формул и математических моделей стал для его дочери океаном, а она в нём русалкой, и идея искусственного интеллекта захватила Леру на всю жизнь.

Правда, мечту пришлось отложить на потом, а потом – навсегда. Так пожелал её однокурсник и законный муж Слава Кисель. К работе молодые супруги приступили в институте физики, в академии, под крылом отца невесты. Спокойно и надёжно. Никаких Леркиных воздушных замков вокруг института кибернетики. Дочь профессора определили в информационно-расчётный центр, к программистам, на нулевой этаж, а зятя – повыше и поближе к руководству, прямо в горнило науки. До брака с профессорской дочкой никто не подозревал, что из сельского паренька на первом же году трудовой деятельности получится заместитель заведующего лабораторией прикладной механики и кандидат наук на втором. Но Слава обгонял упущенное время. Он был на пять лет старше однокурсников и знал, как тяжело работать руками, особенно если они растут не из положенного места.

Это последнее обстоятельство выводило тёщу из себя. Она сжималась в комок, когда Николай Николаевич ремонтировал что-нибудь в комнате дочери – чаще всего кровать. Она смыкала руки на груди и ходила по кухне, когда её муж допоздна сидел над диссертацией зятя, а тот с успехом доламывал отремонтированную кровать. «Батюшки светы», – не уставала повторять Катерина Аркадьевна, гуляя с внуком, в то время как Слава купался в пене «Бадузана», оставляя лужи на кафельном полу профессорской ванной.

Семейный кризис нарастал: отец семейства всё чаще глядел исподлобья, мать растирала покрасневшие веки, а Лера кричала в ответ на каждое родительское замечание, и только молодой зять, увлечённый карьерой, сохранял спокойствие и аппетит. Проблема решилась сама собой, когда родители купили загородный дом и свободное время теперь проводили в тихой деревне, на краю земли. Внуку Альке в то время исполнилось два года. Ровно столько же бабушка и дедушка сходили с ума от счастья, а терем из соснового бруса в два этажа на поляне с берёзами, сливами и старыми яблонями стал местом оздоровления нового ребёнка Дятловских. Здесь же, в сосновом тереме, на краю земли, где линия горизонта мохнатыми верхушками подпирает небо, у Лериной мамы родился план избавления от родства с зятем. Масштабы операции оценить никто не мог – тёща действовала тайно, из подполья.

План начал претворяться в жизнь в первый же день новоселья, когда Катерина Аркадьевна подружилась с соседом по даче.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное