Юлия Щербинина.

Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры



скачать книгу бесплатно


Работа книжного скульптора Исаака Салазара в бельгийской книжной рекламе «А для чего читаешь ты?»


Но Книга как сакральный объект сама по себе не нуждается в верифицировании и интерпретациях. Отсутствие такой потребности – одна из онтологических особенностей сакрального. Аналогично самодостаточными являются герб, знамя и другие культовые предметы.

Всевозможные разновидности книги как объекта не изменили ни её назначения, ни её синтаксиса за более чем пять веков. Книга как ложка, молоток, колесо или ножницы. После того, как они были изобретены, ничего лучшего уже не придумаешь. Вы не сделаете ложку лучше, чем она есть.

Умберто Эко
«Не надейтесь избавиться от книг», 2009

А ещё вот что любопытно. Мы живём в светском обществе, и атеистов в нём всяко больше, чем верующих. Но попробовал бы кто заняться «резьбой по иконам» – его моментально подвергли бы жесточайшему остракизму. На каком-то глубинном, доречевом уровне большинство из нас имеют представления об универсальных запретах, общекультурных табу. Однако при этом книга как икона культуры легко подвергается всяческим посягательствам – хоть под предлогом утилизации, хоть под видом творческого переосмысления. И та же «книжная скульптура» легко используется в рекламе… самих книг. Очередной парадокс современности.

Про сакральность книги можно говорить ещё и как про сакральность человеческого тела: оно неприкосновенно, и никто не вправе нарушать его цельность. Чтобы стать вандалом, достаточно уничтожить всего одну книгу – точно так же достаточно посягнуть на одну жизнь, чтобы сделаться преступником. Книга не нуждается ни в каких преобразованиях и трансформациях – как человек не нуждается в третьей ноге.

К самой книге, как выражению мысли и души её автора, должно относиться как к одушевлённому, как к живому существу, и тем более, если автор умер. В случае смерти автора, на книги должно смотреть как на останки, от сохранения коих как бы зависит самоё возвращение к жизни автора.

Николай Фёдоров
«Философия общего дела», 1906

Изрезанные книги чем-то очень напоминают «пластиноиды» – скульптуры из расчленённых мумий, скандальное изобретение немецкого анатома Гюнтера вон Хагенса. Почему? Да потому что человек есть нечто большее, чем просто сумма органов и тканей. Книга тоже что-то большее, нежели кипа бумаги с печатными знаками. В ней авторская мысль, труд издателей и полиграфистов, культурная традиция, память человечества.


Н. Рерих «Голубиная книга» (1922) Картина на сюжет русского духовного стиха о Голубиной книге – то есть хранящей сокровенные знания


Вспомним эпизод из «Братьев Карамазовых»: Смердяков, вешаясь, показывает иконе кукиш, тем самым признавая Бога, но отрицая его власть над собой.

В современности вместо актов творения – креативные акции. Но сегодняшние креативщики не герои Достоевского, их деятельность не иконотворчество, а иконоборчество – ниспровержение авторитета Книги.

Код под крышечкой

Эксперименты с книгами – это ещё и символические жесты, которые демонстрируют идеологическую власть и технологическую мощь актуального искусства, указывают на его репрессивный характер. Дизайн становится инструментом социального влияния, способом подчинения культурных форм, сферой перераспределения статусов и ценностей. Деконструируется не только внешний облик Книги, но и её символический статус – как вместилища знания и хранилища культуры.

Здесь уже не только постмодернистская «смерть автора», но «исчезновение» самого предмета – его замещение некоей «отсутствующей структурой», ибо книгу нынче можно превратить во что угодно.

Превратить в шутку и всерьёз, «взаправду» и «понарошку». Впрочем, как и человеческое тело. Вот австралийский художник Стеларк прирастил к своей руке третье ухо, а ещё раньше тысячи людей заключили с тем же профессором Хагенсом договор о превращении их после смерти в «пластиноидов». И разве это не пост-одичание?

Бук-карвинг и подобные творческие практики – наглядное и убедительное доказательство того, что современному художнику доступны любые инструменты, процедуры, операции: материальные и духовные, реальные и виртуальные, ретроспективные и интроспективные. В актуальном искусстве действуют те же рекламные принципы, что в сфере потребления товаров и услуг: «Введи пароль и получи код доступа в систему»; «Найди код под крышечкой бутылки и отправь CMC на номер такой-то».

На смену знаковой упорядоченности пришли семиотический хаос (утрата гармонии), семиотический разрыв (отделение знаков от их значений), семиотическая спекуляция (предъявление мнимого как истинного). Смыслы уже не извлекаются естественным путём, а искусственно производятся. Нынче арт-объектом и произведением искусства можно назвать фактически что угодно. Появился и соответствующий неологизм meaning-makers – англ. букв, «производители, изготовители смыслов».


М. Эшер «Порядок и хаос» (1950)


Какие же смыслы создаются и транслируются бук-карвингом? Творческие мотивы мастеров можно условно разделить на прагматические, эстетические, идеологические, концептуальные, конспирологические.

Прагматическая мотивация инициирует сугубо утилитарный подход к использованию книг. Якобы с перепроизводством печатной продукции и распространением букридеров значимым сделался только текст, а книга как его носитель превратилась в бесполезный предмет, кипу бумаги с типографскими значками, ненужный хлам и «пылесборник». А раз так – значит, её вполне можно употребить как сырьё или материал для творчества. Аналогичный, только более возвышенный мотив – манипулирование книгами как способ популяризации чтения. Яркий пример – масштабная кампания «Чтение через Америку» (2011): на пороге Нью-Йоркской общественной библиотеки выстроилась восьмиметровая скульптура в виде слова «Read» (призыв «Читай!») из 25 тысяч книг известного детского автора Доктора Сьюза.

Эстетическая мотивация относит эксперименты с книгой к визионерским практикам: «иновидение» обыденной вещи, «материальное воплощение» литературных сюжетов, «оживление» художественных образов и т. п. Так, Сью Блэквелл полагает, что истории обретают физическую форму посредством вырезания персонажей из книжных страниц и переплётов. А упомянутый книжный тоннель Матея Креня представлен на музейном сайте как «узкое внутреннее пространство, умноженное и осложнённое зеркалами», что «вызывает ощущение величественного террора». Производство смыслов – нынче дело нехитрое. Главное, побольше умных и красивых слов.

Идеологическая мотивация заявляет вивисекцию книг как некий социальный жест. Скажем, упомянутый горный пейзаж из Британской энциклопедии описан в прессе как «реакция художника на известие о том, что после 244 лет издание больше не будет выпускаться», и как демонстрация того, что «люди перестали видеть в литературе источник знаний и обращаются с книгами уже не так бережно, как две сотни лет назад». Да уж, точно…

Дизайнер Люси Норман представляет свои люстры из книг как акты «спасения от жалкой участи быть выброшенными». А художница Кайли Стиллман мыслит вырезание орнаментов на книжных корешках как «возвращение книг природе». Такое вот радение о судьбах словесности.

Персонаж романа Элиаса Канетти «Ослепление» сооружает у двери в свою квартиру цитадель из книг, поджигает и сгорает вместе с ними. В романе Карлоса Марии Домингеса «Бумажный дом» сумасшедший библиоман строит настоящий дом из книг, соединяя их с арматурой и замуровывая в стены. Постепенно разрушаясь после смерти владельца, здание являет собой поистине ужасающее зрелище. Но это и понятно – странно другое: почему в литературе подобные сюжеты вызывают отторжение, а в жизни бывают столь привлекательны?

Обломки покосившихся, кривых и шершавых стен, на которых между кусками цемента, мелкими ракушками, тёмными лишайниками, выжженными солнцем и снова смоченными дождём, я разглядел слипшиеся и отвердевшие, как хрящи у рыбы, страницы с расплывшимися, нечитаемыми буквами, корешок энциклопедии, разбухшую белую пену книги в бумажном переплёте с волнистыми бесформенными краями. ‹…› Каждый том торчал из дюны, как зловещий труп. Бумага и слова, пересохшие чернила, переплёты, прогрызенные насекомыми, прорывшими между страницами и главами сотни тонких, замысловатых туннелей.

Карлос Мария Аомингес
«Бумажный дом», 2002

Возможно, ответ содержится в концептуальной мотивировке арт-экспериментов с Книгой, которая придаёт им статус стройных художественных теорий. Например, «книжный хирург» Брайан Деттмер заявляет: «В своей работе я выношу содержание книги наружу, таким образом, книга не умирает, но наоборот – начинает говорить вслух» – и сравнивает свой творческий процесс с аутопсией, посмертным вскрытием и исследованием тела.

Творение Томаса Энгартнера «Meaning Minus Truth Conditions» – пол из книг и книжное гнездо – символизирует процесс формирования личности читателя и жизненный фундамент, созданный всем прочитанным. Покетбуки, превращаемые Терри Бордером в скульптурные подобия главных героев произведений, воплощают идею «беспомощности» книги и необходимости придания ей «дополнительного функционала». Франческа Лав вырезает фрагменты книжных страниц, выражая таким образом «стремление избавиться от всей ненужной информации, которую навязывают в обществе каждый день».


А. Корцер-Робинсон «Анатомия Грея»


Книжный скульптор Джонатан Коллан полагает, что «большинство предметов не кажутся настоящими до тех пор, пока он не разберётся, что же у них внутри». Дизайнер Райан Новлайн создал вечернее платье из десятков иллюстраций детской книжной серии «Golden Book», соединённых позолоченной металлической нитью. Как сообщается в релизе, «любимые американцами сказки приобрели вторую жизнь в складках красивой одежды». Маргарет Вили назвала связанную ею тунику из разрезанных на полоски страниц «Нового Завета» соединением традиционно женского занятия с идеей доминирования мужчин в христианской религии…

Подобные декларации звучат как минимум красиво, а для многих и убедительно. По крайней мере, желающих возражать или хотя бы спорить особо не находится. Однако, пожалуй, самое неуязвимое обоснование книжного апциклинга – конспирологическое: творческие опыты с книгами относят к эзотерике и определяют как ключ к познанию их сокровенной сущности. Например, Джорджия Рассел провозглашает «вторую жизнь» и «новый смысл» книг; утверждает, что бук-карвинг позволяет познавать их секретное существование и тайный язык. Александер Корцер-Робинсон уверяет, будто диплом психолога помогает ему решать «внутренние проблемы» изданий и что разъятие книг – это реконструкция процессов подсознания. По мнению создателя книжной бижутерии Джереми Мэя, страницы книг заключают большой информационный массив и эмоциональный потенциал, что «переносится» на его украшения.

Что же получается? Современный художник при желании всегда найдет «код под крышечкой», даже если его там нет, либо на худой конец изобретёт собственный код и заботливо поместит под крышечку актуального искусства.

Отслоение амальгамы

Когда эксперименты описаны и объяснения экспериментаторов выслушаны, возникает следующий вопрос: почему же то, что раньше расценивалось как вандализм, ныне становится легитимной творческой практикой? Перепроизводство полиграфической продукции, развитие информационных технологий, виртуализация культуры, увеличение числа текстовых носителей и расширение их функционала – всё это уничтожило образ Книги как сверхвещи и суперценности, дискредитировало представления о её уникальности и незаменимости. Утрачивается и значимость отдельно взятой, конкретной книги, потому что в ридере и других электронных устройствах для чтения все тексты выглядят одинаково. Букридер воплощает образ единой универсальной «книги книг», «мировой библиотеки», поскольку в него можно закачать множество самых разных текстов.

Книги не перестали быть зеркалами эпохи, но у этих зеркал началось отслоение амальгамы. Архетип Книги деформируется, мутирует, дробится на множество производных объектов. Вторичные книгоподобные сущности заполняют и заполняют культурное пространство. Похоже на размножение раковых клеток, болезненные новообразования в культуре – онкологос.

Теряя индивидуальность и заменяясь виртуальными квазианалогами, книга становится основой для создания других предметов. И это вполне закономерно. Логика дизайнеров исходит из реально сложившихся социокультурных обстоятельств. Пост-одичание – это победа технологии над онтологией. Современности не важны никакие первоосновы – значимы лишь новые культурные формы.

Оплот классического искусства – традиции, опора постиндустриального искусства – тенденции. Следование веяниям времени, социальным заказам, изменчивым модным образцам. Установка на совершенствование индивидуального мастерства сменяется установкой на изобретение всё новых и новых техник. Книга сама по себе уже как бы «несовременна», «скучна», «неинтересна». Только чтения уже вроде недостаточно – хочется резать, рвать, разрисовывать. И тех, кого прежде презрительно называли библиоферами и библиокластами, нынче стали почётно именовать бук-карверами.


Библиофер (лат. versus – против) – человек, использующий книги не по назначению.

Библиокласт (греч. klastein – ругать) – человек, одержимый стремлением портить или уничтожать книги.


При этом едва ли не более, чем конечный результат, оказывается значим сам процесс. А ещё – представление об этом процессе его участников (художников, дизайнеров, инженеров) и фиксаторов (журналистов, искусствоведов, арт-критиков). Арт-объектом становится и альтербук (видоизменённая книга), и бук-карвинг (процедура её создания). «Общество традиций» ценило апогей творческой деятельности, итоговую завершённость культурных форм. В «обществе тенденций» становятся самоценны прелюдия творчества и отдельные его процедуры.

Именно поэтому мастера букарта всячески акцентируют сложность, трудоёмкость, энергозатратность своей работы, а зрители восхищаются прежде всего изощрённостью форм, кропотливой проработкой деталей, нередко даже виртуозностью исполнения. Постэстетика тесно связана с технологией. Состаривание (дистресс), тиснение (эмбоссинг), бумагокручение (квиллинг), резьба по бумаге (карвинг) – весь этот терминологический жонгляж напоминает набор программных приложений для ПК.

Технологии бук-карвинга – «культурный софт» для репродуцирования и переработки традиционных предметов. Здесь глубина замещается сложностью, замысел подменяется замысловатостью. И в этом заключается парадоксальная архаичность новейших арт-объектов: своей монументальностью они живо напоминают египетские пирамиды и другие масштабные сооружения Древнего мира, но начисто лишены сакральности. Вообразите общественные уборные в виде храмовых комплексов: странно и нелепо.

«Обществу тенденций», в отличие от «общества традиций», чужды стратегии архивации – оно способно лишь к бесконечным трансформациям вещей. Зачем просто хранить, когда интереснее бесконечно переделывать? Всё дальше от первообразов и эталонов. Грань между вандализмом и творчеством истончается, размывается, стирается. Творческий оксюморон – создание путём уничтожения. Но кого волнует мораль, когда так много способов и соблазнов для самовыражения? В арт-проектах по «преобразованию» книг участвуют уже не только дизайнеры, но и многочисленные волонтёры, городские библиотеки и даже Армия спасения.

Шахты истощаются; города разрушаются; царства исчезают с лица земли, и человек рыдает от бессильного гнева, зная, что тело его не вечно… Но вот маленькое тело мысли, которое лежит передо мною в виде книги, существует тысячи лет; и с тех пор как изобретено книгопечатание, ничто на свете, кроме разве всемирного стихийного бедствия, не может его уничтожить.

Чарлз Лэм
«Мои книги», 1823

Считать «ожившей» книгу, подвергнутую бук-карвингу, всё равно что считать мумию воскрешённым человеком или чучело – ожившим животным. Бук-карверы не чудотворцы и не волшебники, а скорее бальзамировщики и таксидермисты.

И дело вовсе не в том, что портят или уничтожают какие-то конкретные (старинные, редкие, дорогие) книги. И не в том, сколько именно книг идёт на творческую переработку. Тревожно, что сама эта практика получает общественное признание, становится легитимной.

Стоит взглянуть ещё глубже – и обнаруживается другой важный момент: в сочетании с объектами живой природы (деревьями, травой, цветами) книга смотрится ещё более неживой, возможно даже «совсем мёртвой». В естественной среде (лес, луг, берег реки) книги выглядят как забытая макулатура, куча гниющей бумаги. Тонны томов, перепачканных землёй, покоробившихся от влаги, громоздятся под открытым небом – ах, как это концептуально! Кам бэк ту нейча! Вдохновенные творцы глубокомысленно наблюдают, как чужой интеллектуальный труд превращается в гумус и как их собственные творения прорастают мхом, покрываются грибами, тратятся насекомыми, разбухают от дождя и снега. Как в романе «Бумажный дом».

За громким лозунгом «Дадим книгам вторую жизнь!» слышен недовольный ропот Культуры. И в большинстве концепций «переосмысления» книг скрыто самооправдание авторов. Мол, «не подумайте ничего плохого, я не просто так испортил книгу, а…» – дальше следуют разъяснения и аргументы. Между строк угадывается подспудный комплекс вины перед Книгой.

То же внутреннее, подспудное ощущение неправильности – и на уровне бытового сознания, в стереотипах нашего поведения. Вы бы купили своему ребёнку конструктор с «детальками» из настоящих книг? Или, может, пусть малыши рвут и кромсают книжки, упражняясь в развитии мелкой моторики?

Развитие и оттачивание разнообразных творческих техник, связанных с переосмыслением образа Книги и её преобразованием в другие предметы, – знаковое для сегодняшней культуры и значимое для понимания современности. Несмотря на утрату сакральности, книга остаётся культовой вещью и по-прежнему будоражит творческие умы, является притягательным эстетическим объектом. Обретая статус модных креативных практик, механические манипуляции с книгами создают убедительную иллюзию того, что современное общество по-прежнему читающее и литературоцентричное. Человечество не может (пока) выбросить книги, но пытается как-то «приспособить» их к утилитарным нуждам, насущным потребностям. При этом оно то беззаботно ликует, то хитро подмигивает, то раздувается от самодовольства, но в каждом случае – как-то оправдываясь и стыдливо опуская взгляд пред зеркалом Культуры.

Глава 5. Смотреть нельзя читать. Литератора как зрелище

– Ого! да в какие вы тонкости заходите, да вы, батюшка, не просто каллиграф, вы артист, а?

Ф. М. Достоевский «Идиот»


…Пусть эта книга, чёрт бы её побрал, предстанет перед публикой в возможно более наглядном ракурсе. В таком, чтоб содержание дошло до каждой домохозяйки.

Умберто Эко «Нулевой номер»

Литература, как известно, предмет умо-зрительный. Именно так – через дефис. Идеи, мысли, образы в виде букв, слов, фраз. На бумаге, экране и… сейчас уже где угодно. Визуализация культурных форм – яркая примета современности. Картинки становятся всё важнее, убедительнее, а зачастую и понятнее слов. Речь «овнешняется» и «схватывается» в материальных формах. Прежде библиоскопия – разглядывание вместо чтения – была маргинальной и по большей части осуждаемой практикой, нынче она стала доминирующей стратегией и утратила негативную оценку.

В этой главе разговор пойдёт о книгах, ставших «картинками»: нарисованных, сфотографированных, снятых на видеокамеру, перенесённых на стены и… Но обо всём по порядку. Главное – попытаться понять: способствует ли это повышению культурного статуса литературы и популяризации чтения?


Механизм для наглядной демонстрации движений глазных мышц (из трактата Г. Гельмгольца по оптической физиологии)


Книжки-аватарки

Самый простой современный способ «освоить» книгу, не читая её, – фотографирование. На пике моды букшелфи (англ. bookshelfie = book – книга + shelf – полка) – снимки книжных полок. Такие изображения служат заставками для мобильных телефонов, становится «обоями» для экранов ПК, размещаются в соцсетях как аватары (юзерпики).

Есть также специально организуемые и даже «именные» фотопроекты. Например, накануне юбилея Захара Прилепина был объявлен конкурс фотографии «Я читаю Захара Прилепина»: сделать оригинальный снимок книги или цитаты писателя и разместить на конкурсной интернет-странице.

Наконец, в 2015 году стартовала масштабная акция «Что я прочту в следующий раз» Европейской международной федерации книготорговцев (EIBF). Надо сфотографироваться с какой-нибудь книгой и выложить снимок в соцсети с хэштегом #mynextread и краткими комментариями прочитанного. По замыслу организаторов, акция должна «содействовать доступу, выбору и устойчивости спроса в рамках мировой книжной торговли». Что ж, серьёзный замах.

Появляются также всё новые и новые дизайнерские концепции, даже целые «философские учения» правильной организации книжных полок. Тома советуют подбирать по цвету корешков или сочетаемости материалов обложек, ставить наклонно или раскрывать на определённых страницах, выстраивать лесенкой или выкладывать в виде геометрических фигур. И просто приклеивать к стенам – для эффекта парения в воздухе. Тематические сайты и профильные издания дают массу ценных рекомендаций. Например, на сайте «Музей дизайна» читаем следующее.

Горизонтальная укладка книг создаёт современный вид и добавляет разнообразие.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12