Роберт Уилсон.

Хронолиты



скачать книгу бесплатно

Глава третья

К февралю 2022 года Дженис и Кейтлин переехали в приятный загородный кооперативный дом, далеко от работы Дженис, зато близко к хорошим школам. Документы о разводе, которые мы подписали в декабре, включали пункт о совместном опекунстве, и я мог проводить с Кейтлин примерно одну неделю в месяц.

Дженис проявила благоразумие в этом вопросе и, начиная с осени, я часто виделся с дочкой. В эту субботу по графику я тоже должен был забрать Кейт. Но день, проведенный с дочерью по решению суда, это не просто день, когда мы вместе. Это что-то совсем другое. Странный, неловкий, не самый приятный день.

Я предстал перед Дженис солнечным, но зверски холодным субботним утром, ровно в 8:45. Она пригласила меня в дом и сказала, что Кейт пошла к своему другу смотреть мультфильмы, пока не дождется моего прихода.

В кооперативной квартире приятно пахло новым ковровым покрытием и недавним завтраком. Дженис, одетая, как всегда по выходным, в блузку и джинсы, налила мне чашку кофе. Мне показалось, что мы как-то сблизились. Что нам, пожалуй, даже приятно было бы видеться, если бы не вся тяжесть боли и упреков, которая давила на нас, когда мы встречались. Не говоря уже о нашей израненной любви, разбитых надеждах и невысказанной печали.

Дженис присела, нас разделял журнальный стол. Якобы случайно она оставила на столешнице парочку своих антикварных вещиц. Она коллекционировала бумажные журналы прошлого века – «Тайм», «Лайф» и тому подобные. В своих жестких пластиковых суперобложках они выглядели, как реклама утраченной эпохи, корешки билетов на «Титаник».

– Ты продолжаешь работать на «Кэмпион-Миллер»? – спросила она.

– У меня контракт еще на шесть месяцев.

И бонус за продление договора. Такими темпами мой чистый доход в один прекрасный день может вырасти с начального уровня до отметки «Младший сотрудник». Большую часть своего бонуса я потратил на широкоэкранную развлекательную панель, чтобы вместе с Кейт смотреть кино. До Рождества я пользовался большим ноутом как для развлечений, так и для работы.

– Что ж, перспективы радуют.

– Так и должно быть, – я отхлебнул из чашки, которую она мне подала. – Кофе, кстати, паршивый.

– Да?..

– Ты всегда варила ужасный кофе.

Дженис улыбнулась:

– И только теперь ты решился сказать мне об этом?

– Мм-хм.

– И ты столько лет ненавидел мой кофе?

– Я не говорил, что ненавидел. Я сказал, что ты его ужасно варила.

– Но ты никогда не отказывался от чашечки.

– Нет. Никогда не отказывался.

Кейтлин вернулась от соседей – влетела через переднюю дверь в хлюпающих резиновых сапогах и стеганой зимней куртке. Стекла ее очков сразу запотели. Очки – это что-то новенькое. У Кейтлин была легкая близорукость, но в таком возрасте еще не делают корректирующих операций. Она сняла линзы и посмотрела на меня, как совенок.

Обычно при встрече Кейт улыбалась мне во весь рот. И сейчас она тоже улыбнулась.

И это была не дежурная улыбка.

Дженис спросила:

– Милая, ну что, ты посмотрела мультики?

– Нет, – Кейт не сводила с меня глаз. – Мистер Леви хотел смотреть новости.

Мне не пришло в голову поинтересоваться, почему сосед так настаивал на просмотре новостей.

Но если бы я тогда спросил об этом, то не провел бы этот день с Кейтлин.

– Хорошего дня, – сказала Дженис. – Тебе нужно в туалет на дорожку?

Кейтлин возмутила такая бестактность:

– Нет!

– Тогда ладно, – Дженис выпрямилась и посмотрела на меня. – До восьми часов, Скотт.

– До восьми, – пообещал я.


Мы тряслись в моем подержанном авто, аккуратно маневрируя в плотном субботнем потоке. Я обещал свозить Кейтлин в торгово-развлекательный центр, и ее уже захлестнула волна энтузиазма и нетерпеливого ожидания. Всю долгую дорогу она то тараторила без умолку, то утыкалась в обивку кресла с несчастным – «мы-еще-не-приехали?» – выражением лица.

Когда она умолкала, я обращался к своей совести – осторожно, словно брал в руки с виду спокойную, но ядовитую змею. Смотрел на себя глазами Дженис и видел (снова и снова) мужчину, который увез жену и дочь в страну третьего мира; который довел их почти до нищеты; который заставил их погрузиться в пляжную культуру экспатриантов, несомненно, колоритную и увлекательную, но в то же время наркоманскую, опасную и безнадежно пустую.

Такое поведение можно назвать, мягко говоря, «беспечным». Есть и другие синонимы – «эгоистичное» и «безответственное».

Изменился ли я? Ну, возможно. Но я до сих пор был должен Хитчу Пэйли несколько тысяч долларов (хотя уже полгода у меня не было от него новостей, и я лелеял надежду, что никогда о нем больше не услышу) – а жизнь, в которой есть такие аксессуары, как Хитч Пэйли, по определению нестабильна.

Так или иначе, но рядом со мной была Кейтлин, невредимая, то и дело подпрыгивающая в кресле, как обезьянка капуцин на привязи. Когда-то я научил ее завязывать шнурки. Одной безоблачной ночью в Чумпхоне показал ей Южный Крест. Я был ее отцом, и она охотно терпела мое присутствие.

Три часа мы провели в торговом центре, ровно столько, чтобы она вымоталась. С некоторой опаской она восхищенно смотрела на загримированных клоунов в легко меняющих форму костюмах разных персонажей. Она проглотила кучу всякой еды в кафешках, просмотрела два получасовых сеанса «Приключений с погружением», и по дороге домой заснула в кресле автомобиля.

Дома я включил свет и разогнал зимние сумерки. На ужин разогрел замороженную курицу и стручковую фасоль – еду работяг, но она так приятно пахнет в тесной кухоньке; пока ели, мы посмотрели загруженные фильмы. Кейтлин почти не разговаривала, нам было уютно.

Когда она поворачивала голову вправо, я видел ее глухое ушко сквозь пряди золотистых волос. Внешне оно не сильно пострадало, только сморщилось в том месте, где бактерии разъели плоть, и розовело шрамами.

В другом ухе она носила слуховой аппарат, словно крошечную полированную ракушку.

После ужина я помыл посуду, потом упросил Кейтлин подождать с мультиками и переключил на выпуск новостей.

Передавали новости из Бангкока.

– То же самое, – кисло сказала Кейтлин, выйдя из ванной, – хотел смотреть и мистер Леви.

Как вы уже догадались, это было первое разрушение города Хронолитами – по сути, первое предупреждение, что в Юго-Восточной Азии происходит нечто посерьезнее анекдотов из «Непонятнее самой науки».

Я сел рядом с Кейтлин, а она свернулась у меня под боком, пока я смотрел новости.

Кейт тут же заскучала. Дети в ее возрасте не видят картины целиком, для них одна запись события похожа на все остальные. И любопытство их жестоко. На нее произвели впечатление, даже ошарашили, снятые с вертолета кадры жилых кварталов вдоль реки – разрушенных и покрытых льдом, таявшим на солнце. Но таких кадров было немного, и новостные каналы гоняли их по кругу, сопровождая туманными оценками потерь и пустопорожними «интерпретациями». Пока комментаторы не желали признавать реальность, нагнетая страх и растерянность, она только хмурилась, а потом закрыла глаза, и вскоре ее спокойное дыхание перешло в тихое сопение.

«Мы были там, Кейт, мы с тобой там были», – думал я.

Разрушенный Бангкок с воздуха казался какой-то опечаткой на дорожной карте. Я узнал изгиб Чаупхраи[7]7
  Река на полуострове Индокитай, протекает через столицу Таиланда.


[Закрыть]
и разрушенный Раттанакосин[8]8
  Искусственный остров, образованный рекой Чаупхрая и несколькими каналами, вырытыми еще в 1782 году по приказу короля Рамы I. С тайского это слово переводится как «высшая драгоценность», здесь расположен исторический центр Бангкока.


[Закрыть]
, старый Королевский город, где Клонг Лод[9]9
  Один из каналов в Бангкоке.


[Закрыть]
питал широкую реку. Пятно зелени могло быть парком Люмпини. Но на месте сети дорог зиял необъятный пустырь, заваленный кирпичом и арматурой, жестью, картоном и вздыбившимся от мороза асфальтом, покрытый сверкающим льдом и окутанный туманом. Ледяной панцирь не помешал возгоранию разрушенного газопровода, островки пламени маячили среди ледяных обломков. «Очень много людей погибло», – старательно подчеркивали комментаторы. Мешковатые предметы, усеивавшие улицы, почти наверняка были человеческими телами.

Единственное нетронутое сооружение, не считая далеких окраин, возвышалось в эпицентре катастрофы: это был сам Хронолит.

Он отличался от Хронолита из Чумпхона – был выше, величественнее, с более замысловатыми элементами, изящнее вылепленный. Но я сразу узнал полупрозрачное синее вещество, проглядывавшее сквозь изморозь, эту инертную, ни на что не похожую поверхность.

Памятник «прибыл» (со взрывом), как только в Бангкоке стемнело. Эти кадры были сделаны недавно, несколько свидетельств ночного хаоса и самые свежие, снятые утром. Со временем новостные каналы передавали все больше видов с воздуха. Можно было наблюдать новый Хронолит словно на смонтированном видео: вот он сбросил покров конденсата и замерзшей влаги, а затем преобразился из того, чем казался – чудовищно огромного, неуклюже громоздкого белого столпа, – в то, чем был на самом деле: стилизованную фигуру человека.

Больше всего она напоминала государственные памятники сталинской России. Или, может быть, Колосса Родосского, расставившего ноги по обе стороны гавани. Подобные конструкции пугают не своими жуткими размерами, а своей безжизненной стилизацией. Это было не изображение, а какая-то схема человека, даже в лице исхитрились передать некое типовое евроазиатское совершенство, невозможное в реальном мире. Корка льда облепляла глазные впадины и расселины ноздрей. Несмотря на очевидную мужественность фигуры, она могла быть кем угодно. Как минимум тем, чья бесконечная уверенность в себе сочетается с абсолютной властью.

Куаном, я полагаю. Каким он хотел бы предстать перед нами.

Его тело перетекало в фундамент Хронолита. Основание памятника, должно быть, с четверть мили в диаметре, стояло посреди Чаупхраи, и там, где оно вошло в воду, образовалась корка льда. Крошащиеся на солнце и уплывающие вниз по течению тропические небольшие айсберги тыкались в полузатонувшие корпуса туристических катеров.

Дженис позвонила в десять, интересуясь, чем это мы с Кейт занимаемся. Я взглянул на часы и, стиснув зубы, извинился. Я рассказал, как мы провели день, и объяснил, что отвлекся на Хронолит в Бангкоке.

– А, эта штука, – ответила она, как будто для нее это была совсем не новость. А, может, для Дженис так оно и было: Хронолиты уже превратились для нее в обобщенный символ угрозы, внушающий ужас, но далекий. Мне показалось, она недовольна, что я поднял эту тему.

– Могу привезти Кейтлин сегодня, – сказал я, – или оставить ее до утра, если тебе так удобно. Она заснула на диване.

– Дай ей подушку и одеяло, – велела Дженис, словно мне самому такая мысль в голову прийти не могла.

Я сделал кое-что получше: отнес Кейтлин в кровать, а на диване лег сам. И засиделся почти до рассвета перед телевизором, приглушив звук. Комментариев было не разобрать, но оно, пожалуй, и к лучшему. Осталась только картинка, которая становилась все труднее для понимания по мере того, как съемочные группы углублялись в каменные руины. К утру огромную голову Куана окружили облака, и дождь начал поливать горящий город.


Тем же летом (летом, когда Кейтлин научилась кататься на велосипеде, который я подарил ей на день рождения), третий Хронолит разорвал живое сердце Пхеньяна, и Азиатский кризис разыгрался не на шутку.

Глава четвертая

Прошло время.

Должен ли я извиниться за эти пропуски – год здесь, год там? В конце концов, история не линейна. Он бежит по мелководью, сужается, заболачивается, замедляется на плотинах. (А еще эти коварные подводные течения и скрытые водовороты.) И даже мемуары – это своего рода история.

Но полагаю, все зависит от того, для кого я пишу, а это и мне самому еще неясно. К кому я обращаюсь? К своему поколению, многие из которого уже умерли или умирают сейчас? К ближайшим потомкам, которые не переживали этих событий, но могли прочесть о них в школьных учебниках? Или к каким-то далеким поколениям мужчин и женщин, которые могут, дай Бог, чтобы этого не случилось, несколько подзабыть то, что произошло в этом веке?

Другими словами, что именно я должен объяснять и насколько подробно?

Об этом можно долго спорить. На самом деле здесь только двое.

Я. И вы. Кем бы вы ни были.


Почти пять лет прошло с того дня, когда мы с Кейтлин ходили в торговый центр, до того момента, когда Арни Кандерсон вызвал меня к себе в кабинет – что, возможно, стало еще одним важным поворотным пунктом моей жизни, если вы верите в линейность причинно-следственных связей и почтительность будущего к прошлому. Но доминирующий стиль того времени: вообрази это, если не можешь вспомнить.

Пять жарких летних сезонов, когда в новостях (между событиями, связанными с Куаном) главенствовала тема истощения водоносного горизонта Огаллала. Нью-Мексико и Техас практически утратили возможность орошать свои сухие поля. Огаллала – основной массив подземных вод, огромный, как озеро Гурон, реликт последнего ледникового периода, по-прежнему незаменимый для сельского хозяйства Небраски, части Вайоминга и Колорадо, Канзаса и Оклахомы, воду из которого продолжали безжалостно выкачивать насосы. Новости наполнились повторяющимися тревожными кадрами массового исхода фермеров: семьи в раздолбанных грузовиках, заполонившие автобаны, их угрюмые дети в кабинах, уткнувшиеся в игровые приставки, с наушниками в ушах и масками на лицах. Мужчины и женщины, стоящие в очереди за работой в Лос-Анджелесе или Детройте, – обратная сторона нашей цветущей экономики. Ведь у большинства из нас работа была, и мы могли позволить себе такую роскошь как жалость.

Пять зим. Зимы в те годы были сухими и холодными. Те, кто был при деньгах, первое время носили адаптирующуюся к изменениям температуры одежду и, покидая фешенебельные торговые кварталы, выглядели как инопланетные захватчики в полиэстеровых спортивных костюмах и респираторах, пока остальные семенили по улицам в раздутых ветровках или жались ближе к крытым переходам между зданиями. Домашние роботы (автоматические пылесосы, газонокосилки – достаточно умные, чтобы не калечить местных ребятишек) стали обычным делом; выгульщик собак, разработанный фирмой «Сони», был отозван с рынка после нашумевшего ДТП с участием неисправного светофора и бандажа для ши-тцу. В те годы даже старики перестали называть свои развлекательные панели «телевизорами». Люкс Эбен объявила о своем уходе со сцены. Дважды. Клетус Кинг обошел действующего президента Мэрилин Лихи, открыв республиканцам дорогу в Белый дом, хотя демократы продолжали контролировать Конгресс.

Популярные фразы тех дней, теперь совсем позабытые: «Отдайте мне мое», «Жестко, но приятно!», «Как свет в ящике».

Имена и места, которые казались нам важными: Доктор Дэн Лессер, Уилингское здание суда, Беккет и Гольдштейн, Кваме Финто.

События: вторая волна высадок на Луну; пандемия в Заире; европейский валютный кризис и штурм Гааги.

И, конечно, Куан, словно нарастающий бой барабанов.

Пхеньян, следом Хошимин и, в конце концов, Макао, Саппоро, равнина Канто, Ичан…

И вся первоначальная одержимость и восхищение Куаном: десять тысяч веб-сайтов с их эксцентричными и противоречивыми теориями, бесконечное бурление обезумивших газет, симпозиумы и доклады комиссий, экспертные оценки и запросы Конгресса. Молодой человек из Лос-Анджелеса, официально сменивший имя на «Куан», и его подражатели.

Куан, кем бы или чем бы он ни был, уже стал виновником гибели сотен тысяч людей, а возможно, и больше. По этой причине к его имени относились с максимальной серьезностью в высших кругах. По той же причине он стал популярным персонажем у комиков и дизайнеров футболок. Надпись «Куанист» запрещали в некоторых школах, пока не вмешался Союз защиты гражданских свобод. Поскольку Куан символизировал лишь разрушение и завоевание, он стал скрижалью, на которой недовольные выцарапывали свои манифесты. В Северной Америке ко всему этому относились абсолютно несерьезно. В любом другом месте сейсмический гул звучал бы куда более зловеще.

Я внимательно следил за происходящим.

В течение двух лет я работал в научно-исследовательском подразделении «Кэмпион-Миллер» за пределами Сент-Пола и писал патчи для саморазвивающейся программы коммерческого взаимодействия. Потом меня перевели в центральный офис, где я присоединился к команде, делавшей ту же самую работу на гораздо более безопасном материале – собственном закрытом исходном коде Кэмпион-Миллер, живом сердце нашей основной продукции. Обычно я ездил в офис на машине, но в особенно холодные зимние дни перебирался в новую надземку, в эту алюминиевую полость, в которой жители пригородов перегревались и потели, а в воздухе смешивались запахи тел и лосьона после бритья. Город бледным силуэтом проступал на запотевших окнах.

(В одну из таких поездок я заметил молодую женщину, сидевшую в машине, на ней была бейсболка с надписью „ДВАДЦАТЬ И ТРИ“ – двадцать лет и три месяца, символический промежуток между появлением Хронолита и предрекаемой им победой. Женщина читала потрепанный том «Непонятнее самой науки», изданный лет шестьдесят назад. Мне захотелось подойти и спросить, что заставило ее вооружиться этим тотемом, этим отголоском моего собственного прошлого, но не позволила застенчивость. Да и как сформулировать такой вопрос? Больше я ее никогда не видел.)

Иногда у меня случались романы. Больше года я встречался с девушкой из отдела контроля качества – Аннали Кинкейд, которая любила бирюзовый цвет и Новую драму и испытывала живой интерес к текущим событиям. Она таскала меня по лекциям и чтениям, которые я иначе проигнорировал бы. В конце концов, мы расстались, потому что у нее были серьезные и сложные политические убеждения, а у меня их не было; я оставался Куанонаблюдателем, иначе говоря, политическим агностиком.

Но по крайней мере однажды мне удалось произвести на нее впечатление. Она воспользовалась аккредитациями, полученными кем-то в «Кэмпион-Миллер», и ухитрилась провести нас на университетскую конференцию «Хронолит: научные и культурные аспекты». (На этот раз инициатива исходила от нас обоих. Ну, больше от меня. Аннали уже начала протестовать против фотографий Хронолитов, которыми я украсил свою спальню, и скачек со съемками монументов, захламивших компьютер.)

Большую часть того приятного субботнего вечера мы провели, слушая три доклада подряд, пока не настал момент, когда Аннали решила, что все эти разглагольствования слишком абстрактны на ее вкус. Однако когда мы сбегали через вестибюль, меня окликнула немолодая женщина в широких джинсах и мешковатом свитере горохового цвета, сверкнув в мою сторону огромными очками.

Ее звали Суламифь Чопра. Я знал ее по Корнеллскому университету. Карьера, связанная с исследованием Хронолитов, завела ее глубоко в дебри фундаментальной физики.

Я представил Сью Аннали.

Аннали была поражена:

– Госпожа Чопра, я знаю, кто вы. В смысле, в новостях постоянно упоминают ваше имя.

– Ну, я проделала кое-какую работу.

– Рада с вами познакомиться.

– Взаимно, – но Сью не сводила глаз с меня. – Странно встретить тебя здесь, Скотти.

– Разве?

– Неожиданно. Пожалуй, это знак. А может, и нет. Нам нужно как-нибудь наверстать упущенное.

Я был польщен. Мне очень хотелось с ней пообщаться. С некоторым пафосом я протянул ей свою визитную карточку.

– Не нужно, – сказала она. – Я смогу найти тебя, когда мне понадобится, Скотти. Не волнуйся.

– Сможете?

Но она уже скрылась в толпе.

– У тебя хорошие связи, – заметила Аннали по дороге домой.

Но это было не совсем так. (Сью не позвонила мне – как минимум в том году – и не отвечала на мои попытки связаться с ней.) Связи у меня, конечно, были, хотя и не самые лучшие, но и случайных людей в моей жизни не было. В том, что я встретил Сью Чопра, был какой-то знак, как и в той женщине из пригорода, которая ехала в автомобиле. Но смысл его оставался непонятен, у пророчеств неразборчивый язык, сигнал тонет в шуме помех.


Вызов в кабинет Арни Кандерсона никогда не обещал ничего хорошего. Он был моим начальником с момента моего появления в «Кэмпион-Миллер», и что я точно знал об Арни: хорошие новости он приносит сам. А если вызывает в свой кабинет, то готовься к худшему.

Совсем недавно я уже видел Кандерсона в гневе, когда команда, которую я возглавлял, напортачила с заявочно-сортировочно-почтовым протоколом, что едва не стоило нам контракта с национальной сетью розничной торговли. Но стоило мне войти в кабинет, как я понял: на этот раз дело куда более серьезное. Когда Арни злился, он кричал и кипятился. Сегодня, что было еще хуже, он сидел за своим рабочим столом с таинственным видом человека, которому поручена безрадостная, но необходимая обязанность. Похороны, скажем. Он старался не встречаться со мной взглядом.

Я пододвинул стул и стал ждать. У нас были неформальные отношения. Мы друг к другу на барбекю ходили.

Он сложил руки и сказал:

– Непросто это сделать. Но я вынужден сказать тебе, Скотт, что «Кэмпион-Миллер» не продлит твой договор. Мы его аннулируем. Это официальное уведомление. Знаю, что тебя не предупреждали, и, Бог свидетель, мне чертовски жаль, что это свалилось на тебя. Ты имеешь право на полное выходное пособие и щедрую компенсацию за шесть месяцев, которые ты не отработал.

Я был не так уж и удивлен, чего, видимо, ожидал Арни. Азиатский экономический кризис сильно подрезал «Кэмпион-Миллер» на внешних рынках. В прошлом году фирму приобрела транснациональная корпорация, чье руководство уволило четверть сотрудников и распродало большинство дочерних предприятий «К-М» по цене их недвижимости.

И все-таки меня это несколько ошарашило.

Уровень безработицы рос. Проблемы с водой и развал азиатской экономики многих выкинул на биржу труда. Ниже по реке, в пяти кварталах отсюда, вырос палаточный городок. Я представил там себя и ответил:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6