Уильям Дерезевиц.

Уроки Джейн Остин. Как шесть романов научили меня дружить, любить и быть счастливым



скачать книгу бесплатно

© William Deresiewicz, 2011

© Я. Кучина, перевод на русский язык, 2017

© О. Белякова, перевод на русский язык, 2017

© Livebook Publishing Ltd, оформление, 2017

* * *

Посвящается Джилл, а также памяти Карла Кребера



Глава 1. «Эмма»: проза жизни

Мне было двадцать шесть, и я был эгоистом – не редкость в этом возрасте, – но встретил женщину, изменившую всю мою жизнь. То, что она умерла за двести лет до нашей встречи, не играло ровно никакой роли. Имя ей Джейн Остин, и благодаря ее урокам я понял, что действительно имеет значение в нашем мире.

У меня перехватывает дыхание при мысли, что я вообще не собирался читать ее книги. Все получилось почти случайно и, можно сказать, против моей воли. За год до описываемых событий, решив продолжить учебу и получить кандидатскую степень, я жаждал восполнить пробелы в своем образовании – познакомиться с произведениями Чосера и Шекспира, Мелвилла и Мильтона. Но существовала определенная область английской литературы, которая вызывала у меня глубочайшее презрение и даже отвращение: дамские романы XIX века. Что может быть тоскливее длинных, тяжеловесных сочинений о повседневности, написанных высокопарным стилем тех времен?

Даже названия звучали нелепо. «Джен Эйр», «Грозовой перевал», «Мидлмарч». И венцом этого унылого, ограниченного творческого наследия считались романы Джейн Остин. Той самой, что писала глупые романтические сказки. От одной мысли о ней меня неудержимо клонило в сон.

Я рвался изучать модернизм: сложные, неоднозначные, виртуозные работы Джойса, Конрада, Фолкнера, Набокова. Они покорили меня как читателя и сильно повлияли на мое мировоззрение. Как и многим юношам, мне нравилось причислять себя к мятежникам, и революционные настроения модернизма отлично сочетались с этим образом. Я влачил дни в тумане злобного сарказма, слонялся по Бродвею в куртке точь-в-точь как у Джона Леннона и обращал к небу пламенные речи, отрицая все традиции, убеждения и религии разом. Я прятался в тени зданий, подобно пугливой крысе, и упивался чувством оторванности от мира. Если мне некуда было пойти или приходилось кого-то ждать, я садился прямо на тротуар, погружался в мир Керуака или «Уловки-22» – и плевать я хотел на все и вся. Я курил травку, слушал The Clash, насмехался над продавшимися офисными приматами. Как и все модернисты, я мечтал изменить мир, только не представлял пока, с чего начать. Но, по крайней мере, я точно знал, что не дам миру изменить себя. Я – человек из подполья Достоевского, против общества. Я – Стивен Дедалус Джойса, мятежный художник, швыряющий камни во взрослых. Я – Марлоу Конрада, уставший от жизни правдолюб, пробивающий путь сквозь паутину лжи и лицемерия.

Совершенно очевидно, что окружающим приходилось со мной нелегко.

Удивительно, что друзья вообще меня терпели. Подобно большинству молодых людей, я искренне верил, что достойными разговора темами можно считать лишь рассуждения о книгах, истории, политике и прочих возвышенных вещах. При этом я всегда был на все сто уверен в своей непогрешимой правоте. Не давая собеседникам довести мысль до конца, я оглашал свое мнение с таким видом, словно только что спустился с горы Синай. Я пер напролом, как танк, игнорируя мысли и чувства других людей. И ведь даже в голову не приходило взглянуть на мир чужими глазами.

Однажды моя лучшая подруга представила меня девушке по имени Онор[1]1
  Honour (англ.) – «честь». Здесь и далее – подстрочные примечания переводчика.


[Закрыть]
. Я уже было собрался выпалить все глупости, немедленно пришедшие на ум, – «Да, Ваша Честь», «Какая Честь встретиться с Вами», и все в таком духе. Но подруга, заметив мою дурацкую ухмылку, остановила меня прежде, чем я успел опозориться. «Билли, – сказала она медленно, с расстановкой, словно я был трудным подростком, – поверь, все это она уже слышала». Что ж, подруга знала меня куда лучше, чем я сам себя знал. А вот я не понимал ни себя, ни других.


Личная жизнь не складывалась. Я увяз в отношениях, которым следовало закончиться давным-давно. Мы сошлись прошлым летом, провели вместе целый год, но кроме секса нас ничто не связывало. Она была взбалмошной красавицей и умелой любовницей; у нее был взгляд опытной женщины и смех, говорящий о том, что ей на все наплевать. Мы выбирались из постели, шли на танцы и снова возвращались в исходную позицию.

Что же касается настоящей привязанности, вряд ли я тогда вообще был на нее способен. Я и раньше встречался с девушками, иногда даже думал, что влюблен, но все всегда заканчивалось ужасно: ссоры, обиды, взаимные упреки и слезы. На этот раз расставание прошло гладко. По крайней мере, без скандалов. Да и вообще без лишних разговоров, – мы не сказали ни слова о наших отношениях или чувствах. Вместо этого я, как обычно, разглагольствовал на общие темы, в глубине души полагая, что оказываю ей тем самым большую честь. Ведь я окончил Колумбийский университет, а она едва осилила колледж; я собирался чего-то добиться в жизни, а она прожигала время, работая официанткой (на мой взгляд, сложно было найти более бессмысленное занятие) и пытаясь понять, чем хочет заниматься в будущем. Одним словом, я ее не уважал, и представить, что она способна сказать что-то дельное, было выше моих сил.

Я прекрасно понимал, что подобные связи едва ли можно назвать настоящими отношениями, но упрямо твердил себе, что это именно то, что мне требуется: регулярный секс и никаких обязательств. Предел мечтаний любого подростка. Только я уже не был подростком. А может, думалось мне тогда (каким же я был бесчувственным чурбаном!), может, я никогда и не встречу человека, которого смогу полюбить. Ну и ладно. Не больно-то и хотелось.

На самом деле в глубине души я прекрасно понимал, что прожить всю жизнь без любви для меня невозможно; что даже мысли об этом – признак душевного нездоровья. И все же я упорно игнорировал голос разума, словно у меня его вообще не было. Кроме того, думал я, стоит только влюбиться, и тебя мигом потащат под венец. А я никогда, ни за что не женюсь – в этом я был уверен совершенно твердо.


На втором году обучения в аспирантуре я записался на курс «Роман как тема исследования» – не потому, что действительно интересовался этим литературным жанром, а потому что звучало подходяще. Курс начинался с романа «Госпожа Бовари», книги, которая вознесла искусство сочинительства на совершенно новый уровень. Затем шел признанный шедевр Генри Джеймса «Послы». Наконец-то я изучал стоящую литературу!

А потом мы взялись за «Эмму». Я много раз слышал, что книга гениальна. Что это один из лучших романов, когда-либо написанных на английском языке. Что этот роман сложнее и многограннее работ Пруста и Джойса. Но с первых же страниц мое предубеждение против Остин только утвердилось. Все было до жути плоско и банально. Сплошная болтовня между кучкой заурядных личностей в каком-то захолустье – и больше ничего. Никаких грандиозных событий, душевных терзаний и, что весьма необычно для любовного романа, ни одной романтической истории.

Эмма, а точнее Эмма Вудхаус, «красавица, умница и богачка»[2]2
  Здесь и далее приводятся цитаты из романа Д. Остин «Эмма» в пер. М. Кан.


[Закрыть]
, жила в фамильном имении Хартфилд вместе со своим немощным, недалеким стариком-отцом. Ее жизнь отличалась удручающим однообразием. Мать умерла, когда она была еще ребенком; сестра Изабелла жила в Лондоне; а гувернантка, которая вырастила Эмму-девушку, недавно вышла замуж. У мистера Вудхауса не хватало сил даже на то, чтобы хоть ненадолго покинуть пределы имения. Лучшими друзьями старика, постоянно навещавшими его, были глупая старая дева по имени мисс Бейтс и ее престарелая матушка, вдова священника.

Прямо скажем, далеко не самая интересная компания. Герои только и делали, что сидели кружком и разговаривали: кто-то заболел, у кого-то накануне играли в карты, кто-то кому-то что-то сказал. Обычная прогулка по собственному саду представлялась мистеру Вудхаусу чуть ли не выходом в свет. Самым волнующим событием дня герои единодушно признавали чтение писем. А поездка за покупками в Хайбери, городок возле Хартфилда, где жили мамаша и дочка Бейтс и где имелся один-единственный магазин, – оборачивалась настоящим приключением.

Все это было тривиально до изумления. Посещая другие лекции, я слушал, как Д. Г. Лоуренс проповедует сексуальную революцию, как Норман Мейлер, чертыхаясь, продирается сквозь события Второй мировой. А я все читал и читал про очередную партию в карты. Вот Изабелла с семьей пожаловала домой на Рождество, и целая глава романа состоит лишь из вереницы бессмысленных диалогов – персонажи пересказывают друг другу новости. Сюжет замер и на протяжении более полудюжины страниц не сдвинулся ни на йоту. Да, по правде говоря, во многих фрагментах текста действие как таковое практически отсутствовало. Что-то вроде бы происходило, герои понемногу раскрывались, но ни одно слово, ни один поступок не давали толчка к развитию событий, особенно в том направлении, в котором я ожидал: не было и намека на появление романтического избранника главной героини.

К чему же все эти длинные, бессвязные речи мистера Вудхауса о внуках или целебной овсянке? Вот, например, он разговаривает с Эммой о сыновьях Изабеллы:

– Генри – славный мальчуган, настоящий мужчина, а Джон – вылитая мать. Генри – старший, его назвали в честь меня, а не отца. В честь отца назвали второго, Джона. Кому-то, я думаю, может показаться странным, что не старшего, но Изабелла настояла, чтобы его назвали Генри, чем я был очень тронут. Удивительно смышленый мальчуган. Впрочем, все они на удивление понятливы, и такие милашки! Подойдут, станут подле моего кресла и скажут: «Дедушка, не дадите ли мне веревочку?», а Генри однажды попросил у меня ножик, но я сказал, что ножи делают только для дедушек.


Наверняка Эмма помнила эту историю наизусть. Да и мы ничего нового и полезного из нее не почерпнули. Дети и их сообразительность, так же как их любовь к ножам и бечевкам, не имели никакого отношения к повествованию. И всем уже давно понятно, что общество старого мистера Вудхауса утомительно. Так зачем нам это знать?

Впрочем, словеса мистера Вудхауса ничто по сравнению с монологами мисс Бейтс. Его речи занимали абзацы, ее же – целые страницы. Я сидел в кофейне, окруженный людьми с томиками Кьеркегора и Хомского в руках, и продирался сквозь фрагменты текста вроде того, где мисс Бейтс рассказывает Эмме о письме от своей племянницы Джейн Фэрфакс.

По крайней мере, пытается:


– Ах, вот оно! Я же помню, что оно должно быть где-то здесь, просто, видите, нечаянно поставила сверху рабочую корзинку и закрыла его от глаз, а ведь только сейчас держала в руках и наверное знала, что оно должно быть на столе. Сперва читала его миссис Коул, а когда она ушла, перечла еще раз матушке, для нее это первое удовольствие – письмо от Джейн! – без конца готова слушать, и я уверена была, что оно где-то под рукою, так и оказалось, прямо под рабочей корзинкой, и раз уж вы любезно изъявили желание послушать, о чем она пишет, – но прежде позвольте мне, как того требует справедливость, извиниться за Джейн, что письмо такое коротенькое, всего две странички, и то неполных, – у ней вообще такая привычка, испишет целую страницу и половину вымарает.


И это лишь вступление, вернее, первая его половина; мы не узн?ем ни слова из письма еще страницу, не меньше.

В реальной жизни я в упор не замечал таких людей, как мистер Вудхаус и мисс Бейтс – нудный старик и болтливая соседка. Смотрел сквозь них, спеша по своим делам, или рассеянно кивал, соображая, какие книги надо продлить в библиотеке. Еще не хватало тратить свою жизнь на чтение о подобных персонажах.

Забавно, но мнение Эммы совпадало с моим. Хайбери нагонял на нее такую же тоску, как и на меня. Ей тоже казалось, что ничего интересного там не происходит, и только ее отчаянная решимость устроить все по-своему вносила интригу в сюжет. Эта девушка меня озадачивала. Вроде бы я был на стороне Эммы, но она хваталась за все так самонадеянно и безрассудно, все ее планы проваливались с таким оглушительным треском, что я съеживался всякий раз, как она открывала рот.

В самом начале повествования, придумывая себе занятие, Эмма свела дружбу с девушкой по имени Гарриет Смит. Наивная, покорная, необразованная, Гарриет преклонялась перед подругой, ловила каждое ее слово и тем самым всячески потакала тщеславию Эммы. Гарриет к тому же была очень хорошенькая: «невысокого роста, пухленькая и белокурая, с ярким румянцем, молочно-белой кожей, голубенькими глазками и правильными чертами лица, хранящего удивительно ясное выражение». Это навело Эмму на мысли: «Нельзя, чтобы эти томные голубые взоры, чтобы все эти природные прелести расточались напрасно в низком обществе Хайбери и его окрестностей», ведь Гарриет «для полного совершенства недоставало лишь немного искушенности и лоска». И, подобно Генри Хиггинсу, «изваявшему» Элизу Дулиттл, Эмма решила потрудиться во благо своей подружки. «Она сама обратит на нее внимание, разовьет ее способности, отвратит от дурного общества и введет в хорошее, образует ее суждения и манеры. Это будет увлекательное и, конечно же, доброе дело, в высшей степени подобающее ее положению, досугу и способностям».

Ну нет, это уж слишком. Какая самоуверенная, назойливая девчонка – ведь ей самой было чуть за двадцать, и наивностью она едва ли уступала Гарриет. Эмма ни капли не сомневалась в том, что брак между гувернанткой и местным джентльменом – ее личная заслуга, хотя на самом деле она просто раньше других догадалась, к чему идет дело. И вот теперь мисс Вудхаус задалась целью соединить Гарриет и мистера Элтона, нового священника. Чистой воды безумие! Ведь Гарриет была внебрачной дочерью неизвестного мужчины, у нее не имелось приданого и положения в обществе. Но Эмму это не смущало.

Хуже того, она сбила с толку и саму Гарриет, убедив ее отклонить предложение руки и сердца от мистера Мартина, очень достойного молодого человека, который к тому же нравился Гарриет.

Наблюдать эту душераздирающую сцену было невыносимо, словно смотреть на то, как мучают щенка:

– Та к вы полагаете, ему следует отказать, – сказала Гарриет, потупляя глаза.

– Следует? Гарриет, моя милая, что это значит? У вас есть сомнения на этот счет? Я думала… но, впрочем, простите, я, возможно, заблуждалась. Я понимала вас неверно, раз вы сомневаетесь, каков должен быть смысл ответа. Мне казалось, вы спрашиваете лишь, какие выбрать слова.

Гарриет промолчала. Эмма с некоторою сдержанностью продолжала:

– Итак, я заключаю, что вы намерены дать ему благоприятный ответ.

– Да нет – то есть не то, чтобы намерена… Ну, как мне быть? Как вы советуете? Мисс Вудхаус, миленькая, умоляю вас, скажите, что мне делать?

‹…›

– Ни за что вам не стану советовать ни того, ни другого, – сказала, ласково улыбаясь, Эмма.


Она была просто невыносима! Разве можно так бездумно рисковать чужим счастьем в угоду собственному тщеславию? По мнению Эммы, никто в Хайбери не мог считаться ей ровней, и мистер Мартин оказался недостоин мисс Смит вовсе не потому, что Гарриет такое уж совершенство, а потому, что она подружка Эммы Вудхаус! А мисс Бейтс с матерью? Эмма прекрасно знала, что ее визит скрасит день двух одиноких женщин, живущих на грани бедности, но не могла заставить себя бывать у них почаще. Когда же, наконец, она удосуживалась появиться, то искала любой предлог, чтобы поскорее удрать. Джейн Фэрфакс, племянница мисс Бейтс, замечательная девушка, ровесница героини, талантливая и образованная, каждый год приезжала в Хайбери на несколько месяцев, но Эмма старательно ее избегала. Разве родственница ничтожной мисс Бейтс может оказаться собеседницей, достойной несравненной мисс Вудхаус?

В конце концов, пренебрежение Эммы к окружающим обернулось против нее самой. В Хайбери приехал погостить пасынок ее гувернантки Фрэнк Черчилл. Этот жизнерадостный, симпатичный повеса так усердно увивался вокруг мисс Вудхаус, что ее самомнение взлетело до небес. Стояло лето, и Эмма, Фрэнк, Гарриет, Джейн, мисс Бейтс и мистер Элтон решили отправиться на пикник. К тому времени, как вся компания добралась до места, воркование Эммы и Фрэнка до такой степени подавило общую беседу, что остальные были вынуждены помалкивать. Тогда Фрэнк придумал отличный план, чтобы развлечь свою прекрасную леди: «Вас здесь семеро… и каждому вменяется всего лишь сказать либо одну очень остроумную вещь, либо две не очень, либо три отъявленные глупости». Бедная безобидная мисс Бейтс, которая хорошо знала, каким утомительным бывает ее общество, ужасно смутилась. «О, прекрасно! – воскликнула мисс Бейтс. – Тогда я могу не волноваться. Три отъявленные глупости – это как раз по моей части.

Мне только стоит рот открыть, и я тотчас брякну три глупости, не так ли?»

И тут Эмма, окрыленная вниманием Фрэнка и чувством собственного превосходства, выдала: «Видите ли, сударыня, тут может встретиться одно затрудненье. Простите, но вы будете ограничены числом – разрешается сказать всего лишь три за один раз. Какая жестокость! А хуже всего то, как жертва приняла ее:

Мисс Бейтс, обманутая притворною почтительностью ее обращенья, не вдруг уловила смысл сказанного, но и когда до нее дошло, не рассердилась, хотя, судя по легкой краске на лице, была чувствительно задета. – А, вот что!.. Понимаю. Да, мне ясно, что она подразумевает, и я постараюсь впредь придерживать язык. Видно, – обращаясь к мистеру Найтли, – от меня стало совсем невмоготу, иначе она бы не сказала такое старому другу.


И тогда я, наконец, понял, куда с самого начала метила Джейн Остин. Жестокий проступок Эммы, так возмутивший меня, был отражением моей собственной черствости. Книга вызывала у меня скуку и презрение вовсе не потому, что была плохо написана. Напротив, именно этой реакции и добивалась Остин. Она нарочно провоцировала меня, чтобы выявить, выставить эти эмоции мне же напоказ. Создав героиню, которая вела себя точь-в-точь, как вел бы себя на ее месте я, и которая чувствовала то же самое, что чувствовал бы я, автор поставила передо мной зеркало, где отразилось мое собственное уродливое лицо. Осуждая Эмму за ее презрение к мисс Бейтс, за глубокое пренебрежение ко всему городку Хайбери, я осуждал самого себя.

Я вдруг понял, что Остин писала о самых обыденных вещах вовсе не потому, что ей больше не о чем было рассказать. Напротив, она хотела, чтобы мы осознали, до какой степени важна обыденность. Все эти мелочи жизни казались бессмысленными лишь до тех пор, пока Остин не подвела нас к пониманию того, что в них-то и заключен главный смысл. Остин вовсе не была глупой или поверхностной, она оказалась намного, намного умнее – и гораздо мудрее, – чем я мог вообразить.

Я вернулся к чтению с совершенно иным настроем. Банальности мистера Вудхауса и болтовню мисс Бейтс – их бесконечные сплетни и пустые разговоры – Остин включила в книгу потому, что ценила своих героев, она и не думала смеяться над ними. Она ловила каждое их слово и хотела, чтобы я тоже прислушался. Пока я воспринимал все эти беседы как некий пролог и пролистывал их, не вдумываясь, я находил их невероятно скучными. Но стоило вчитаться, и я уловил их особенную красоту, достоинство и глубину.

Драгоценные письма Джейн Фэрфакс, спрятанные в самых неожиданных местах, сообразительность маленьких Джона и Генри – все обрело смысл, поскольку это было интересно самим героям. Полотно их бытия соткано из мелочей жизни, и именно эти детали придают их существованию особую неповторимую фактуру. Наконец-то я понял. Убрав из повествования всевозможные происшествия, которые обычно увлекают читателей, – приключения и аферы, любовные интриги и накал страстей, – а временами и сам сюжет, Остин хотела обратить наше внимание на то, что мы так часто упускаем в книгах и в жизни. Незначительные, обыденные частицы повседневности – что сказал племянник, что сделал сосед, что услышал друг, – из которых час за часом складывается наш день. В таких мелочах, говорит нам Остин, и заключается наша жизнь. В них – вся она.

Даже Эмма чувствовала это, сама того не сознавая.

…И не было на свете человека [речь идет о гувернантке Эммы, миссис Уэстон], с которым она [Эмма] могла бы делиться столь откровенно… говорить со столь твердым убеждением, что ее выслушают и поймут с полуслова, с интересом входя в подробности домашних дел, как приятных, так и затруднительных; в подробности будничных событий и недоразумений, относящихся к ней и ее батюшке. Все, что имело касательство до Хартфилда, находило живейший отклик в душе миссис Уэстон, и не было для них обеих большей отрады, чем посидеть полчасика вдвоем, толкуя о тех незначащих предметах, из коих ежедневно слагается счастье домашней жизни.


Эмму все время тянуло не в ту сторону. Сердце-то у нее было на месте – вот почему я все-таки простил ее, да она и сама смогла, в конце концов, выбрать верную дорогу, – но ум так и норовил свернуть с правильного пути. Эмма строила планы и грезила о несбыточном, в то время как «счастье домашней жизни» находилось прямо у нее под носом в «домашних делах, как приятных, так и затруднительных… в событиях и недоразумениях» – в предсказуемости каждого дня, в каждой его секунде.

В романе есть название для основы, из которой сплеталась словесная ткань повседневности, выражения, на которые я натыкался раз за разом: «малейшие подробности», «мне любопытны тысячи подробностей», «не пропускайте ни единой подробности». Не просто «подробности», а все, даже самые «малые», «мелкие». Жизнь проживалась под увеличительным стеклом. Я только теперь понимаю, сколь многое в этой книге было «маленьким, мелким»[3]3
  В русском переводе слово little практически не используется, вместо него переводчик употребляет уменьшительные суффиксы.


[Закрыть]
 – мелкие «домашние дела… события и недоразумения». Все, что исходило от Гарриет, всегда было небольшим и миленьким. У ее друзей жила коровка, прехорошенькая коровушка, а в саду стояла миленькая беседочка всего на двенадцать человек. История разворачивалась в пределах Хайбери, и само пространство, казалось, сузилось до размеров этой тесной рамки. Расстояние между домами Эммы и миссис Уэстон составляло примерно восемьсот метров, но даже поездка в гости выглядела утомительным путешествием. В «Эмме» четыре сотни страниц, но масштаб происходящего столь мал, словно толпу людей изобразили в миниатюре.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5