Уго Борис.

Полиция



скачать книгу бесплатно

Hugo Boris

Police


© ?ditions Grasset & Fasquelle, 2016

© JF Paga

© Бендет М., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Габриэлю



1

На форме пятно чужой крови. Утром ее вызвали разнимать драку, тогда она, наверное, и испачкалась. В раздевалке больше никого нет, она стоит босиком на кафельном полу возле раковины, ищет в шкафчике новую пару брюк. Вытаскивает первые попавшиеся, натягивает почти до самой груди. Брюки, как всегда, сползут на самые бедра под весом форменного ремня, пистолета, запасной обоймы, наручников и дубинки. Карманы окажутся в районе коленей, и все будут думать, что она специально надела штаны не по размеру. Она отпускает пояс, и брюки падают на пол. Принимается искать в стопке другую пару. У вторых шаговый шов короче, но штанины слишком длинные, собираются в складки на коленях. Она достает третью пару: эти малы ей в талии, в них она с трудом может вдохнуть, когда сидит. Она примеряет мужские брюки из зимнего комплекта, хотя сейчас лето, а она – женщина, и вдруг испытывает чувство сродни страху: в висках стучит кровь, она вздрагивает, словно чувствуя, что ей угрожает опасность, – но нет, она так и стоит одна у ряда одинаковых металлических шкафчиков. Она может перемерить все форменные брюки национальной полиции, всех размеров и фасонов, пошитые из любых материалов во Франции или даже в Италии, может потратить на это все восемьсот баллов годового капитала[1]1
  Во Франции все полицейские при поступлении в школу полиции получают бесплатную форму, которую они затем обязаны лично обновлять, используя для этого ежегодно присуждаемые им баллы (баллы присуждаются в зависимости от типа формы и среднего срока ее использования). (Здесь и далее прим. перев.)


[Закрыть]
и все равно не найдет ни одних действительно подходящих.

На полу лежит ее бронежилет. Кажется, что она на время вырвала у себя грудную клетку и бросила ее на пол. Она целый день носит этот жилет, сгибаясь под его тяжестью. Подняв голову, она смотрит в зеркало над раковиной: лицо не изменилось. Ничто в нем не выдает ее мыслей – мыслей женщины, которая завтра сделает аборт. Она не перестает удивляться неизменности своих черт. Не может понять, как сочетается все то, что ей пришлось пережить за последние недели, с отражением в зеркале, с этими так хорошо знакомыми ей ртом, носом, глазами. Подбородок не обвис, щеки не распухли – она видит все то же узкое лицо, серые, слегка косящие глаза. От усталости косоглазие стало заметнее: из-за него ее нельзя назвать хорошенькой, а вот интересной вполне можно, собственно, в нем и заключается ее необычность, очарование.

Сослуживица приоткрывает дверь, просовывает голову в раздевалку:

– Виржини, остальные тоже согласны.

Сегодня вечером ее наряд едет на задание за пределами округа.

Работа закончится позже, чем обычная смена. Она первая сказала «да», даже не зная толком, чем придется заниматься. Ее смена началась днем. Если ей разрешат, завтра она возьмет две смены отгула подряд.

– Вас ждут в Центре административного задержания в Венсене, на проспекте Жуанвиль. Поможете обеспечить конвоирование.

– Там же вроде пожар?

Девушка пожимает плечами, как бы говоря: «Да откуда мне знать?»

Дверь закрывается. Виржини снова принимается рассматривать свое отражение в зеркале. Поступив на службу в полицию, она всякое повидала. Отец наказал сына, закрыв его в холодильнике, и забыл о нем; заключенный из подвала Дворца правосудия плюнул ей в глаза, надеясь заразить гепатитом; богатенькие версальские девчонки из хороших семей занимались проституцией; восьмидесятилетняя старушка позволила разбить себе лицо, чтобы заработать двадцать евро; повешенные опорожнялись, едва она касалась их тел; отчаявшиеся безработные тратили последние деньги на лотерейные билеты; оголодавший кот сожрал щеки своему умершему хозяину; улицы Парижа мчались ей навстречу со скоростью 110 километров в час; кровь коллеги, выстрелившего себе в глаз, забрызгала экран компьютера в комиссариате; ребенок выжил после падения с четвертого этажа. Из этих неблагодарных дел состоят ее трудовые будни, она утратила покой, увидев жизнь неблагополучных кварталов, перестала чему-либо удивляться, узнала о жизни худшее, она получает едва ли достойную зарплату и постоянно спрашивает себя, как ей удалось не испачкаться и отчего в глубине ее глаз еще не поселился слабый отблеск всей этой нищеты, всех этих страданий.

Она отправляет Тома? сообщение: предупреждает, что вернется поздно, напоминает, что Максансу нужно дать витамин D и намазать попу цинковой мазью.

Она обещала себе, что ее жизнь почти не изменится, что у нее будет оставаться время для себя, что она не станет брать на себя слишком много. Да, ее мать, тетки, подруги так и не сумели остановиться. Да, они пустили все на самотек. Но ведь и ей тоже не удалось этого избежать, ее жизнь перевернулась вверх дном. Теперь ею, как и всеми вокруг, правит вселенская ложь: усталость, слезы в любое время дня и ночи, отсутствие желания, потрескавшиеся губы. Тома? к ней не прикасается. Порой они еще целуются, но лишь коротко, походя. Они еще способны погладить друг друга по щеке, по волосам, по голове, но заниматься любовью – уже нет. Они отвыкли друг от друга, словно забыли, как себя вести. Она пыталась целовать его более страстно, делала недвусмысленные намеки, касалась рук, груди. Он ни разу не ответил, и от этого ей становилось так стыдно, будто она просила милостыню, стояла на улице с протянутой рукой.

Она быстро собирает волосы в пучок, закрепляет его шпильками, отвлекается на привычные, заученные движения: надевает ботинки, протягивает ремень через шлевки на поясе брюк. Касается пистолета, в который в начале смены вставила новую обойму. Надевает через голову бронежилет, застегивает липучки по бокам. Подняв руку, черным маркером пишет на боку жилета свою группу крови. Натягивает куртку с большими буквами ПОЛИЦИЯ. Форма заставляет ее инстинктивно распрямиться, придает ей уверенность в себе, которой не было и в помине еще минуту назад, когда она задыхалась от разрывающих ее чувств. Она отводит назад плечи, выставляет грудь вперед. В отражении в зеркале ее волосы, намертво закрепленные шпильками, разделены посередине белой линией. Волосы забраны назад так туго, что все черты ее лица растянулись. На секунду она задумывается о том, хватит ли ей смелости встретиться с Аристидом. Берется за ручку двери, так и не найдя ответа на этот вопрос, делает глубокий вдох. Она только что слышала в коридоре его голос. Сегодня встречаться с ним нельзя, ей будет слишком тяжело. Одна мысль о том, чтобы обменяться с ним парой фраз при коллегах, кажется ей совершенно невыносимой. Надо просто найти Эрве и попросить у него ключи. Она сядет в машину и подождет, пока не придет пора ехать в Центр административного задержания.

Она идет по коридорам, стараясь контролировать слепые зоны, бросает взгляд назад, чтобы избежать туннельного зрения. Перед каждой открытой дверью она замедляет шаг, останавливается поодаль, чтобы увидеть происходящее внутри прежде, чем сидящие в комнате заметят ее. Ее собственный комиссариат стал для нее вражеской территорией. Вжимаясь в стену, она спускается по лестнице на первый этаж. В комнате отдыха полицейские, заступившие на ночную смену, склонились над своими коробками с разогретым в микроволновке ужином – куриным филе или рыбным рагу. Она сразу же замечает расширяющуюся к плечам спину Аристида, крепкие позвонки у него на шее, деформированные в драках уши, форму, не способную скрыть его мускулы, небольшой зад настоящего мачо. Он стоит посреди комнаты, разговаривает с Эрве. Вот истинный борец с преступностью: скрестил руки на груди, обхватил ладонями бицепсы, широко, устойчиво расставил ноги. Надо действовать быстро, не дать ему ни единого шанса. Она протягивает руку к Эрве, забирает у него ключи.

– Я подожду в машине.

Она не дает Аристиду возможности встретиться с ней взглядом, обратиться к ней, старательно замедляет шаг, чтобы ее уход не выглядел как бегство, толкает двери, проходит через приемную вдоль рядов пластмассовых стульев, замечает даму-адвоката, ожидающую, пока ее пустят к клиенту, идет мимо стоящего за перегородкой охранника – какая-то женщина положила на стойку пластиковый пакет для своего задержанного мужа:

– Он ничего не ел со вчерашнего дня…

– Пусть ест то, что ему дают, мадам.

– Но я звонила днем, мне сказали, что я могу прийти…

Виржини распахивает дверь комиссариата, вырывается к закатному солнцу, полной грудью вдыхает уличный воздух.

Она переходит проспект Домениль, приближается к покрытым трафаретными надписями полицейским машинам у арок виадука. Почти бежит. Ей кажется, что она будет в безопасности, только когда сядет в машину. Она щурит глаза под слепящими лучами солнца.

Она открывает машину, садится на заднее сиденье, за водителем, захлопывает дверцу, выдыхает, словно наконец вернулась домой после долгого путешествия. Она весь день проработала со своим командиром Эриком и с коллегой-водителем Эрве. Сейчас они придут и увезут ее подальше от этого опасного места.

Здание комиссариата украшают реплики «Умирающего раба» Микеланджело: кажется, что от жары рабы падают в обморок. Гигантские статуи высотой в два этажа держат крышу. Мускулистые фигуры выглядят не крепче, чем Аристид. Торсы рабов залиты солнечным светом. Как красиво, – думает она и удивляется, что еще способна на такие мысли. Она прикрывает глаза, желая немного отдохнуть. Она взяла с собой рецепт на выписанные врачом антибиотики, хотела зайти после смены в дежурную аптеку. Надо попросить Эрве, пусть остановится по пути.

Она слышит, как распахивается передняя дверца машины, открывает глаза.

– Сиденье нагрелось, а я этого не люблю, – шутливым тоном сообщает Аристид.

Он поменялся с Эрве: тот потом отработает за него.

– Ну что, как делишки? – весело спрашивает он, и в его голосе ей слышится шальная надежда.

2

Он вжимается спиной в тугую обивку кресла, проверяя его на прочность. Усаживается поудобнее, словно на диване у себя дома. Он заполняет собой всю машину, до самых дальних углов багажника, до самого дна бардачка.

– Будешь притворяться, что не видишь меня?

У него ломающийся голос подростка. За последние две недели он сильно постарел.

– Сама посуди. Мне сейчас нелегко.

– Прекрати.

– Прекрати… – передразнивает он. – Слушай, детка, ты и правда думаешь, что мне нужен ребенок от телки вроде тебя?

Это говорит ей он, юноша тридцати четырех лет, который не вылезает из кожаных курток, косит под плохого парня, укладывает волосы гелем, не уходит со смены, не поставив заново свой ирокез, и вечно наряжается так, будто собрался развлечься с дружками – игровые автоматы, держитесь, сейчас я до вас доберусь. Это говорит он, Аристид, первый весельчак в комиссариате, который заставляет всех вокруг хохотать до упаду, громогласно желает доброго вечера в полдень, без предупреждения влезает в разговоры и щедро сдабривает их избитыми фразочками в духе «вот это бомба», «не к столу будет сказано», «не стоит благодарности»; Аристид, который сообщает всем вокруг, что у него привстал или уже почти встал, и с удовольствием рассказывает об утренней какашке-«призраке» или о том, как с утра просрался так, что у него чуть глаза не повылезли; Аристид, который хвалится, что он не мочится, а заставляет рыдать своего гиганта, идеально изображает в лицах технику двойного минета и утверждает, что летом 1999 года завоевал в клубе «Пенелопа» титул лучшего слизывателя взбитых сливок с голых девичьих грудей; Аристид, чьи слова надо всегда делить минимум на пять, утверждающий, что способен невооруженным взглядом по лицу женщины определить, что волосы у нее на лобке сбриты до маленького прямоугольничка размером с билет на метро; Аристид с его базарными шуточками, способный схватить коллегу за промежность с криком: «Осалил, осалил, обратно не считается!»; Аристид и его бодрящая посредственность, Аристид, неспособный просто лечь спать; Аристид, ночи напролет уничтожающий зомби; Аристид – соблазнитель и пошляк, громкоголосый и бесхитростный, омерзительный и прекрасный, любящий усталость и измождение, движение ради движения, шум ради шума; Аристид, у которого всегда отличное настроение. И это тот же Аристид, которого все хотят заполучить в свой наряд, лучший из коллег, прекращающий фиглярствовать, едва открыв дверцу патрульной машины, настолько же осторожный во время выездов, насколько дурашливый за рулем; Аристид – обладатель третьего дана по дзюдо, чье присутствие само по себе уже сеет спокойствие, немедленно вникающий в суть любой проблемы и разрешающий любые конфликты, свободно чувствующий себя и на дежурных выездах, и на сложных операциях, не теряющий самообладания в ответ на грубость, всегда способный найти подходящие слова и разрядить обстановку, с удовольствием говорящий мертвецки пьяному прохожему, что тот устало выглядит, а отъявленным рецидивистам – что они пошли по кривой дорожке: надо видеть, как он останавливается на красный свет рядом с набитой гопниками тюнингованной тачкой, опускает стекло и, выставив наружу локоть, насмешливо бросает: «Ну что, хулиганье, все хулиганите?»; Аристид, который умеет одной фразой закончить разговор, грозивший затянуться до заката, на сто процентов уверен в своих силах, резко меняется в лице и ставит на место любого усомнившегося в том, кто здесь царь зверей, вцепляется мертвой хваткой или одобрительно похлопывает по плечу в зависимости от ситуации, беспощадным пинком в голень вынуждает задержанного пошире расставить ноги, взглядом уничтожает особо опасных преступников и дергает их за руку так сильно, чтобы наверняка вывихнуть плечо, приправляет обыденный ход личного досмотра провокационными фразами в духе: «Кто тут полицейский, ты или я?», «Ты когда-нибудь заткнешься?», «Если я сказал: “Иди”, значит, иди!», «Эй, мелкий гаденыш, что-то тебя не слышно», а потом вдруг спохватывается, что к арестантам положено обращаться на вы, и продолжает как ни в чем не бывало: «Кто тут полицейский, вы или я?», «Эй, мелкий гаденыш, что-то вас не слышно». Когда он в деле, все вокруг играет яркими красками. В свои тридцать четыре он по-прежнему может сделать колесо и коснуться руками пола, не сгибая коленей. Он туговато соображает, зато свободен как ветер, у него светло-зеленые глаза, белоснежные зубы, кошачий прищур и улыбка, освещающая комнату, улицу, да что там, весь квартал. Он с одинаковой легкостью мог бы стать воротилой преступного мира и героем гомоэротической фрески Микеланджело. Но вместо этого он в три приема заглатывает пачку шоколадного печенья и с набитым ртом спрашивает, видели ли вы когда-нибудь кота, которого переехал поезд.

– Завтра идешь?

– Да.

Она не сводит глаз с его шеи в обрамлении штырей, регулирующих высоту подголовника. За весь день она ни разу не видела его лицо. Она пересаживается чуть правее, чтобы рассмотреть его профиль, костистый нос, выпуклый лоб на фоне уходящего в даль проспекта. Стоящие на равном расстоянии друг от друга светофоры размечают путь к отступлению. Переход от зеленого к желтому, а затем к красному дает обманчивое впечатление взлетной полосы. Они нервно ждут разрешения тронуться в путь, сорваться с места, убраться подальше от этой стоянки. Яркое сияние уличных огней на фоне темнеющего неба превращает день в ночь.

3

Эрик неспешно переходит улицу. Виржини никогда еще не была так рада видеть своего командира. Она никогда еще не испытывала такого облегчения, как сейчас, при виде этого лишенного воображения и хитрости мужчины с печальными собачьими глазами, шагающего через проспект, не сгибая коленей, ставящего ноги так, будто бы он невозможно устал, практичного парня, никогда не снимающего разгрузочный жилет, едва начавшего седеть отца троих детей, бегуна на средние дистанции: он представляется ей воплощением всего нормального, присланным защитить ее от Аристида. Эрик обходит машину, открывает переднюю дверцу, садится на пассажирское сиденье, и в тот же миг двигатель и радио оживают: их шум словно пробуждает патрульную машину от сна.

– Пожар возобновился, – сообщает Эрик, пока Аристид выруливает с парковки. – Им пришлось перевести задержанных из одного здания в другое. Хреновые дела. Некоторые сопротивляются.

– Так они же сами все и подожгли, нет? – спрашивает Аристид.

Эрик кивает.

– Они не могут их обуздать, уже вызвали конвоиров из СТКЗ[2]2
  COTEP (Compagnie des transferts, escortes et protections) – Служба транспортировки, конвоирования и защиты.


[Закрыть]
. А одного задержанного надо через три часа посадить в самолет. Нам приказано доставить его в аэропорт.

– Что?! Почему мы должны этим заниматься? – восклицает Виржини. – Это не наша работа!

– Не наша работа? Да ты же первая согласилась! Нормальное задание. Говорю тебе, конвоиры из СТКЗ сейчас заняты. Они обеспечивают безопасность в Центре.

– Я не знала.

– Ты согласилась, не зная, о чем речь?

– Мне никто ничего не объяснил.

Аристид жмет на газ, за окном все быстрее мелькают арки виадука Искусств.

– Где тут дежурная аптека, не знаете? – спрашивает Виржини.

– А она-то тебе зачем? – раздраженно вскидывается Эрик.

– Мне надо в аптеку. Остановимся по пути, это пара минут.

– Сейчас? А до завтра ты подождать не можешь?

– Не могу. Я собиралась зайти после смены.

– Я не знаю, где тут дежурная аптека.

– На площади Нации есть аптека, она точно работает допоздна.

– Площадь Нации нам не по пути, – обрывает их Аристид.

– И что с того?

– Ты сказала «остановимся по пути».

– Сделаем крюк, – командует Эрик. – Только быстро.

4

Сложно сказать, когда все началось. Среди сотрудников комиссариата XII округа Аристид был куда заметнее, чем Виржини. Он дни напролет простаивал у стены в общей раздевалке, где царил запах грязных носков. Аристид часто сталкивался с ней, но не замечал – слишком старался привлечь к себе внимание всего мира.

А потом, однажды, он вдруг ее увидел.

Сдержанная, не стремящаяся походить на мужчину: редкая находка для полиции. Он несколько раз попадал с ней в один наряд и знал, что иногда она может нагрубить – правда, она позволяла себе это только по особым случаям. Она могла и ударить – но не хвалилась этим, в отличие от других девчонок, притворявшихся, что они все равно что парни, и надеявшихся, что так к ним будут лучше относиться.

Мимолетные взгляды украдкой, улыбки, пара дежурных фраз. А она ничего, как же он раньше не замечал? Почему он не обращал на нее внимания? Он принялся слегка ее поддразнивать, желая, чтобы и она, в свою очередь, тоже его заметила – если еще не успела, конечно. Он действовал по старому, еще в школе выученному закону, гласившему, что девчонку надо достать, и тогда она точно обратит на тебя внимание. Встречал ее чарующей, исполненной то ли скромности, то ли иронии улыбкой. Виржини же изображала равнодушие, хотя понимала, что он нравится женщинам и сам об этом знает. Она игнорировала его так долго, что в какой-то момент он утратил веру в себя. Она не была наивной и не предполагала, что может заполучить такого мужчину – ведь дома Тома? ее едва замечал. Она только что вышла из декрета. Ей казалось невероятным, безумным, неслыханным, что с ней заигрывает этот красавчик. Аристид же тщательно подбирал слова, придерживал дверь, больше не позволял себе долгих, громогласных отрыжек, какие часто слышишь от настоящих мужчин. Она стала искать его общества, смеялась над его шуточками, слушала его рассказы, раскрыв рот, будто он был самым интересным собеседником на всем белом свете, дышала чуть глубже, чем обычно, желая привлечь его внимание к своей груди. Все шло само по себе, естественно, без всякого расчета: вести себя так ее заставлял атавизм, инстинкт размножения. Оказавшись в одном наряде, они незаметно для остальных обменивались десятками сообщений, отправленных с заднего сиденья на переднее и обратно. Теперь она шла на работу чуть ли не с удовольствием, ощущала, как в ней растет желание соблазнять, с удивлением отмечала, что даже в униформе пытается быть женственной. Она не могла выбрать другую одежду, не имела права распустить волосы или надеть яркие серьги и потому принялась ярче краситься, делать маникюр, сделала ставку на внутреннее ощущение счастья, на блеск в глазах. Она более тщательно подбирала белье – подчеркивавшие грудь бюстгальтеры, кружевные трусики с наивно-невинным бантиком спереди. Она даже смеяться стала иначе. Рядом с Аристидом она не чувствовала усталости. С ним ее наполняла жизнь. Он не считал, что она может быть полезна только в работе с несовершеннолетними или с жертвами домашнего насилия: он брал ее с собой в самое пекло. В наряде с ним ей никогда не было страшно. Она знала, что он вытащит ее из любой передряги.

Наконец, взгляды сделали свое дело. Ей нравилось исподтишка следить за его движениями, за сменяющими друг друга выражениями его лица. Когда они оказывались рядом на планерке, при получении инструкций, во время обеда, она нарочно смотрела в сторону, а затем вдруг резко оборачивалась, заставала его врасплох, пока он ее разглядывал. Нравилось ли ему то, что она чужая жена? Или же его привлекал запрет, лежащий на ней из-за того, что она недавно стала матерью? Он выдавал себя с головой: не мог больше двух секунд смотреть ей в глаза. Когда по воле случая они оказывались наедине, им становилось неловко, словно у них не было алиби, словно высшие силы смеялись над ними: «Ну что? Все ходите вокруг да около, никак не можете открыться друг другу?» Взгляд Виржини делался отсутствующим, умоляющим, нетерпеливым, будто она пыталась объяснить ему: «Давай же, кретин, поцелуй меня. Моему сыну год и три месяца, я не могу сделать первый шаг. Я могу лишь уступить».

А потом, однажды, он ей сказал.

Он сказал ей, что она красива, как фарфоровая куколка.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3