Юрий Тынянов.

Пушкин



скачать книгу бесплатно

© Иванова Н. С., комментарии, 2018

© Симанчук А. И., иллюстрации, 2018

© Оформление серии. АО Издательство «Детская литература», 2018

* * *

1894–1943

О романе Ю. Н. Тынянова «Пушкин»


Начиная работу над романом «Пушкин», Тынянов писал: «Свой роман я задумал не как „романизированную биографию“, а как эпос о рождении, развитии, гибели национального поэта. Я не отделяю в романе жизни героя от его творчества и не отделяю его творчества от истории его страны.

Роман о Пушкине был задуман Тыняновым и первые части его были написаны в годы, предшествовавшие столетней годовщине со дня смерти великого поэта. Изучение Пушкина в это время приняло небывалый размах. Большой коллектив советских ученых обогатил науку о поэте множеством новых фактов и идей. И одно из первых мест занимал Тынянов – автор исследований «Архаисты и Пушкин» (1926), «Пушкин и Тютчев» (1926), «Пушкин» (1929). Художественное наследие Пушкина заново осмыслялось и получало все более глубокое истолкование.

Однако широкое хождение еще имели и разного рода сочинения, в которых образ поэта приобретал несвойственное ему благообразие, а творчество его изолировалось от острейших противоречий эпохи. Именно о подобных сочинениях сказал в стихотворении «Юбилейное» В. В. Маяковский: «Навели хрестоматийный глянец».

Стремление снять с облика поэта «хрестоматийный глянец» принимало в те годы разнообразные формы. В 1927 году В. В. Вересаев издал книгу «Пушкин в жизни» – «систематический свод подлинных свидетельств современников». Она имела огромный успех у читателя. В своем «своде» документов Вересаев хотел, по его словам, представить читателю не иконописный, ретушированный лик благонравного, «ясного» и «гармонического» поэта, а «дитя ничтожное мира», то есть показать Пушкина таким, каким он был не в творчестве, а в жизни. Эта книга многократно переиздавалась и стимулировала появление беллетристических сочинений, написанных под ее влиянием.

Замысел Тынянова был во многом полемически направлен против замысла Вересаева. Тынянов принципиально и решительно отвергал мысль, будто существовало два Пушкина, между которыми было мало общего: один – в «жизни», другой – в «творчестве». Как сообщала печать, Тынянов, касаясь в беседах с читателями концепции своего романа, говорил о стремлении «снять грим, наложенный на великого поэта усилиями биографов, развеять дым легенд, окружающих его имя».

Однако к своей цели Тынянов считал нужным пойти трудным и сложным путем. «Живой Пушкин», а не «Пушкин в жизни» – вот что интересовало писателя. Из поля зрения Вересаева, говорил Тынянов, выпала «творческая судьба поэта», в его книге Пушкин как раз почти не фигурирует.

«Если жизнь Пушкина протекала именно так, как это представляет книга Вересаева, когда же поэт работал?» – резонно спрашивал Тынянов.

Труд поэта, подвиг поэта, то есть именно то, благодаря чему Пушкин вошел в историю России, ее культуры и литературы, стали главной темой и главным предметом художественного изображения в романе Тынянова. Тема эта, как можно судить и по высказываниям Тынянова, и по тем частям романа, которые он успел написать, должна была развиваться в ее сложных и разнообразных аспектах: поэт и класс, из среды которого он вышел; поэт и народ; поэт, национальная история, культура русская и мировая; литературная борьба эпохи и место Пушкина в этой борьбе; поэт, общество, государственная власть, истоки и смысл возникающего между ними непримиримого конфликта.

Книга осталась недописанной. Некоторые из названных проблем и тем еще только затронуты в ней, другие уже разработаны широко и обстоятельно.

Стремясь понять эпоху Пушкина в важнейших ее проявлениях, Тынянов густо «заселил» книгу множеством персонажей из разных социальных и культурных слоев русского общества. Вельможи, сановники, государственные деятели масштаба Сперанского соседствуют тут с мелкой чиновничьей сошкой, передовые деятели русского общества (Куницын, Чаадаев) – с мракобесами и лютыми реакционерами (Аракчеев, Фотий), идеалисты – с умелыми карьеристами, выдающийся поэт Державин – со справедливо позабытыми второстепенными литераторами. Сцены семейные, частные, бытовые неотделимы в романе от сцен, рисующих государственную, культурную, интеллектуальную жизнь эпохи.

И все это подчинено главной задаче – показать, как в борьбе противоречивых общественных сил и тенденций рождался и мужал гениальный художник, на какой почве возникали нетленные творения поэзии «вольности» в самых разных смыслах этого слова. Благодаря такому подходу в романе перед нами возникает образ поэта, в котором художник и гражданин обогащают друг друга, – поэта, не только постигающего свое время, но и далеко опережающего его.

Как и в прежних своих книгах, в «Пушкине» Тынянов широко использовал документальные материалы, в том числе свидетельства и воспоминания современников, но он отдавал себе отчет в том, что в свидетельствах, вызывавших полное доверие Вересаева, предстает не столько подлинный Пушкин, сколько Пушкин, каким он казался или даже хотел казаться постороннему глазу.

В годы, когда шла работа над романом, Тынянов неоднократно сообщал читателям, что новые материалы, на которые он «натолкнулся», меняют многие сложившиеся представления, в том числе и представления о характере лицея и лицейской жизни поэта. Наряду с новыми документами не меньшее значение имели использование и переосмысление документов и материалов уже известных – например сохранившихся записей лекций лицейских профессоров и их изданных трудов («Право естественное» Куницына, «Риторика» Кошанского). Все это помогло писателю по-новому понять и воссоздать атмосферу лицея.

Однако, разумеется, главную ценность представляли для Тынянова свидетельства, дошедшие до нас от самого Пушкина. Писатель опирался на стихи поэта, его переписку, записи, наброски. В работе над первыми частями романа писатель особое значение придавал пушкинскому плану автобиографии, публикуемому в собраниях его сочинений под названием «Программа записок».

Стоит, однако, сопоставить тот или иной эпизод романа с соответствующей скупой записью в пушкинской «программе» и другими документальными материалами, как сразу же становится ясным, насколько в лице автора романа соединялись исследователь и художник, насколько каждый эпизод книги является плодом интуиции, догадки, вымысла, основанных на глубоком знании и постижении как героя, так и его окружения, всей эпохи в целом.

Если большинство литературоведческих исследований Тынянова о Кюхельбекере появилось после написания «Кюхли», то теперь его работа – исследователя и художника – протекала по-иному. Ряд статей о Пушкине – например, «Пушкин и Кюхельбекер» (1934), «Проза Пушкина» (1937), «Безыменная любовь» (1939) – появился уже в период интенсивного труда над новым романом. При этом в некоторых случаях исследователь опережал художника, в других – художник явно опережал исследователя, давал ему материал для новых работ по истории и теории литературы. Тынянову, к сожалению, их уже не удалось написать.

В связи с упреками читателей в том, что в первой части книги центральный герой заслонен другими фигурами, Тынянов говорил о специфике исторического романа, о структурных особенностях, отличающих его от жанра исторического рассказа. В рассказе, в новелле центральный герой должен быть включен в действие с самого же начала; в романе, рассчитанном не на один том, такой прием, когда главный герой не сразу становится одним из действующих лиц, вполне целесообразен. «В дальнейшем Пушкин займет в романе то место, которое обусловлено уже самим названием произведения», – обещал Тынянов (Литературная газета. 1935. № 63).

Во второй части романа Пушкин уже выступил на передний план. Работая над третьей частью, которая должна была охватить 1816–1820 годы, Тынянов так определял ее содержание: «Это последние годы, встречи с Чаадаевым, период лицейского вольномыслия. В этой части романа Пушкин предстает уже как политический трибун, показана борьба реакции с Пушкиным» (Литературная газета. 1939. № 7).

Роман остался незавершенным и обрывается на третьей части, которую автор не успел окончательно доработать. Она писалась в эвакуации, в Перми, а затем в Москве тяжелобольным, прикованным к постели человеком, измученным неизлечимым недугом (рассеянный склероз). Тынянов был лишен необходимых материалов и вынужден был писать по памяти. Однако текст каждой главки был им глубоко выношен, обдуман и разработан.

По поэтическому напряжению и художественной силе многие страницы третьей части не только не уступают первым двум, но даже, быть может, и превосходят их. В этой части найден новый стиль повествования: тут нет установки на обстоятельность, на деталь и бытовые подробности, характерной для первых двух частей романа. Повествование движется особой подачей событий и перипетий душевной жизни героя, а полуироническая интонация, окрашивающая многие страницы «Детства» и «Лицея», уступает место интонации поэтически-страстной. Лирически напряженная авторская мысль и речь тут как бы сливаются с мыслью и речью героя, приобретая при этом сходство с речью стиховой. Эти стилистические различия между первыми двумя и третьей частями романа связаны с характером изображаемых событий. Роман начинается бытовыми сценами, завершается же сценами в высокой степени патетическими.

В следующих частях, которые Тынянову написать уже не довелось, повествовательный строй мог бы, по-видимому, претерпеть новые изменения. Авторская доработка третьей части привела бы, очевидно, не к отказу от манеры и интонации, найденных здесь, а к более тщательному и законченному воплощению художественного замысла.

Б. Костелянец

Пушкин

Часть первая
Детство
Глава первая
1

Майор был скуп. Вздохнув, он заперся у себя в комнате и тайком пересчитал деньги.

Вспомнив, что еще в гвардии остался ему должен товарищ сто двадцать рублей, он огорчился. Шикнув на запевшую не вовремя канарейку, переоделся, покрасовался перед зеркалом, обдернулся, взял трость и, выбежав в сени, сухо сказал казачку:

– Собирайся. Да надень что-нибудь почище.

Потом, засеменив к боковой двери, приоткрыл ее и сказал нежно:

– Я пойду, душа моя!

Ответа не было. На цыпочках пройдя к выходу, майор тихонько открыл дверь, стараясь, чтоб не скрипела. Казачок шел за ним с баулом.

Дом стоял во дворе, за домом был сад с цветником, липой и песчаными дорожками. Казачку было велено гнать оттуда соседских кур.

Дворовый пес, заслышав шаги, пророптал во сне. Майор юркнул в калитку. Шел он довольно свободно, но было видно, что опасается, как бы не окликнули.

Он пошел по улице. Немецкая улица, где он жил, была скучна: длинный, серебристый от многолетних дождей забор, слепой образок на воротах и – грязь. Дождя давно не было, а грязь всё лежала – комьями, обломками, колеями. Шли какие-то немцы– мастеровые, баба несла гуся. Он не взглянул на них. Переулками он вышел к Разгуляю – местности, получившей свое название от славного кабака. Здесь он стал нанимать дрожки, торгуясь с извозчиком, причем лицо его сделалось необыкновенно черствым; извозчика нанял до Покровских Ворот. Кляча потрухивала, а сзади бежал казачок с баулом. У Покровских Ворот майор слез и вышел на бульвар.

Выйдя на бульвар, он преобразился.

В голубом галстуке, под цвет глаз, опираясь на легкую трость, он косил по сторонам и шел медленно, обмахиваясь шелковым платком, как бы ловя полуоткрытым ртом прохладу бульвара. Вскоре он купил у девочки сельский букет. Был июль месяц, и солнце пекло. Казачок шел за ним на большом расстоянии.

Так он прошел до Мясницких Ворот и добрался до Охотного Ряда. Шел он беззаботно, слегка подпрыгивая и беспрестанно озираясь на проходящих женщин. Казачок, отирая пот рукавом, брел за ним. Майор спустился в винный погреб. Несмотря на ранний час, здесь уже были два знатока, спорившие о достоинствах бургонского и лафита. Он долго выбирал вино, стараясь выбрать лучше и дешевле. Выбрав три бутылки, одну Сен-Пере и две лафита, он небрежно уплатил и, указав на вино казачку, сказал нежно и так, чтоб слышали окружающие:

– Да ты адрес, дурачок, помнишь? Ну конечно, не помнишь. Повтори же: рядом с домом графини Головкиной, дом гвардии майора Пуш-ки-на. Там тебе всякий скажет. Нет, ты, дурак, не запомнишь. Я уж запишу, ты у бутошника[1]1
  Бу?тошник – искаж. «будочник», низший полицейский чин, дежуривший в полицейской будке.


[Закрыть]
спроси.

И с легким смехом записал.

Казачок бесчувственно смотрел на него и сунул записку в дырявый карман.

2

Гвардии майор или, вернее, капитан-поручик уже год как был в отставке и служил в кригс-комиссариате[2]2
  Кригс-комиссариа?т – военный комиссариат, осуществлявший контроль над снабжением войск.


[Закрыть]
, так что и форма его была совсем не гвардейская, но он все еще называл себя: гвардии майор Пушкин. Время стояло «хладное», и «дул борей» или «норд» для хороших фамилий, как говорили для того, чтобы не упоминать имени императора Павла.

Поэтому, называя себя гвардейцем в кригс-комиссариатском сертуке, майор как бы намекал на причины отставки и временность ее. На деле он должен был выйти в отставку, так же как и брат его, Василий Львович, потому что для гвардейской жизни не хватало средств, а кригс-комиссариат давал жалованье.

У него вместе с матерью, братом и сестрами были земли в Нижегородском краю. Село Болдино было настоящая боярская вотчина, три тысячи душ, да беда была в том, что в несчастном разделе, девять лет назад, принял участие и единородный сын отца от первого брака и оттягал бо?льшую часть земли и душ себе и своей матери.

В душе своей Сергей Львович навсегда сохранил с этого времени опасливость по отношению к родне, а единородного брата изгладил из памяти.

В вотчине Сергей Львович никогда не бывал и болезненно морщился, когда матушка намекала – не без яду, – что не мешало бы, дескать, заглянуть. Знал, что числится тысяча душ, никак не меньше, что есть там в селе мельница на речке, от казны поставлен питейный дом, а кругом густой лес. А что там в лесу, неясно себе представлял – ягоды, волки. Получая доходы, всегда им радовался, как кладу или находке, и мгновенно чувствовал себя богачом. Когда же деньги задерживались, начинал смутно беспокоиться и тосковать. Гвардейское хозяйство было сквозное, и карманы дырявые.

Между тем как гвардеец и человек молодой и чувствительный, притом, как говорили о нем барышни, bel esprit[3]3
  Остроумец (фр.).


[Закрыть]
, Сергей Львович имел постоянный успех.

Он так тонко объяснялся по-французски, что невольно присвистывал и гнусавил, говоря по-русски. Зная все новые французские романсы, он питал интерес и к отечественной словесности. Его удовлетворяла литераторская вольность и общежительность. Где можно было отдохнуть сердцем? Среди литераторов.

Сергей Львович отдыхал среди них и никогда не пропускал случая посетить Николая Михайловича Карамзина[4]4
  Карамзи?н Николай Михайлович (1766–1826) – историк, писатель, автор «Истории государства Российского».


[Закрыть]
, пророка всего изящного. Нынче он несколько перегорел, охладился, стал более существенен, но был всегда снисходителен и любезен, мудр. Для Сергея Львовича он был как бы путеводной звездой. Он жил по-прежнему в доме Плещеева, по Тверской.

Два с половиною года назад Сергей Львович женился. Жена его была существо необыкновенное. Петербургские гвардейцы звали ее «прекрасная креолка» и «прекрасная африканка», а ее люди, которым она досаждала своими капризами, звали ее за глаза арапкою.



Она была внучкою арапа, генерал-аншефа, а ранее друга и камердинера Петра Великого[5]5
  …друга и камерди?нера Петра Великого… – Абрам Петрович Ганнибал (1696–1731) – «арап Петра Великого», прадед А. С. Пушкина, русский военный инженер, генерал-аншеф (высший генеральский чин в Российской империи XVIII в.).


[Закрыть]
, известного Абрама Петровича. Злодей отец[6]6
  Злодей отец… – Ганнибал Осип Абрамович (1744–1806) – капитан 2-го ранга морской артиллерии, отец Н. О. Пушкиной, дед А. С. Пушкина.


[Закрыть]
бросил ее с матерью в самых ранних летах, и она росла как бы сиротою. В судьбе ее, впрочем, приняли участие ее дядья[7]7
  Дядья Ганнибалы: Иван Абрамович (1731–1801) – генерал-поручик морской артиллерии; Петр Абрамович (1742–1826) – генерал-майор морской артиллерии.


[Закрыть]
, генерал-цейхмейстер[8]8
  Генерал-цейхме?йстер – генерал-лейтенант морской артиллерии.


[Закрыть]
Аннибал, владевший прекрасным имением Суйдой, да генерал-майор Аннибал, живший в Псковском округе. Братья Пушкины, случалось, гащивали у генерал-цейхмейстера, а брат Василий Львович, занимавшийся стихотворством, даже воспел Суйду и ее хозяина. Да и отец их, арап, тоже был не камердинером, а, скорее всего, другом императора Петра, а если и был, то все же имел чин генерал-аншефа. Аннибал было гордое имя. Кроме того, Надежда Осиповна была очень хороша. Влюбившись без памяти, Сергей Львович приволокнулся по всем правилам хорошего круга и вовсе не рассчитывал жениться. Однако очень скоро просил руки, все еще не думая, что женится, и неожиданно получил согласие красавицы.

Несмотря на запутанные семейные обстоятельства, она принесла майору небольшое сельцо в Псковской губернии; дано было также понять, что после смерти отца она получит изрядное село по соседству.

Отец же ее хотя и не был злодей в собственном смысле, но был человек крайнего легкомыслия: он женился от живой жены на одной псковской прелестнице тогдашних времен, уловившей его и обобравшей до нитки; притом не только его, но и семью, и даже брата. Мотовство его было удивительное. Он был враг денег и точно все время летел вниз по откосу, не имея времени остановиться. Когда появлялись деньги, он тотчас на них покупал золотые и серебряные сервизы для прелестницы.

Дело о двух женах, из которых каждая считала его и другую жену злодеями, заняло бо?льшую часть его жизни; тяжба со второю тянулась и теперь. Старая прелестница то съезжалась с Осипом Абрамовичем, то уезжала от него и в обоих случаях требовала денег. Теперь он жил, проводя, по слухам, дни в удивительных для старика непотребствах, в своем селе Михайловском. Рядом же с Михайловским было сельцо Кобрино, приданое молодой африканки.

Императрица Екатерина скончалась. Гвардейские шалости приутихли. У молодых родилась дочь Ольга. Из Петербурга приехала гостить матушка, Марья Алексеевна. Сергей Львович, увидя себя женатым, вышел в отставку. Ему было двадцать девять лет. Семейный дом рисовался Сергею Львовичу так: увитый плющом, с белыми колоннами (пускай деревянными). И это было первое его смутное недовольство жизнью – он, оказалось, мало смыслил в выборе и устройстве своего дома и счастья. Дом был наемный, случайный, и житье сразу же пошло временное. Ни усадьба, ни Москва – окраина, и не дом, а флигель, который построили на живую нитку английские купцы под контору. Нынешний государь был крутого нрава, англичан не любил – они дом продали чиновнику и уехали. Сергей Львович ненавидел всякие хлопоты. Он сразу снял дом, благо был дешев.

От холостого житья осталась клетка с попугаем да другая – с канарейкой, но образ жизни круто переменился. Месяц тому назад у него родился сын, которого он назвал в память своего деда Александром.

Теперь, после крестин, собирался он устроить Kurtag[9]9
  Прием (нем.).


[Закрыть]
, как говорили гвардейцы, – скромную встречу с милыми сердцу, как сказал бы он сейчас.

3

Марья Алексеевна с утра была в хлопотах. Готовясь встретить гостей и зятеву родню, она беспокоилась, как бы в чем не оплошать. Люди были столичные, новомодные, а у ней нет этой тонкости в обращении. Зал убирали, терли мелом фамильные подсвечники, выметали сор из сеней. И сору было много.

В глубине души она считала основательным местом и вообще основным местом своей жизни город Липецк, невдалеке от которого была усадьба ее отца и в котором она живала барышнею. Город был чистый, главные улицы обсажены дубками и липами. Груш и вишен – горы. Девки в безрукавках, расшитых сорочках. А липы как раз в такую пору цвели; от них шел густой приятный дух. Приезжали летом самые лучшие люди, самые нарядные, сановные, из столиц – купаться в липецких грязях. На чугунные заводы посылали самых лучших и тонких офицеров из столицы с поручениями по артиллерии. И когда она выходила замуж, ей все завидовали, хоть и притворялись, что равнодушны, и даже посмеивались, что идет за арапа. Был по морской артиллерии, любезен до пределов, весь как на пружинах, страстен и на все готов для невесты. А оказался злодей.

Будучи нагло покинутой с малолеткой дочерью на руках, без всякого пропитания, поехала она в деревню к родителям; но родитель был уже стар, арап, вторгшийся в семью, омрачил его жизнь, и он от паралича скончался. Так арап стал двойным злодеем.

После смерти отца Марья Алексеевна жила со своей матерью и маленькой дочерью в лютой бедности. Иной раз в доме не было черствого хлеба. Дворня бегала от них, боясь умереть голодной смертью.

И Марья Алексеевна, которой пришлось потом, ни вдовой, ни мужней женой, жить с дочкой и в деревне Суйде под Петербургом, на хлебах у свекра-арапа, и в Петербурге, и теперь в Москве, считала все эти места непостоянными и неосновательными, не обживала их. Она привыкла пустодомничать. У свекра-арапа жила она в Суйде на антресолях[10]10
  Антресо?ли – верхний этаж с низким потолком в особняках ХVIII–XIX вв.


[Закрыть]
. В Петербурге у нее был собственный домик в Преображенском полку. Потом она этот дом продала и перебралась с Надеждою в Измайловский полк. Ее братья были офицеры, муж – хоть и злодей – морской артиллерист, и она чувствовала себя военною дамою. Житье было походное: зо?рю бьют – вставать, горнист – к обеду. Мимо окон бряцали сабли, позванивали шпоры. Они с дочерью поздно вставали и садились у окошек смотреть на прохожих.

Надежда подросла. Там, в Измайловском полку, к ней и посватался свойственник, гвардеец, капитан-поручик. Марья Алексеевна была урожденная Пушкина, и Сергей Львович приводился ей троюродным братом. По справкам оказался человек состоятельный. Предложение, разумеется, было принято. Молодые переехали в Москву, она теперь гостила у них – для порядка, и опять попала она на антресоли, как когда-то у свекра-арапа, только теперь с внучкой Ольгой.

Людей Марья Алексеевна перевидала много, привыкла улещать и одергивать чиновников, с которыми приходилось возиться по тяжбе с преступным мужем-двоеженцем, ценить людей, дающих приют и ласку, и опасалась, чтобы не осудили и не сочли бедной. Теперь пошла мода на образованность, на бледный цвет, все изменилось.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13