Тимур Максютов.

Офицерская баллада



скачать книгу бесплатно

– Погоди, погоди… Какие «чеки»? Кто получает? И при чем тут контрацептивы?

Лёха вздохнул. Снова вынул «ядерную» сигарету из нищенской пачки и продолжил:

– Ленка, жена моя, получает зарплату чеками «Внешторгбанка». Она в геологической партии работает, в бухгалтерии. Лучше не спрашивай, как я ее туда устраивал. А там по контракту беременеть нельзя. Тех, кто залетает, сразу в Союз переводят. Знаешь, сколько один рубль чеками в Союзе стоит? Лучше, конечно, в Москве или Ленинграде – там курс вкуснее и «Березок» полно…

– Пойду я спать, Воробей. Ничего не соображаю. Почему твоей жене нельзя рожать? Вы же молодые, в законном браке! Курсы какие-то, «Березки»…

– Иди, Марат. Не понимаешь – так и не надо, значит. До завтра!

Тагиров пожал руку и поплелся в сторону офицерской гостиницы, не веря, что этот бесконечный день наконец-то завершился.

* * *

Когда утром Марат ехал автобусом на рембазу, казалось, что все пассажиры плотно набитого «подкидыша» знают о ночном инциденте и смотрят на него осуждающе. Однако утренний развод и совещание офицеров прошли без упоминаний о сломанном носе прапорщика Вязьмина, который не вышел на службу.

Марат начал успокаиваться и вполуха слушал, как командир батальона обсуждает с ротными выполнение плана ремонтных работ. Юрий Николаевич говорил тихо, и его голос действовал на Тагирова усыпляюще.

– Комсорг! Толкните его кто-нибудь.

Марат вытаращил глаза. Надо же, заснул на совещании, придурок! Вскочил, уронил со стола фуражку, выкрикнул:

– Я!

Юрий Николаевич покачал головой:

– Ай-ай-ай, голубчик, ну что же вы? Спать на совещании офицеров – моветон! Я понимаю: молодость, соблазны, ну вы все-таки рассчитывайте силы, чтобы и на службу хватало. Повторю – ваш… э… партийно-политический вдохновитель полковник Сундуков прислал распоряжение. О проведении комсомольских собраний по обсуждению решений пленума Центрального комитета… Словом, каких-то вам известных решений. А у нас планы ремонта горят– не успеваем. Я вас очень прошу: найдите разумный выход из сложившегося положения. Ибо много времени выделить на исполнение этого несомненно важного распоряжения я не смогу, увы.

– Так точно, товарищ полковник! А сколько часов будет выделено?

Юрий Николаевич кашлянул и посмотрел на Морозова. Тот кивнул и взял слово:

– Да нисколько, комсомол! Нам не до болтовни… не до собраний, понимаешь? Как там у вас проверяют выполнение? Бумажки смотрят? Вот и обеспечь. А Дунд… Кхм… А Сундукову доложишь, что все собрания прошли, как он и распорядился. Что непонятно?

Тагирову пока было непонятно абсолютно все, но он автоматически ответил:

– Так точно, все понятно! Проведем. То есть напишем. Соберу комсоргов взводов и рот – напишут протоколы, проинструктирую.

– Ни хрена ты не понял, лейтенант! Не дам я тебе комсоргов для этого – они все на работах заняты. Сам перышком скрипи. Садись.

– Есть.

Марат сел, лихорадочно подсчитывая в уме: шестнадцать взводов, пять рот.

И батальон еще. Ничего себе работка! Морозов закончил совещание:

– Сегодня и в субботу работаем до девяти вечера. Перерывы на обед и ужин – максимум полчаса.

Кто-то из ротных вздохнул:

– Народ и так уже с ног валится. Отдыхать-то надо хоть немного? Меня уже ребенок не узнает – пугается, когда видит. Ухожу на службу – темно, прихожу домой – темно… Всю неделю – в роте. Если бы в Союзе – давно жена сбежала бы к теще.

– А вот комсомол у нас ответственным будет по батальону в воскресенье – освободит вас на сутки для семейного отдыха. Так, Тагиров?

– Так точно! Конечно.

– Ну, вот и славненько! Все свободны.

После совещания Воробей отвел Тагирова в сторону:

– Я хорошей новостью: переговорил с Петькой Вязьминым. Семьсот.

– Не понял. Чего «семьсот»?

– Тугриков, чего же еще. Отдаешь мне – я ему передам, а он рапорт не пишет на тебя.

Марат растерялся. Он впервые слышал, что конфликты между своими решаются финансовым путем. Ну, извиниться, поляну накрыть – это понятно. Но чтобы деньгами?

– Лёха, тебе спасибо, конечно. Только у меня бабок нет вообще. А когда получка? И сколько мне дадут?

– Получка шестнадцатого числа. Тебе дадут около тысячи тугриков. Понял?

* * *

Старший лейтенант Серёжа Викулов был личностью, известной на всю 39-ю армию. В отличие от коллег-офицеров, он заканчивал политехнический институт, а не военное училище. В каждой студенческой группе есть такой – тихий, долговязый, несуразный очкарик, у которого всегда найдется нужный конспект. Одиночкой его не назовешь: вроде бы и в коллективных пьянках участвует – вон сидит в уголочке, цедит весь вечер свои полстакана портвейна, пьяненький уже после первого глотка. Если нужен гонец-доброволец за добавкой, то он всегда вызывается, но одного отправлять нельзя – обязательно деньги потеряет, или на гопников у магазина нарвется, или поскользнется и упадет на обратном пути и разобьет к чертовой матери все бутылки до одной. Неудачник-хроник. И никому дела нет, что у него в голове, каких тараканов он там выращивает…

Серёжа зачитывался книгами про войну, знал структуру Конногвардейского полка образца 1816 года и что сказал Мюрат маршалу Нею при переходе войск из Генуи в Верону. В горячечных мечтах он карабкался по заляпанной грязью броне командирского танка, чтобы повести свою колонну на Берлин… Нечему удивляться, что после окончания института он оказался в армии в качестве двухгодичника – «пиджака». Серёжа во время больших учений заблудился в монгольской степи со своим танковым взводом и нечаянно выехал на штаб дивизии «противника», условно тем самым его уничтожив, принеся победу своему начальству и медаль «За боевые заслуги» себе. Окрыленный успехом, Викулов написал рапорт о продолжении службы, и руководители отказать героическому Серёже не имели права. Единственное, что удалось сделать командиру полка, – добиться перевода ходячего победоносного недоразумения подальше от танков.

А в рембате Викулов более-менее прижился. Никто лучше него не разбирался в запутанной паутине электрических схем; паяльником он владел, как хороший художник – кистью. С Тагировым они сошлись быстро – видимо, на почве увлечения военной историей. Хотя и другой вариант возможен: один – молодой лейтенант, которого все гоняют почем зря, второй – странноватый «пиджак», не способный поставить солдата на место…

В тот сентябрьский вечер они сидели в пустой ленинской комнате и до кровавых соплей спорили о роковой битве при Ватерлоо, рисуя кривые квадратики и стрелки на обрывке ватмана. Они не заметили, как в комнату вошел майор Морозов. Постоял, вслушиваясь, усмехнулся:

– Вот за что нашему батальону такое наказание, а? В Генеральном штабе маршалов не хватает, а тут – целых два! Вам заняться нечем, полководцы задрипанные? Викулов! Завтра приходит ракетная пусковая установка «Точка» на регламентные работы – ты техническое описание получил в секретной части, изучил?

Серёга растерянно захлопал глазами, промямлил:

– Там это… Не выдает секретчик, говорит: здесь читай, а то еще проср… То есть потеряешь, говорит.

– Правильно говорит – я тебе не то что секретные бумаги, я бы тебе пуговицу пришить не доверил! – Роман Сергеевич перевел разъяренный взгляд на Тагирова: – А ты, комсомол? Вижу, хорошо тебе в политработниках – ни фига делать не надо. Вот и иди сейчас со своим чокнутым корешем, принимай у него роту молодого пополнения! А то он уже взвод распустил, работу в роте молодых завалил, осталось только ракету сломать – и трибунал гарантирован. Шагом марш отсюда оба!

Несостоявшиеся военачальники ломанулись из ленкомнаты, как свита Наполеона от казаков атамана Платова.

* * *

Батальонный развод – в восемь часов утра. Марат заранее привел свои полсотни «молодых», выстроил на левом, непочетном, фланге. Оставил за старшего сержанта Примачука, вразвалочку подошел к курящим в сторонке ротным. Не спеша пожал жесткие руки, протянутые, как равному. Его распирало чувство сопричастности к тяжелой командирской судьбе, гордой принадлежности к обществу опытных волков-офицеров. Понимающе кивал на жалобы комроты-два про пропавшее постельное белье; сочувственно поддакивал, осуждая расписание нарядов.

Из штаба выскочил майор Морозов и быстрым шагом направился к центру плаца. Офицеры порскнули по своим местам.

– Батальо-о-н! Равня-яйсь! Сми-ррр-но! Равнение на-пра-во!

Грохоча подкованными сапогами, встретил идущего не спеша Юрия Николаевича, доложил. Командир батальона вяло махнул рукой («Вольно»). Выслушал по очереди доклады командиров рот и отдельных взводов (Марат страшно волновался, но ничего не перепутал и доложил правильно). Тихо поставил задачу на день, потом вопросительно глянул на Тагирова:

– Ну что, голубчик? Вы хотели что-то сказать батальону?

– Так точно, товарищ подполковник! Как комсорг.

– Кхм, ну хорошо. У вас пять минут.

– Успею. – Марат повернулся к строю. – Товарищи комсомольцы!

Пять сотен пар глаз уставились на лейтенанта. Тагиров, подавляя смущение, продолжил:

– Мы сейчас проведем общее комсомольское собрание. На повестке дня – один вопрос: материалы сентябрьского пленума Центрального Комитета коммунистической партии – в жизнь. Мы все, как один, поддерживаем решения КПСС. Кто против?

Марат замолчал и внимательно вгляделся в остолбеневший строй. Диссидентов не наблюдалось.

– Значит, единогласно! Собрание объявляю закрытым. – Тагиров обернулся к ошеломленному командиру батальона и кивнул головой. Все офицеры таращились на Марата со смешанным выражением восхищения и удивления. Первым пришел в себя начальник штаба:

– Равняйсь! Смирно! Развести подразделения по местам работ и занятий. Старшины рот – командуйте.

Роты попылили по своим делам. Морозов протянул Тагирову руку, покрутил головой:

– Ну, ты виртуоз, поздравляю! В тридцать секунд всю партийно-политическую работу уложил. – И заботливо поинтересовался: – А от Дундука не нагорит?

– Не должно. Собрание проведено в строгом соответствии с повесткой, голосование было. У солдат спросит – ответят. – Тагиров вздохнул. – По крайней мере, я на это надеюсь.

Роман Сергеевич хотел что-то добавить, но осекся. Через плац бежал прапорщик Петя Вязьмин, размахивая руками. Кто-то из ротных тихо сказал:

– В первый раз за три года вижу, чтобы он бегал! Что-то случилось: либо недостача гуталина, либо третья мировая война.

Начальник склада продышался и прохрипел:

– Там, на складе… Хан повесился.

– Толком говори: какой еще хан? Золотая Орда на склад напала? – Морозов схватил прапорщика за грудки, потряс. – Откуда там ханы? Ты пьяный, что ли?

Голова Вязьмина болталась, слюна из приоткрытого рта стекала на щеку.

– Сержант Ханин. Кладовщик мой. Повесился, – наконец-то выдавил прапорщик.

Морозов отпустил несчастного – побагровевший Вязьмин выдохнул. Начальник штаба снял фуражку, сплюнул:

– Ну, дела! Не было печали… Тагиров! Ты же у нас военный дознаватель? Иди в штаб, звони прокурору гарнизона, вызывай сюда. Потом зайди в медпункт, забери врача – и на склад. Я сам туда пошел, лейтенант Воробей – за мной. Викулов, Ханин в твоем взводе числится? Тоже пойдешь. Остальные офицеры – по своим подразделениям. Давайте, давайте! Работайте. Вы что, висельников не видели?

Военный прокурор гарнизона майор Пименов – длинный, худой, с грустным лицом философа – воспринял чрезвычайное происшествие равнодушно: ну, повесился боец срочной службы, подумаешь! Молодежь вообще хлипкая пошла: чуть что не так – вешаются. Чтобы застрелиться – это надо в караул пойти, а для резки вен в армии катастрофически не хватает ванн и горячей воды, так что только вешаться! И не возражайте мне, веревочку взяли, мыльце – и вперед, не задерживайте!

Прокурор обошел висящее на капроновом зеленом шнуре тело, аккуратно обогнул упавшую далеко табуретку Шумно втянул воздух: на складе сильно пахло горелой бумагой. Кивнул:

– Снимайте. Воробей, ты будешь бумажки оформлять?

Лёшка отрицательно покрутил головой:

– Нет, товарищ майор, у нас дознаватель новый, лейтенант Тагиров. – и выпихнул растерянного Марата пред очи гарнизонного Пинкертона.

– Ну что ж, будем знакомы. Оформляйте протокол осмотра места происшествия, потом с медициной поезжайте на вскрытие. Проведите изъятие всех личных вещей покойного – тут и в казарме. Сделайте опись. Завтра жду к четырнадцати часам – с описью, протоколом и актом вскрытия. Откуда жженым несет?

Прапорщик Вязьмин услужливо показал на грязное ведро в углу:

– Оттуда… Письма жег, похоже.

– Понятно. Предсмертная записка где? Ума, надеюсь, хватило не трогать? Вот и хорошо. – Майор приблизился к столу, нагнулся над белым листком. – Лейтенант! Который дознаватель, сюда подойди. Забирай – приобщишь к делу.

Тагиров давно порывался сказать, что он никогда не был военным дознавателем. И сейчас все в нем кричало: «Люди! Как вы можете так равнодушно на все это смотреть, говорить про какие-то бумажки – ведь ЧЕЛОВЕК УМЕР! Мечтал, любил, собирался на дембель – и тут такое. Очнитесь, люди, пожалейте хоть немножко его!»

Но первый месяц офицерской службы уже многому научил Тагирова – тот только кивнул и приступил к изучению белого листка из тетради в клеточку. Крупными печатными буквами там было написано: «В моей смерти прашу никово не венить Наташка сука сержант Ханин». Именно так – без знаков препинания и с ошибками.

Тагирову вдруг стало пронзительно жалко этого пацана, который ушел глупо и внезапно, оставив после себя только безграмотную записку. Было душно от запаха горелой бумаги и посмертной дефекации. Марат почти оттолкнул прокурора, с трудом отжал дверь склада и выскочил на улицу. Достал сигареты, кивнул бледному Викулову, сочувственно спросил:

– Ну чего, полегчало?

Сергей пожал плечами, посмотрел затравленно на Марата, ожидая насмешки:

– Не могу на мертвых смотреть – выворачивает.

Подъехала «буханка» – медицинский «уазик». Вылезли два хмурых бойца с носилками. Марат показал рукой на широкую дверь склада:

– Сюда давайте.

Прокурор попрощался, напомнил Марату о завтрашней встрече и ушел с Морозовым, что-то обсуждая на ходу. Тело Ханина занесли в «уазик», Тагиров запрыгнул вслед за врачом, махнув рукой на прощанье. Гремя ключами, мрачный прапорщик Вязьмин закрыл и опечатал склад, ушел по своим делам.

Серёжа Викулов продолжал стоять, прислонившись к дощатой стене. И продолжал бормотать то ли извинения, то ли проклятия кому-то.

* * *

На следующий день ровно в два часа вымотанный Марат доставил прокурору результаты суточного труда – серую картонную папку с бумагами по делу и вещмешок с личными вещами сержанта Ханина.

Майор Пименов просмотрел материалы, в вещмешок даже не заглянул. Довольно кивнул:

– Ну что – молодец, лейтенант, оперативно сработал! Бумаги заполнены правильно. Еще характеристику принесешь от командира взвода – и можно дело закрывать. Тут все понятно. Резкий запах алкоголя, никаких посторонних повреждений… Самоубийство на почве несчастной любви под воздействием опьянения. – Майор поднялся, протянул руку. – Спасибо, буду начальнику рембазы звонить, просить о твоем поощрении. Пойду в столовую – составишь компанию?

Марата передернуло, кислая слюна заполнила рот:

– Спасибо, я есть не могу со вчерашнего. Как о еде подумаю – человеческие внутренности мерещатся.

Пименов хохотнул:

– Тогда не настаиваю. Ну ничего, и через это надо пройти – привыкнешь. Давай, лейтенант, до встречи, – и зазвенел ключами, закрывая сейф.

Тагиров вышел на улицу, потопал по раскаленному асфальту в сторону своего дома. Хотелось помыться, уже в третий раз за сутки.

Марат не решился поделиться с прокурором своими сомнениями. Служить сержанту Ханину оставалось месяц-полтора. Неужели не мог потерпеть совсем немного и уже на месте разобраться с неверной девчонкой, расставить точки над «i»? И что-то не так было с посмертной запиской.

А с другой стороны, Тагирову больше всех надо, что ли? Пименов – стреляный воробей. Может, у него этих самоубийц – по пучку в месяц, и все с прибабахом. Другие-то и не вешаются, верно?

Но мрачные мысли не отпускали, и особенно изводило чувство, что Тагиров чего-то не понял, не увидел явного. Задумавшись, он толкнул дверь хозяйственного магазина – надо было пополнить запас мыла, изведенный после яростного мытья. Прищурился, зайдя в прохладный полумрак.

И сразу услышал ЕЕ смех. Ольга Андреевна стояла у прилавка и болтала с продавщицей. На ней было легкомысленное летнее платье, открывавшее покрытые нежным загаром плечи, и какие-то несерьезные шлепанцы на стройных ножках, больше подходящие для восьмиклассницы на курорте, а не для супруги грозного полковника в гарнизоне.

Продавщица заметила Тагирова, спросила:

– Вам чего, молодой человек?

Ольга Андреевна оглянулась, радостно всплеснула голыми тонкими руками:

– Ой, это же мой лейтенант! Вот, Раечка, рекомендую: весьма незаурядный юноша, и приятный во всех отношениях.

Раечка двусмысленно хохотнула:

– Так уж и во всех? Уверены, Ольга Андреевна?

Теперь они смеялись вдвоем, а Марат тупо молчал, краснея. Забыв, зачем он приперся в этот магазин, и чувствуя себя очень неловко.

– Ну вот, вогнали мальчика в краску, ай-ай-ай! – продолжая смеяться, Ольга подхватила Тагирова под руку. – Мы пошли, Раечка. Вы же меня проводите, лейтенант? Возьмите эту сумку.

Марат шел по улице, кивая на ее щебетание, и страшно боялся не подстроиться под легкий шаг.

– Вот мы и пришли, мой лейтенант. Спасибо. Вы опять в каких-то своих мыслях, и меня совсем не слушали. Ну что же вы? Возвращайте мне пакет – он не ваш.

Марат покраснел, неловко подал сумку, чуть не уронив. Решился и спросил:

– У нас чрезвычайное происшествие: сержант жизнь покончил самоубийством. Девушка ему изменила, а он не стал ждать встречи, всего месяц надо было потерпеть… Как вы думаете: это естественный поступок? Мне важно ваше мнение, я хочу разобраться.

Ольга Андреевна перестала улыбаться. Посмотрела на Тагирова как-то странно: грустно и, кажется, оценивающе.

– Глупый вопрос, лейтенант! От вас такого не ожидала. Любовь иногда не то, что месяц не может подождать, для нее и минута – невыносимый срок. Если она, конечно, настоящая. Вот у вас в жизни была такая настоящая любовь, лейтенант? Чтобы навсегда и немедленно? А потом – хоть гибель, хоть тюрьма, хоть позор – все одно? Ну, чего же вы молчите?

Марат чувствовал, что сейчас он должен сделать или хотя бы сказать что-то безумное. Но вместо этого промямлил:

– Конечно. А как же? Была, да. Любовь. Даже не один раз.

– И зачем вы врете, лейтенант? Вам не идет.

Развернулась и пошла. В развевающемся белом платьице, которое ничего не скрывало.

* * *

Марат еще в августе переехал из гостиницы в «веселую квартирку» – коммуналку для холостяков. Состав жильцов часто менялся, ремонт никто не делал, но все равно там было бы лучше, чем в общежитии. Тагирову повезло: ему досталась крошечная, в восемь квадратных метров, зато своя комнатка. И даже с мебелью: от предшественника остались солдатская железная койка, привычная еще с военного училища, вполне приличный шкаф и полуживой стул. В комнате побольше жили два лейтенанта из бронетанкового ремонтного батальона, уже второй месяц торчавшие в командировке в далеком городе Чойболсане. А самая большая, где стояли диван и двухъярусная кровать, вообще пока пустовала: сосед, лохматый ракетчик, уехал на стрельбы в Капустин Яр, в Союз. Так что Марат неожиданно оказался единоличным жильцом хоть и ободранных, но просторных «апартаментов».

Он долго тер себя мочалкой, использовав последний кусочек мыла. Стоял под скудным, еле теплым душем. Прошел в свою комнату, достал из планшета машинописные копии бумаг, переданных прокурору. Перечитал опись личных вещей сержанта Ханина, хотя и так помнил ее наизусть – список был недлинным.

Начатый «дембельский альбом». Каждый отслуживший имеет такой – мутные любительские фотографии с однополчанами, дурацкие стихи, вырезки из армейских газет. Ханин еще несколько дней назад не собирался вешаться, а наоборот, предвкушал окончание службы и счастливую жизнь на гражданке. Чтобы устроиться на работу, жениться, нарожать детишек. И раз в году, на 23 февраля, доставать этот альбом, показывать соседу или подросшему сынишке. Снова рассказывать затертые байки… «Кто не был – тот будет, кто был – не забудет 730 дней без родных, без друзей».

Автоматный патрон. Многие после стрельб такие припрятывали, чтобы просверлить дырку в пуле и повесить на шею. Этакий брутальный сувенир из армии, «последний патрон». Мода на них пошла из Афгана. Ничего особенного.

Мятый листок с сигаретную пачку. На одной стороне – отпечатанная в типографии «опись боеприпасов. Гранатный ящик №, (заполнено от руки, «988»), гранаты РГД-5, количество штук – 12». Видимо, этот листок на складе Ханин подобрал: на обратной стороне карандашом торопливо были набросаны строчки:

 
И некого теперь винить,
Что хочется тебя любить,
И мне опять волнует кровь
Твоя горячая любовь.
 

Чушь какая! Мальчишки стараются, пишут дурацкие стихи. Потом шлют своим прыщавым Дульсинеям или переписывают в «дембельские альбомы».

Каптер роты передал Марату вещи сержанта, хранившиеся в кладовой: новенький чемодан искусственной кожи, хороший спортивный костюм и кроссовки, какие-то монгольские сувениры. «Дембельское приданое».

Ничего особенного, и никаких оснований идти к прокурору и просить не закрывать дело.

Тагиров выругался вслух. Пошел в ванную, чтобы отнести мокрое полотенце, толкнул дверь и замер на пороге: в нос ударил резкий запах спиртного. Щелкнул выключателем, огляделся.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное