Тереза Браун.

Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни



скачать книгу бесплатно

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Софии, Миранде и Конраду – положившим начало этому пути



Если повсюду одни гипотезы, если окончательный вывод – фикция, то почему не предположить возможность счастья? Неужели мы настолько циничны, настолько лишены простоты, что отвергаем даже саму вероятность счастливой развязки?

Тим О’Брайен. На Лесном озере


Вот мы и вышли из своих каменных убежищ – тех, в которых могли провести всю вечность, – чтобы найти другую дорогу в сад… на этот раз мы выберем другое Дерево и вкусим плод жизни.

Элеонор Вилнер. Выбор Сары


Письменный отказ от ответственности

Эта книга основана на реальных событиях, а рассказанные в ней истории произошли на самом деле, когда я работала медсестрой в отделении онкологии и пересадки костного мозга одной из клиник в Пенсильвании. С целью сохранения личных данных моих пациентов и коллег конкретные детали были изменены, а для защиты конфиденциальности пациентов и персонала некоторые персонажи книги носят характер скомпилированных образов. Разговоры и события в настоящей книге изложены на основе моих воспоминаний о них, хотя я и изменила ряд коротких бесед для внесения дополнительной ясности. Настоящий пациент, скрывающийся за персонажем Рэя Мэнсона, дал мне разрешение рассказать его историю. Закон об ответственности и переносе данных о страховании здоровья граждан запрещает больничным медсестрам отслеживать пациентов после выписки, поэтому я не предпринимала подобных попыток с другими пациентами, фигурирующими в рассказе. Чтобы не создать негативного впечатления о конкретных врачах, я полностью придумала случаи, в которых медицинские процедуры проводились исключительно по требованию пациентов, хотя нечто похожее действительно происходило в нашей больнице. Наконец, это издание не является учебником по медицине, и его не следует воспринимать подобным образом: обсуждаются индивидуальные случаи и никаких рекомендаций по диагностике или лечению тех или иных болезней не подразумевается. Все ошибки мои.

Пролог. Там, где светло и чисто

Звон будильника, как всегда, становится для меня полной неожиданностью. Шесть утра наступило слишком быстро. У меня было несколько выходных дней, а перед очередной сменой никак не получалось лечь пораньше. Да, тяжело приходится нам, совам.

Я лежу в кровати и думаю: «А что, если я сегодня просто никуда не пойду?» Представив это, я понимаю, что остальные медсестры страшно меня возненавидят, если я не появлюсь на работе.

Напоследок я все же закрываю ненадолго глаза… Приятно понежиться в темноте и тепле рядом со спящим Артуром, моим мужем.

Когда я доберусь до больницы, расслабиться у меня уж точно не получится. Я буду вводить лекарства, устанавливать капельницы, оценивать симптомы, помогать пациентам. Одним врачам будет интересно послушать, что я захочу им рассказать, другим – не очень.

Вместе с другими медсестрами, вооружившись юмором, иронией, медицинскими знаниями, мы будем дружно толкать в гору огромный валун под названием современное здравоохранение.

На меня наваливаются воспоминания об этих нечеловеческих усилиях, из-за которых хочется подольше задержаться в кровати, однако есть еще одно, другое чувство, в котором мне не хочется признаваться самой себе. Именно из-за него я и прячусь под одеялом: я боюсь. Боюсь того момента, когда валун выскользнет из наших рук и все полетит к чертям.

Со мной такое случилось, когда один пациент начал кашлять кровью и в течение пяти минут умер. Я рассказывала об этом случае много раз, писала, размышляла о нем. Прошло семь лет, и мне уже полегчало, однако от мыслей о нем по-прежнему что-то переворачивается в животе и сжимаются челюсти.

В тот день валун вырвался и полетел в свободном падении, и до того момента я в полной мере не осознавала, что мы можем полностью потерять контроль над состоянием находящегося на нашей ответственности пациента. Дело было не в том, что мы недостаточно старались: злой рок, или, если уж на то пошло, сама судьба вырвала у меня валун из рук. Я неслась за ним со всех ног, проводя СЛР (сердечно-легочную реанимацию) в забрызганном кровью белом медицинском костюме (именно костюме, а не белом халате, в котором ходит врач) и вызывая реанимационную бригаду – этих профессионалов, как правило, из отделения интенсивной терапии, обученных «быстрому реагированию», которые пытаются реанимировать умирающих пациентов. Медсестры и врачи сделали все, что могли, для того пациента, однако им не удалось его спасти, и в конечном счете человека, который мог бы жить, разговаривать и смеяться, не стало.

Я отгоняю от себя это воспоминание и встаю с кровати. На дворе начало ноября, и на улице все еще темно. Готовясь к встрече с прохладой поздней осени Питтсбурга, я надеваю утепленное трико и шерстяной свитер с надписью «Ride Like a Girl» (Езжу, как девчонка). В свитере я чувствую себя молодой.

Увлекшись расчесыванием волос, я почти забыла надеть свой кулон в форме сердечка между буквами «Я» и «Т-Е-Б-Я». В центре сердца расположены крошечные рубины так, что, когда на них падает свет, сердце словно начинает светиться жизнью, будто оно настоящее. Артур подарил мне этот кулон на нашу годовщину несколько лет назад. Заведя за шею обе руки, я защелкиваю застежку, довольная тем, что это напоминание о нашей любви будет греть мне сердце в больнице.

В полной тишине, царящей в столь ранний час дома, я спускаюсь на первый этаж. Артур все еще спит, как и наши трое детей. Задумавшись о них, я непроизвольно улыбнулась: нашему сыну четырнадцать, близнецам-дочкам – одиннадцать, у всех та или иная версия папиных кудряшек, а девочки, как и я в свое время, блондинки. Все они встанут еще не скоро после того, как я уйду. Даже собака не просыпается вместе со мной так рано, однако, по правде говоря, мне так даже нравится.

В утренней тишине я делаю мысленный снимок кухни, чтобы захватить с собой кусочек дома. Дом – это прививка от стресса, которым наполнены будни медсестры.

Ах да, еда! Из миски с фруктами я схватила банан, быстренько сняла с него кожуру и слопала, запив стаканом воды. Мне следовало пожарить себе яйца, сделать тосты, а то и вовсе сварить кашу, однако я встала недостаточно рано, чтобы успеть что-либо из этого сделать, да и в любом случае рано утром мне есть не особо-то хочется. Моя мама говорит, что, когда я работаю, то питаюсь очень нездорово. Ага. Она права, и я прекрасно осознаю всю иронию этого, однако мое дежурство начинается в семь утра, а раньше девяти аппетит ко мне обычно не приходит. Ничего не могу с этим поделать.

Что же насчет обеда? Я беру йогурт, яблоко, быстренько делаю сэндвич с индейкой – главное, поменьше майонеза – и укладываю все это в свою велосипедную сумку. Еда из столовой на вкус вся одинаковая, так что я стараюсь брать обед с собой. Я вижу свое отражение в раздвижной стеклянной двери. Боевого настроя на лице пока не видно: мои голубые глаза выдают мою выжидательную настороженность. Присев на ступеньке, я завязываю свои велосипедные ботинки – в доме все так же тихо. Затем я надеваю ярко-желтую мембранную куртку, прячу от ветра под шарф шею и набрасываю на плечо сумку.

Я направляюсь в подвал Нормана Бейтса (герой-психопат из хичкоковского «Психо»), как любит называть его один из наших друзей. Там я держу свой велосипед. Чучело мертвой матери там не увидишь, однако можно найти не одну паутину, а из-за слабого освещения углы кажутся еще более мрачными. В детстве подвал нашего дома меня до ужаса пугал, а моя лучшая подруга любила рассказывать всякие истории про те ужасы, что выпадают на долю девочек в таких жутких подвалах. Ума не приложу, зачем вообще ее слушала. Должно быть, мне доставляли удовольствие нервный трепет и страх, которые возникали из-за превращения нашего обычного подвала в столь зловещее место.

Мой велосипед стоит рядом с четырьмя остальными велосипедами моей семьи. Наш подвал – это своего рода переходное место, портал между повседневными радостями и домашними проблемами и миром больницы с его высочайшими ставками. Я надеваю на голову шлем и ухожу, с небольшим трудом протиснувшись с велосипедом через низкую дверь и заперев ее за собой. Как обычно, я опаздываю. Я включаю велосипедные фонари, сажусь и отправляюсь в путь.

До больницы две мили, и сначала я еду под гору. Мне нравится ехать, не прилагая никаких усилий, – окружающий мир все быстрее и быстрее проносится мимо, а передняя фара велосипеда освещает передо мной узкую полоску дороги. Я лишь слегка притормаживаю у первого светофора, резко поворачиваю налево и продолжаю спускаться по еще более крутому склону, разгоняясь еще быстрее. Здорово вот так проехаться с ветерком, когда спешишь на работу.

На следующем участке дороги, более пологом, у меня появляется время поразмыслить.

Как и большинство медсестер, я всегда переживаю, как бы не перестараться или, наоборот, сделать слишком мало.

Если я подниму тревогу, а с пациентом окажется все в порядке, то прослыву паникершей, не способной дать объективную клиническую оценку. Если же я не вызову на подмогу «кавалерию», когда в этом будет необходимость, то это будет халатностью, а мои пациенты окажутся подвергнуты ненужному риску.

Но такие вещи никогда нельзя знать наверняка, ведь в организме человека много процессов может происходить скрыто и незаметно. Мне было бы гораздо проще делать свою работу, не будь грань между канарейкой в угольной шахте и паникующей курицей столь тонкой[1]1
  Имеются в виду канарейки, которых шахтеры раньше, когда не было датчиков газов, брали с собой в забой – при достижении высокой концентрации токсичных газов, вроде метана или угарного, канарейки быстро умирали еще до того, как человек мог почувствовать негативные последствия для себя, и тогда было время выбраться наружу.


[Закрыть]
.

Перед больницей меня ждет небольшой подъем в горку, и я приподнимаю шарф, чтобы закрыть им свой рот. От холода дыхательные пути сжимаются, из-за чего возникает пугающее и неприятное ощущение, когда не можешь вдохнуть воздух полной грудью: бронхоспазм. Флисовый шарф вокруг носа и рта быстро согревает воздух, позволяя мне снова нормально дышать. Я могла бы носить с собой ингалятор с лекарством, которое раскрывает суженные дыхательные пути, однако это, как мне кажется, уже перебор. На работе я ввожу в вены своим пациентам препараты стоимостью в десятки тысяч долларов, но использовать ингалятор? Мне? Нет уж, это для тех, кто болеет.

На больничной парковке нет и намека на грядущий рассвет, тем не менее машины курсируют у ворот, заезжая на территорию больницы или покидая ее: хоть день еще формально и не начался, пересменка идет полным ходом. Проскользнув за ворота, я еду направо к закрытой парковке, внутри которой расположены стойки для велосипедов.

На парковку заезжают медсестры, врачи, пациенты и их родные, друзья – возбужденные, переживающие, с надеждой в глазах, измученные. Они держат в руках мобильные телефоны со светящимся экраном, пейджеры с их мелким текстом, газеты, бумаги и документы, сменную одежду, ожидая с нетерпением и тревогой приезда лифта.

Больница – самый настоящий парадокс. Несмотря на все те ужасы, что тут порой происходят, она, без сомнения, является оазисом для больных и немощных – местом, где светло и чисто. Больные люди приходят, принося с собой свои надежды и страхи, и мы помогаем им с добрыми намерениями.

Фраза «там, где светло и чисто» взята из названия одного рассказа Хемингуэя. Это совсем коротенький рассказ, не больше пяти страниц, в котором мало что происходит. Главный герой – официант средних лет, работающий в открытом до поздней ночи кафе. Он говорит, что некоторым людям нужно «чистое, ярко освещенное кафе», особенно поздно ночью. Из-за своей собственной бессонницы он прекрасно понимает, почему после наступления полуночи у людей может возникнуть потребность пойти куда-то, кроме как домой или в бар.

Более молодой официант, с которым он работает, не соглашается с ним – ему кажется, что нет необходимости так долго тянуть с закрытием кафе. «Ну что ты, ведь кабаки всю ночь открыты», – жалуется он, желая как можно скорее пойти домой к жене.

«Не понимаешь ты ничего, – объясняет официант постарше. – Здесь, в кафе, чисто и опрятно. Свет яркий. Свет – это большое дело». На часах полтретьего ночи, и их единственный посетитель – пьяница старик, пытавшийся за неделю до этого наложить на себя руки. Если бы потребовалось, официант постарше был бы готов не закрывать кафе всю ночь, чтобы обеспечить эту одинокую душу убежищем.

Вместе с тем его великодушие по отношению к постоянным посетителям кафе вызвано не только состраданием, но также и собственным чувством безнадежности: «Не в страхе дело, не в боязни! Ничто – и оно ему так знакомо. Все – ничто, да и сам человек ничто. Вот в чем дело, и ничего, кроме света, не надо, да еще чистоты и порядка». Им овладело чувство мрачного беспорядка, и он оставляет кафе открытым допоздна, отчасти ради того, чтобы приструнить свой собственный нигилизм. Кроме того, он знает нечто, чего не знает молодой официант, которому так не терпится пойти домой. В жизни каждого из нас наступает момент, когда мы нуждаемся в чистом, хорошо освещенном месте, открытом днем и ночью, чтобы укрыться от жизненных невзгод.

Именно таким местом и является больница.

Я работаю в отделении онкологии, и если в прошлом слово «онкология» неизменно подразумевало «смерть», то теперь все чаще и чаще это совсем не так. Теперь онкология включает в себя лечение и все, что ему сопутствует: химиотерапия, лучевая терапия, операции, снимки, приемы в больнице, а также госпитализации. Люди часто выживают. Мы их лечим – добиваемся ремиссии рака, надеясь, что он больше никогда не даст о себе знать, – и они отправляются домой. Медсестры, работающие в онкологии, любят говорить своим пациентам: «Надеюсь, мы с вами тут больше не увидимся», – и делают это от самого чистого сердца.

Подобно тому старому официанту, я прихожу на работу с надеждой сделать что-то хорошее, принести пользу, и у нас с ним одно и то же желание: мы хотим, чтобы наши клиенты – или, в моем случае, пациенты – в нас не нуждались. Пока же этот момент не настанет, мы будем продолжать стоять на своем посту, готовые помочь любому.


Стянув перчатки, чтобы повесить на велосипед замок, я встряхиваю голову. Моя подруга Бет, работающая вместе со мной медсестрой, рассказывала, что когда начинала работать, то по дороге в больницу останавливала машину, потому что ее начинало тошнить. После поездки у меня колотится сердце, однако физическая нагрузка помогает справиться с привычной тревогой перед началом смены. Вот я и на месте – мне сорок пять, у меня трое детей и докторская степень по английскому языку, и я работаю медсестрой. Медработники – другие медсестры, врачи – поначалу были во мне не уверены, полагая, что я сделала странный выбор, став медсестрой, а не преподавателем. Теперь же они все ко мне привыкли. Я прихожу на работу и выкладываюсь по полной; всем, кому это так важно, этого вроде как более чем достаточно.

Морозный ноябрьский воздух обжигает руки, пока я иду к больнице, однако стоит мне зайти за раздвижные стеклянные двери у входа, как меня обдает волной тепла. На спине проступают капельки пота, и я стягиваю свою ярко-желтую куртку, расстегиваю молнию на шерстяном свитере, снимаю шарф – все это на ходу. Хорошенько разогнавшись, я двигаюсь уже по инерции – так будет продолжаться все двенадцать часов, которые длится моя смена. Хорошо, что я работаю лишь три дня в неделю. Остальные четыре дня проходят куда в более спокойном темпе.

Несколько медсестер проходят мимо в своих белых медицинских костюмах, направляясь домой, а несколько врачей в белых халатах, карманы которых заметно топорщатся от сложенных бумаг, идут по коридору передо мной. Знакомый хирург выходит из столовой с бумажным стаканом кофе в руках, яростно прихлебывая, – напиток явно обжигает ему губы.

Вместе со мной в лифт заходят два резидента со свежими лицами – новоиспеченные врачи, проходящие дополнительную стажировку в больнице, – смотрят в свои записи и оживленно обмениваются хорошо знакомыми нам всем медицинскими сокращениями, многосложными названиями различных процедур и частей тела. Следом входит в характерном голубом костюме медсестра интенсивной терапии, с которой я дружу. Прямо перед тем, как закроются двери, успевает проскочить уборщица с пустыми мешками для мусора и шваброй с сухой тряпкой.

– Привет, – говорит Карла, медсестра интенсивной терапии, оглядывая меня с ног до головы и замечая трико, а также водонепроницаемую куртку в руке. – На велосипеде сегодня приехала?

– Ага.

– Не холодно разве? – спросила, скорчив гримасу.

– В движении терпимо.

– Ну ты и чокнутая, – бросает на прощание и выходит из лифта, помахав рукой.

Я громко смеюсь и тоже машу в ответ. Она скрывается из виду.

Когда я добираюсь до работы на велосипеде, это придает мне неожиданный заряд несгибаемой уверенности, которая так важна в здравоохранении. В больницах полно заботливого персонала, однако решительность и стрессоустойчивость здесь ценятся не меньше, чем сочувствие и эмпатия. Если использовать жаргон, то все сводится к тому, есть ли у человека «стальные яйца», чтобы сделать или не сделать. Контраст между состраданием, которым, по идее, мы должны обладать, и постоянными разговорами про «как раз их отращиваю» может быть разительным, однако, чтобы толкать вперед огромный валун, без увесистых «причиндалов» не обойтись.

Я зеваю, потом смеюсь про себя над тем, что даже две мили на велосипеде по морозу не смогли меня до конца разбудить. Снова зеваю, и уборщица ловит мой взгляд. «Я все слышу», – говорит она.

Доехав до своего этажа, я направляюсь переодеваться в туалет для персонала. Раньше у нас была раздевалка со шкафчиками и отдельным туалетом, однако ее потом перенесли дальше по коридору, отремонтировали, приукрасили, но при этом напрочь забыли про туалет. Мне по большому счету все равно, только вот приходится переодеваться здесь, и кто его знает, какие убийственные микробы могут обитать на полу, как бы часто его ни мыли.

Я стягиваю с себя одежду, в которой приехала, и надеваю медицинский костюм. Сделано. В зеркало мельком оглядываю свое лицо, просто чтобы убедиться, что не выгляжу потной и растрепанной. Никакого макияжа, потому что, как сказала одна моя знакомая медсестра: «Это грязная работа». Мой взгляд падает на отражение кулона в зеркале: Я ? Т-Е-Б-Я.

Я протягиваю руку и хватаюсь за него пальцами. «Вот так всегда», – думаю я.

С одеждой и сумкой в руках я пробираюсь в одних носках в нашу новую отремонтированную (но при этом ставшую менее гостеприимной) раздевалку. Быстрыми и отточенными движениями набираю нужную комбинацию на шкафчике, и дверца открывается. Здесь у меня лежит все необходимое на следующие двенадцать часов: шариковая ручка, фонарик, ножницы, клейкая лента, голубые колпачки для капельницы, спиртовые салфетки, шприцы с физраствором, а также перманентный маркер. Я распихиваю все это по разным карманам своего медицинского костюма и вешаю в шкафчик одежду, в которой приехала.

Велосипедные ботинки отправляются на общую полку для обуви в углу комнаты, и я переобуваюсь в мои больничные ботинки на толстой подошве. Оставляя рабочую обувь в больнице, я защищаю свой дом от многочисленных больничных микробов. Затем закрепляю свой бейдж с именем на груди, завершая превращение из обычного человека в медсестру. Мой обед, каким бы он ни был, отправляется в холодильник для персонала, и я включаю свой боевой настрой, мысленно отодвигая на задний план воспоминания о приятных домашних радостях.

Смена длится 12 часов. На протяжении которых в моих руках будут жизни нескольких людей, а я буду пытаться навести порядок в хаосе человеческих болезней.

Среди всех тех неопределенностей, что несет дежурство в больнице, одно я знаю наверняка. Готова ли я делать свою работу? Да. Сегодня и каждый день, во имя моих пациентов – и нет другого варианта; ответ всегда должен быть и есть утвердительный – только «да», и никак иначе.

1
7.03

На своем этаже я оказалась в 7.03. Должна была ровно в семь, однако я частенько вот так «опаздываю» – мой небольшой и весьма незрелый акт неповиновения.

Первой инструкцией, которую мне дали в больнице, была: «Если ты придешь пораньше – это вовремя, а если придешь вовремя – то уже опоздала». Про «а если ты опоздаешь…» не было и речи. Опоздание – это такая катастрофа, о последствиях которой лучше не говорить. Я же пришла на работу на три минуты позже положенного времени, и ничего ровным счетом не случилось.

Мои глаза широко раскрыты, мышцы напряжены, хоть в самом начале утренней смены редко случается что-то серьезное. На этаже достаточно тихо, и слышно, как слегка скрипит обувь, пока я иду. В «хороший день» в больнице вообще мало что происходит раньше восьми или девяти утра.

На сестринском посту сидят медсестры с ночного дежурства – они похожи на птичек, которым только и хочется, что спрятать свои уставшие головки под крыло. По их измученным лицам с тяжелыми веками сразу становится понятно, насколько трудно не спать и сохранять бдительность всю ночь напролет. Я редко работаю по ночам, однако когда работаю, то чувствую все это на себе. Я впадаю в ступор в два ночи, а потом снова – в четыре утра. Крепкий больничный чай, паршивый кофе, диетическая кола из торгового автомата – все это помогает, однако без помощи фармацевтики оставаться бодрой на протяжении всей ночи невозможно, а я не собираюсь связываться с таблетками. На следующий день, даже если я просплю чуть ли не до самого вечера, у меня такое чувство, будто на глазах пелена.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

сообщить о нарушении