Тэд Уильямс.

Корона из ведьминого дерева. Том 2



скачать книгу бесплатно

Кульва с трудом подавила улыбку.

– О да. Мужчины, делающие мужскую работу. Прости меня, что попыталась тебе помочь, пока ты лежал на земле и стонал. Все встали несколько часов назад.

– Клянусь Камнедержцем! – Фремур застонал, но сумел сесть. – Почему мне никто ничего не рассказал? Одриг злится?

– Он посмеялся. – Кульва явно его не одобряла. – Он расхохотался и отправился с Дроджаном на озеро охотиться.

Какое облегчение! Фремур сел, скрестив ноги, что помогло ему удерживать равновесие. Собственная голова напоминала ему переполненный мочевой пузырь – если она станет еще полнее, моча начнет выливаться через уши.

– Над чем ты смеешься, Фре?

– Я не знаю. У меня болит голова. Я могу чего-нибудь поесть?

– Я принесла тебе хлеб. – Она достала из передника завернутый в листья хлеб.

Фремур развернул пресную лепешку, откусил кусочек и начал жевать, и в голове у него возникло странное ощущение, как будто она камень, находящийся в неустойчивом равновесии на вершине горы, и в любой момент может покатиться вниз. Он откусил еще немного, прожевал и вдруг понял, что больше не хочет. Даже после того, как в животе оказалась еда, он чувствовал себя странно. Цвета вокруг, как и голоса птиц, казались слишком яркими и громкими – прежде мир был совсем не таким! Фургоны клана сияли словно драгоценные камни, а разноцветные ленточки, которые их украшали, окутывали полосы ослепительного света. Но когда он закрыл глаза, вместо темноты он увидел Унвера, стоящего на стене поселения, – свет факелов превратил его в великана, ожившее божество, Сокрушающего Наковальни. И в этот момент у Фремура возникло ощущение, что священный огонь коснулся высокого воина клана, как великого тана – или кого-то еще более значительного.

– Он меня спас, – тихо сказал Фремур. – Он спас многих.

– Что ты сказал? Вот, выпей еще воды. – Кульва снова протянула ему чашку.

Пока Фремур пил, цвета становились мягче, но сестра все еще оставалась нависающим над ним ярким пятном. Она не была красивой по понятиям клана Журавля – худая, каштановые волосы слишком светлые, чтобы производить ошеломляющее впечатление, на коже целая россыпь веснушек, что не соответствовало представлению соплеменников Фремура о красоте, но он считал, что доброта и спокойная уверенность взгляда делали ее невероятной. Когда мать назвала ее Кульвой, что означало «голубка», отец сказал: «Ну в таком случае она костлявая веснушчатая голубка, пригодная только для тушения». Но после того как на четвертом или пятом году жизни Фремура их мать умерла, Кульва взяла на себя роль защитницы Фремура. Теперь он уже с трудом мог вспомнить лицо матери, не думая о Кульве.

Их отец, Хурвальт, не был добрым человеком, но никогда специально не причинял боль. Фремур считал, что Одриг унаследовал худшие черты отца, и он не любил свой народ так, как Хурвальт. И, хотя сестра никогда не возражала старшему брату, возглавлявшему семью и клан, Фремур знал, что она испытывает такие же чувства, как он.

– Я должен встать, – сказал он.

– Зачем? Тебе следует отдыхать.

– Мне нужно поговорить с Унвером. – Какая-то его часть была недовольна, что женщина, пусть даже любимая сестра, ставит под сомнение его действия.

Мужчинам клана не задают подобных вопросов – во всяком случае, жены или сестры. – Я обязан ему жизнью.

– Унвер все еще будет в фургоне своего отца, когда ты сможешь ходить.

– Нет. – Он сумел подняться на ноги, пошатываясь, точно новорожденный жеребенок. – Я уже могу ходить. Я мужчина клана Журавля.

Кульва вздохнула:

– Конечно, так и есть.

* * *

Жакар, приемный отец Унвера Длинные Ноги, сидел на ступеньках своего фургона, курил трубку и хмуро смотрел на тучи над головой – ничего другого Фремур и не ждал. Жакар был слишком старым, к тому же хромым, чтобы представлять опасность, но неспособность навязывать свою волю при помощи ремня или кулака делали его взгляд на жизнь еще более неприятным. Когда-то он был сильным и красивым мужчиной, во всяком случае, так говорили многие в клане, но сейчас его тело состояло из костей и сухожилий, покрытых морщинистой коричневой кожей, словно шкура, которая слишком долго провисела на солнце и под дождем.

– Что тебе нужно, мальчик? – спросил старик. – Тебя послал брат? – Тан Одриг был одним из немногих мужчин, которых Жакар уважал, что, как знал Фремур, означало «боялся».

– Я пришел поговорить с Унвером.

Старик вытащил трубку и сплюнул.

– Поговорить с Унвером? Этот олух едва ли способен связать два слова, и, да будут духи свидетелями, он ни на что другое не пригоден. Отправился в рейд и вернулся с пустыми руками.

– Он спас мне жизнь. Вот почему он ничего не добыл.

Фремуру показалось, что старик сейчас встанет, доковыляет до него и попытается ударить – такая мрачная гримаса появилась у него на лице.

– Спас тебе жизнь? Клянусь колесами и хлыстом, значит, он еще глупее, чем я думал. Твоему отцу следовало утопить такого тощего щенка, как ты, при рождении. Впрочем, именно так мне следовало поступить со своим, когда мне его принесли.

– Где он? – Фремуру не хотелось продолжать разговор с Жакаром.

Голова продолжала болеть, и от короткой прогулки по лагерю ему стало только хуже. Фремур представил, как он вгоняет нож в горло старого ублюдка, и ему еще сильнее захотелось это сделать. Стоит ли удивляться, что Унвер предпочитает молчать, если ему приходится иметь дело со своим отцом.

Старик снова сплюнул.

– Возится с грудой своих бесполезных палок. И они все равно останутся грудой деревяшек, валяющихся в моем загоне.

Фремур неспешно окинул взглядом кучу битых горшков, костей и прочего мусора, разбросанного возле фургона.

– Это позор.

Жакар сильно покраснел и начал вставать, но потом передумал.

– Не смей так со мной говорить, мальчишка. Я вырву твой язык. И у меня хватит сил, чтобы научить тебя уважению. Я еще могу держать в руках хлыст!

– Что ж, пусть он доставит тебе удовольствие.

Фремур направился к загону, расположенному за ветхим фургоном. Деофол, огромный конь Унвера, щипал траву вместе с остальными у ближайшей части ограды. Унвер находился у дальнего конца загона, снаружи, за оградой, где вбивал ясеневые спицы в ступицу колеса, чтобы заменить треснувшую. В тени ясеневой рощи, опираясь осью на камень, стоял незаконченный фургон, для которого он делал новое колесо. Фургон был еще не достроен – после того, как все колеса займут свои места, еще целый сезон уйдет на нанесение орнамента, полировку и покраску.

Унвер оторвался от работы, посмотрел на Фремура, но промолчал. Фремур так и не придумал, что сказать, поэтому просто стоял и смотрел, как Унвер работает. Наконец слова к нему пришли.

– Прошлой ночью, Унвер, ты меня спас.

Высокий мужчина положил деревянный молоток и убрал с лица прямые темные волосы. Перед тем как начать работать, он снял рубашку и повесил ее на ветке, и его грудь и длинные руки блестели от пота. Некоторое время он смотрел на Фремура, а потом пожал плечами:

– Я не видел смысла в том, чтобы позволить тебе умереть.

– Но ты потерял свою добычу из-за меня. Более того, ты вернулся домой с пустыми руками.

Унвер сделал кислое лицо.

– Должно быть, ты говорил с моим отчимом.

– Ты не должен был так поступать, но помог мне. Как и другим. Почему?

– Какой смысл оставлять мужчин умирать? – Унвер взял молоток и снова принялся наносить сильные точные удары. – Неужели нас в клане Журавля так много, а обитателей городов настолько мало, что мы можем терять людей, только чтобы украсть несколько лошадей и голов домашнего скота? Лошадей наббанайцев?

– Но ты мог бы продать того быка. И купить все, что необходимо для покраски и завершения работы над фургоном. – Ни один тритинг не мог считать себя добившимся чего-то мужчиной, рассчитывать на уважение и женитьбу, пока у него не будет собственного фургона. Странно, что Унвер ждал так долго и только сейчас занялся его постройкой, но он всегда был странным и очень скрытным.

– А тебе какое дело? – резко спросил Унвер. – Какое это имеет для тебя значение, Фремур, сын Хурвальта?

– Это моя вина. Ты потерял свою добычу из-за меня. Ты мог бы получить за быка краску и бронзу для украшения фургона.

– Да, мне не хватает именно этого, – сказал Унвер. Фремур впервые заметил гнев, который Унвер прятал под молчанием. Мышцы на его руках напряглись, когда он забил очередную спицу на место, но он хмурился, словно у него ничего не получилось. – Лошади у меня уже есть. Наступит день, и я буду путешествовать, как положено мужчине. – Что-то в его глазах изменилось; и на мгновение появилось то, что он так тщательно скрывал. – Наступит день, и я поеду, куда мне захочется. И буду делать все, что захочу. И никто… – Он замолчал.

– Так почему же ты вернулся, чтобы мне помочь?

– Потому что так было надо. Потому что… – Унвер нанес по спице еще пару тяжелых ударов и отшвырнул молоток. – Я устал отвечать на твои вопросы. Должно быть, тебе сильно разбили голову, если ты столько болтаешь. Ты должен вернуться в постель.

Фремур понял, что Унвер его прогоняет, и знал, что нет смысла его сердить – как и Одрига. Конечно, Унвер не станет его бить, как брат, но будет злиться на него в течение нескольких дней или даже недель, а Фремур этого не хотел.

– Тогда я больше не стану задавать вопросы, – сказал он. – Спасибо тебе за то, что ты не оставил меня там.

– Лучше быть живым, чем мертвым, – сказал Унвер, пожалуй, впервые дав настоящий ответ.

Пока Фремур шел обратно, он думал о том, что чувствовал ярость Унвера даже с того места, где стоял, словно жар от большого костра, но каким-то образом он понимал, что он направлен не на него или даже ядовитого отчима.

«Он горит, – сообразил Фремур. – Иногда угли тлеют, но никогда не гаснут. И однажды пламя вспыхнет по-настоящему».

Фремур вспомнил, каким видел Унвера прошлой ночью на фоне ревущего пламени и темного неба, и содрогнулся, как в детстве, когда мать рассказывала ему истории о мстительных духах воздуха и травы, которые их окружают.

«Ужасное пламя».

Глава 25. Пример мертвого ежа

Что-то пошло не так. Воздух был тяжелым и жарким, небо заволокло туманом. Даже чистые воды Сумию Шиса потемнели и бурлили, точно кипящий суп. Танахайа, спотыкаясь, брела вдоль берега нереальной страны, которая должна была быть ее домом, ее сердцем, так хорошо знакомой ей долиной Шисей’рон. Она направлялась в сторону Ивового дома к месту своего рождения, но с трудом передвигала ноги. Земля почти кипела, и полный испарений воздух душил. Снова и снова она соскальзывала назад, словно пыталась карабкаться вверх по длинному крутому склону.

Наконец Танахайа добралась до речной долины, где стоял дом ее семьи, но и там все изменилось до неузнаваемости.

Невозделанная земля. Гниющий на полях урожай. Расточительство!..

Даже центральная лестница, изящная конструкция из тщательно уложенных белых камней, превратилась в груду мусора и грязи. Дом, крышей которого служили кроны огромных ив, напоминал каркас грудной клетки, лишенной плоти, и шесты медленно погружались в липкую грязь.

– Мама! – позвала она, но внутри дома царила тишина.

Охваченная страхом Танахайа попыталась отыскать путь в свое детское убежище, но, как если бы собственные воспоминания ее отвергли, поникшие ветви ивы оказались липкими, а листья остались в руке, когда она к ним прикоснулась, точно волосы с головы трупа. Чем дальше она углублялась в дом, тем меньше его узнавала, а двигаться сквозь удушающую жару и проваливающийся под ногами пол становилось все труднее. Всякий раз, когда она сворачивала, дорогу ей загораживал упавший ствол или беспорядочный лабиринт, в который превратился каменный узорчатый пол, будто смеявшийся над ней. Лишь мысль о том, что у нее есть какая-то причина быть здесь, что она вернулась за чем-то важным, заставляла ее двигаться дальше, хотя Танахайа уже не помнила, в чем она состоит.

Участок земли у нее под ногами растворился, и она покатилась в переплетение грязных корней, поджидавших ее, точно морское чудовище. Она упала на четвереньки и продолжала ползти к центру дома, месту, где ее мать ухаживала за огнем и пела мелодичные, успокаивающие песни, но корни ив извивались под ней, сворачивались и разворачивались точно змеи, и ей удавалось лишь медленно продвигаться вперед, ее ладони и руки до локтей стали скользкими от липкой грязи, глаза застилал жаркий жгучий туман.

– Мама? – Наконец Танахайа увидела камин, и ее охватила радость: он уцелел, единственная часть дома, не поддавшаяся разложению и гниению.

Камин оставался таким, каким его сделала и хотела видеть ее мать, чаша для огня из аккуратных белых камней, ритуальные предметы на деревянном резном столике, кувшины и кубки, связки успокаивающих и лекарственных трав, окружавшие ее в течение всего детства, вещи столь хорошо знакомые, что Танахайа, увидев их снова, почувствовала страстное желание вернуть давно ушедшие дни. Но в центре стола, словно мать поставила это туда лишь мгновение назад, стояло нечто – Танахайа никогда не встречала ничего подобного – яйцо из сияющего, гладко отполированного ведьминого дерева, жемчужно-серый цвет которого сочетался с дюжиной других столь изысканно, что все оттенки уловить было невозможно. Танахайе сразу захотелось взять и защитить прекрасный предмет. Почему мама оставила его здесь? Что ей делать? Все, что она здесь знала, изменилось – изменилось и разрушилось, – а эта загадка находилась прямо перед ней.

Неожиданно она услышала шум у себя за спиной – не шаги, но протяжный, хлюпающий, скользящий звук. И прежде чем успела увидеть, что там, земляной пол у нее под ногами снова подался вниз, она рухнула в горячую липкую темноту, и все остальное – дом ее детства, сияющее яйцо из ведьминого дерева и даже сама Танахайя – исчезло в удушающем забвении.

* * *

Она вела войну, тяжелую борьбу с могущественным врагом, и до сих пор проиграла все схватки. Но Танахайа не могла отступить, потому что сражение шло внутри ее тела.

В те моменты, когда к ней возвращалась способность мыслить рационально, она понимала, что ее уничтожает какой-то яд, а не раны, которые уже начали заживать. Как и все зида’я, Танахайа обладала огромными резервами для борьбы с болезнями и ранениями, но с каждым днем все больше слабела. Она чувствовала, что какая-то мерзость у нее внутри пытается по крови добраться до сердца, точно дикие пираты на своих гребных галерах, плывущие вверх по реке, чтобы атаковать великий город. Танахайа знала, что пройдет еще немного времени, и она умрет.

«Однако яд, которым смазали стрелы и который ползет по моим венам, создан смертными. Если бы его сделали наши кузены хикеда’я, я бы давно проиграла сражение с ним».

Но то, что с ней случилось, выглядело бессмысленным: зачем смертные приложили такие усилия, чтобы ее уничтожить? Если бы в нее стреляли обычными стрелами, она могла бы предположить, что такова реакция испуганного браконьера, увидевшего нечто странное, – смертные, Дети Заката, склонны атаковать то, чего они не понимают, это известно всем зида’я. Но обычный браконьер никогда не стал бы использовать яд, отравлявший сейчас ее кровь, ведь он испортил бы любую убитую им дичь. Какой смысл голодному человеку рисковать жизнью или свободой и стрелять в то, что он даже не сможет съесть?

Нет, яд на стрелах предназначался для убийства, и только дитя ее крепкой древней расы могло прожить столько времени после того, как он попал к ней в организм. Танахайа вполне могла представить врага, который не хотел, чтобы она добралась сюда и встретилась с королем и королевой, смертного, ненавидевшего народ Танахайи и сделавшего все, что в его силах, чтобы она не достигла цели, – но откуда он узнал, что она тут появится? Это напомнило ей о Сиянди и о том, что его судьба до сих пор оставалась неизвестной. Не приходилось сомневаться, что в наступившие опасные времена лорд Джирики и леди Адиту рассказали о ее миссии только тем, кому полностью доверяли. Но даже если кто-то из соплеменников Танахайи по необъяснимой причине хотел ее убить, зачем давать такое поручение смертным?

В моменты передышки от лихорадки, вызванной ядом, подобные мысли метались в ее сознании словно напуганные рыбы; но мгновения просветления становились все более редкими, и Танахайа знала, что если что-то не изменится в самое ближайшее время, она проиграет это сражение.

* * *

Вынырнув из темноты в следующий раз, она обнаружила искаженное страхом лицо склонившейся над ней молодой смертной женщины. Она крепко прижимала руки к груди, чтобы случайно не коснуться раненой, лежавшей на кровати.

– Приведи… целителя… – только и сумела произнести Танахайа. – Нужен… целитель…

Объятая ужасом женщина озадаченно посмотрела на нее, и тут только Танахайа сообразила, что она заговорила на своем родном языке, а не на общем языке смертных. Она попыталась еще раз.

– Приведи… целителя.

И силы ее оставили. Темнота, жар и тление вновь атаковали ее и утащили за собой в черные кипящие глубины.


– Зачем ты поливаешь растения водой, тетя Тиа-Лиа? Почему они не тонут? Однажды я видела, как мышь утонула во рву. Я не могла ее достать, а дедушка Осрик не помог мне ее вытащить. Мышь плавала довольно долго, а потом умерла.

– Ты пьешь воду, маленькая Лиллия, однако ты не тонешь. Немного воды полезно для живых существ – более того, она им необходима. Но, если ее будет слишком много, вода может причинить вред. Поднеси свечу поближе, пожалуйста.

Принцесса задумалась.

– А сколько это – слишком много?

Тетя Тиа-Лиа продолжала смотреть на растения и не поворачивалась к Лиллии.

– На этот вопрос нет простого ответа.

Лиллия любила тетю Тиа-Лиа, но ей далеко не всегда нравились ее ответы.

– А растение может утонуть?

– Если ты дашь ему слишком много воды, да. А сейчас, пожалуйста, моя дорогая, позволь мне закончить, и ты сможешь помочь мне рисовать цветы, о которых я тебе рассказывала.

Следующий вопрос принцессы Лиллии предотвратило шумное появление служанки возле сарая для выгонки. Казалось, девушка долго бежала – ее лицо раскраснелось, и она задыхалась.

– О, леди Телия, вы здесь? – воскликнула она, опираясь на ворота. – Милосердный Риаппа, что мне делать? Брат Этан ушел в город, а она в ужасном состоянии, и я не понимаю… Она сказала, чтобы я привела целителя, но я ничего не знаю!

– Успокойся, девочка, я тебя не понимаю. Кто нуждается в целителе?

– Странная женщина. Та, что наверху, в Резиденции, за которой ухаживает брат Этан. Она все время стонала, и я вошла, чтобы проверить, что с ней, и тут ее глаза открылись – вот так, сразу! Я ужасно испугалась! Она все время повторяла, что хочет целителя, целителя. Но брат Этан ушел в город.

Телия посмотрела на небо.

– Неужели у меня не будет даже одного дня, чтобы заняться моим садом? – спросила она и поставила лейку на землю. – Успокойся, девочка. Я сейчас приду. Только мне сначала нужно помыть руки.

* * *

Лиллия никак не могла понять, почему дядя Тимо и тетя Тиа-Лиа являются мужем и женой, потому что они казались ей совсем разными. Тетя Тиа-Лиа намного выше мужа, что производило на Лиллию очень странное впечатление, кожа у дяди Тимо смуглая, а у его жены совсем бледная, если не считать рук и шеи, где она потемнела от солнца. Дядя Тимо был тихим и стеснительным, к тому же он хромал, а тетя Тиа-Лиа неизменно сохраняла уверенность и ходила так быстро, что Лиллия едва за ней поспевала – как сейчас, когда они шагали через Внутренний двор.

Однажды Лиллия спросила у матери, почему люди женятся.

«Потому что бог посылает тебе кого-нибудь, а потом появляются дети», – ответила она, однако Лиллия так и не поняла, почему дядя Тимо получил именно такую невесту, поскольку у них не было своих детей. Отец Лиллии умер, однако у него и мамы родились дети – Лиллия и ее старший брат Морган.

«А есть другие причины, по которым люди женятся?» – спросила она, но мама лишь сказала:

«Мне больше ничего в голову не приходит».

И Лиллия сразу узнала тон – еще один вопрос, и она скажет: «Я устала от разговоров».

Теперь, когда она старалась не отстать от тети Тиа-Лиа, у нее снова возник этот вопрос.

– А почему люди женятся? – спросила она.

– Ну, на то есть много причин. – Она повернулась и посмотрела на служанку. – Поторопись, девочка. Я понимаю, почему ты оставила ее одну, но нам нельзя мешкать.

– Я спешу, леди Телия, – сказала горничная. – Просто это незаметно, потому что у меня не такие длинные ноги, как у вас. Я бы ее не оставила, но брат Этан сказал, что Марта больше не будет за ней ухаживать, так что теперь я одна…

Тетя Тиа-Лиа состроила гримасу.

– Хватит объяснений, дорогая, просто не отставай, ладно? Что до твоего вопроса, принцесса Лиллия, иногда люди женятся из-за того, что так хотят их родители. В других случаях они заключают брак, когда хотят иметь дружеское общение – не хмурься, у тебя становится совершенно неподобающее лицо. – «Дружеское общение» означает, что у тебя появляется друг, который составляет тебе компанию. Ты меня поняла?

Лиллия кивнула.

– А любовь, как в историях? Люди женятся из-за любви?

– О да. И бывает, продолжают любить друг друга, но иногда получается иначе. Я бы сказала, что любовь самый ненадежный повод для женитьбы.

– Почему?.. – Лиллия запыхалась. – Почему ты вышла замуж за дядю Тимо?

Ее вопрос слегка удивил тетю Тиа-Лиа.

– Почему? Ну, наверное… дружеское общение, вне всякого сомнения. Но главным образом из-за того, что я никогда не встречала доброго мужчину – доброго мужчину, – который задавал бы столько вопросов и которому интереснее узнавать что-то новое, чем рассказывать другим людям, как вещи устроены или как все должно быть.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13