Татьяна Устинова.

Неразрезанные страницы



скачать книгу бесплатно

– Того самого, Маня. Из телевизора.

– Что ты несешь?! Этого не может быть. Этого просто не может быть!

Растерянным движением Поливанова взялась за голову, взлохматила и без того расстроенную прическу, сняла и надела очки.

– Я должна позвонить. Где мой телефон? Я должна позвонить.

Она вышла и через секунду вернулась – без телефона.

– Я должна позвонить.

– Вон телефон, Манечка. В буфете. На средней полке, где чашки, видишь?.. – И тут только Митрофанова догадалась! – Ты его знала, да?..

Этот вопрос можно было не задавать.

Писательница Поливанова – псевдоним Марина Покровская – была любимой гостьей всех телевизионных и радиошоу без исключения. Она легко говорила на любые темы, смешно шутила, никогда не капризничала, дружила с ведущими и редакторами, отлично понимая их тяжкую долю. Очень трудно зазвать «звезду» на какую-нибудь сомнительную или щекотливую тему, вроде пластических операций или поздних родов. Никто не хочет признаваться в излишней любви к пластической хирургии, зато всем хочется, чтобы их роды были исключительно ранними – «Вы знаете, я родила очень рано, совсем девчонкой! – Да, мы знаем, вам к тому моменту исполнилось всего сорок два!». На политические темы вообще никого не заманить – опасно. Скажешь сегодня что-нибудь эдакое, заковыристое, интересненькое, бравое, а назавтра окажется, что заковыристое и бравое никак не укладывается в генеральную линию, и что тогда делать?.. Марина Покровская умела выходить из любых положений и соглашалась рассуждать на любые темы, и к выступлениям своим всегда старательно готовилась, и у нее получалось выступать!

Конечно, она знала Балашова, как же иначе?!

Неуверенным движением, как будто сомневаясь в том, что это нужно сделать, писательница Покровская достала из буфета свой телефон и нажала кнопку.

– Сережа? – спросила, когда ответили, и по лицу ее было совершенно понятно, что она не ошиблась, и точно знала, что ответил ей не Сережа, но до этой, последней, секунды надежда все-таки оставалась. – Это Марина Покровская, писательница. Извините, с кем я говорю?..

Она долго слушала, что ей вещала трубка, и, кажется, так и не дослушала.

– Говорят, погиб, – зачем-то объяснила она Кате. И усмехнулась: – При невыясненных обстоятельствах…

Митрофанова изо всех сил сочувствовала ей, так что у самой слезы на глаза навернулись.

– Мань, ты с ним дружила? Да?

– Маму к врачу устраивала. У него чудная мама. Еще он хотел собаку и советовался со мной. Я сказала, что самая лучшая собака – это ирландский волкодав, потому что похож на лешего, а не на собаку. Он хохотал ужасно. Я должна была к нему в программу пойти в четверг. У него там что-то про Восьмое марта, но говорить непонятно что, потому что вроде все сказано, а шутки про Клару Цеткин и Розу Люксембург всем надоели!..

Маня опять потерла лоб странным, беспомощным движением.

– В четверг программа, а его убили. Так. А при чем здесь Береговой?..

– Дэн Столетов сказал, что труп… что Сергея Балашова нашли у Берегового в багажнике.

Вернее, не нашли, а он сам его привез в отделение милиции. То есть полиции.

– Береговой убил Балашова?!

Митрофанова пожала плечами:

– Получается так.

– Да ничего не получается! – заорала Маня Поливанова. – Этого просто не может быть, потому что быть не может! Они даже не знакомы!

– Откуда ты…

– Оттуда! Это бред, понимаешь?

– Но Берегового посадили.

– Куда его посадили? Матерь Божья, что ты говоришь, Митрофанова?!

– Что знаю, то и говорю! Мне так Столетов сказал! Берегового посадили за убийство Балашова! Столетов специально сегодня ко мне приехал, чтоб его спасать! Береговой никого не убивал, а на него сейчас повесят убийство!

– Так, – опять сказала Поливанова и вцепилась в свою многострадальную прическу. Глаза у нее горели лихорадочно. – Так. Это все никуда не годится. Бред и чепуха на постном масле. В этом нужно разбираться. Прямо сейчас.

– Кто будет разбираться, Маня?! – закричала Митрофанова. – Мы с тобой?

Гренадерским шагом писательница уже маршировала мимо, а тут приостановилась и прищурилась.

– Ты же за этим и пришла, – сказала она, внимательно глядя на Митрофанову. – Ты пришла, чтобы как-то спасти Берегового. Ты хоть себе-то не ври, Катька!..


Человек, поднявшийся из-за стола, раскинул руки, словно примериваясь обнять обеих, но обнял только Поливанову.

– Манюнечка! Овца драная! Как давно я тебя не видел и не… осязал!

Тут он так стиснул рослую и фигуристую Поливанову, что та взвизгнула, как горничная, которую в темной передней прижал бравый поручик. Маня зарделась. Человек, не отпуская, повертел ее и так и сяк, порассматривал очень близко, объявил:

– Подходяще! – и опять стиснул.

Екатерина Митрофанова – женщина современная, культурная, хорошо воспитанная и подкованная в вопросах феминизма, – стояла ни жива ни мертва.

– Это моя подруга Катя, – чуть задыхаясь и поправляя сбившиеся очки, представила Маня Поливанова, – а это полковник Никоненко Игорь Владимирович. Гений сыска и по совместительству участковый уполномоченный Анискин. Но ты не расслабляйся. Анискин он не всегда, а только когда ему охота или для дела нужно.

– Здравствуйте.

– Здравия желаю. Да вы проходите, не стесняйтесь!

Кабинет был крошечный, полутемный, горел только нелепый торшер и лампочка на столе, тени корчились в углах.

Писательница Поливанова прошла и села в облезлое дерматиновое кресло. Митрофанова настороженно осталась стоять.

– Как тебя теперь величать-то, Игорь Владимирович? В свете новых вяений? Господин полицейский? Или нет, нет, вот мне нравится: офицер! Чтоб уж совсем по-американски! Офицер, верните мои права! Или еще так: офицер, что вы делаете у меня под юбкой?!

Полковник зажег в кабинетике свет, сразу стал виден казенный неуют, хлам на подоконниках, засохший цветок в нелепой пластмассовой стойке и облезлый несгораемый шкаф – куда ж без него!..

– А я вот как думаю, – сказал он, плюхнулся на свое место и покрутился туда-сюда, – я так думаю, раз уж у нас новые веяния!.. А новые веяния – это хорошо забытые старые, да? Значит, называй меня просто – ваше высокоблагородие! И точка! А вы чего там стоите, как поповна на именинах у архиерея, подруга Катя? Вы не стесняйтесь, проходите, располагайтесь! У нас, может, особенной красоты и нету, но зато везде чисто, тетя Вера только сейчас протирала, а то, если брезгуете, можно газетку подстелить.

– Когда полковник Никоненко такие песни поет, – вступила Поливанова, – когда он такие песни поет, а смотрит на тебя, как будто рентгеном просвечивает, и если еще при этом про свою собаку Бурана речь заводит, это значит, он сейчас участковый уполномоченный Анискин, и в этот момент тебе полную оценку дает!

– Ой, да куда там оценки давать! – И полковник горестно подпер рукой щеку с пролезшей пиратской разбойничьей щетиной. Ладонь была широкой, пальцы длинными. – Нам бы хоть текучку разгрести, а то ведь замучила, текучка-то! Молодое поколение на смену идет, что мы ему оставим?! Одну бумажную волокиту, да еще не разобранную, как тому следует быть! Не похвалит нас молодое поколение-то, ох не похвалит! А в свете новых течений и преобразований нашей повседневной жизни всех за штат вывели, а куда потом введут – это еще большой вопрос! И представляет он собой, я бы сказал, умозрительный интерес, потому как я твердо решил, что на пенсию пора! Поздно нам с Бураном туда-сюда метаться! Куда нас с Бураном вводить, когда мы с ним уже в ветераны вышли, и дело наше деревенское – грядки да удочки!..

Тут полковник Никоненко вдруг перестал болтать, поднялся, очень высокий, почти как Владимир Береговой, рывком выдернул из-за спины стул и поставил перед Митрофановой.

У него были очень внимательные и очень темные глаза.

Пожалуй, если б не Поливанова, веселившаяся рядом, Катя бы его испугалась.

– Это я про того Бурана толкую, – продолжал необыкновенный полковник, вернувшись на свое место и опять по-бабьи подпершись ладонью, – который старого Бурана родный сын. Старый-то Буран уж давно издох, но пожил, надо сказать, знатно! Четырнадцать годков с половиной прожил старый-то Буран и помер, когда соседскую суку Альму… того… оприходовал. Прям на ней и помер!..

Поливанова хохотала в голос, а полковник был торжественен и немного печален.

– Вот нового Бурана, Альмы сынка, в честь отца и назвали! В честь отца и беспримерной жизни его и смерти, достойной каждого настоящего мужчины.

– Анискин, – объявила Поливанова, как бы призывая подругу разделить ее восторг, – я ж тебе говорю, Анискин!

– Так что сам я на пенсию, на пенсию выхожу! – И полковник длинно вздохнул. – Стар стал и немощен. Не гожусь в дело.

На вид ему было лет тридцать восемь.

– Половлю рыбку, летом в Астрахань с мужиками подамся, а к осени устроюсь вратарем куда-нибудь, авось возьмут. Мань, там, в издательстве вашем, вратари не нужны, не знаешь?..

– Почему вратарем? – не утерпела Митрофанова.

– А кем же еще?

– Вы… спортом занимаетесь?

– Он говорит, что будет охранником на воротах, – перевела Поливанова с удовольствием, – то есть вратарем!.. Ну что? Закончил свое сканирование?

– Да тебя чего сканировать, жаль моя!.. Сидела ты дома, как пить-дать, ахинею свою писала, когда подруга твоя на пороге нарисовалась…

– А вот и не писала я ахинею!

– Значит, в окно глядела, вся в печали! А в печали ты пребывала, потому что приложил тебя сегодня кто-то. Серьезно, между прочим, приложил!

Тут вдруг полковник заговорил совершенно иным тоном, как будто в раздолбанном вертящемся кресле на его месте появился новый человек, деловой, раздраженный и недовольный. Митрофанова уставилась на него – нет, на вид все тот же!..

– А я тебе сто раз говорил – найми охранника! Говорил? Или не говорил?

– Игорек…

– Не Игорек, а ваше высокоблагородие! Лезешь вечно незнамо куда, и тебя каждая собака в лицо знает!.. А ненормальных пруд пруди! Где тебя хоть приложили-то?

– В книжном магазине «Москва».

Тут он удивился:

– Чего это они недоглядели?..

– Ты мне лучше скажи, ваше высокоблагородие, а ты откуда знаешь, что меня сегодня… приложили?..

Он махнул рукой:

– Царапина за ухом, свежая совсем. Когда я тебя щупал, ты за бок схватилась и поморщилась, больно я тебе сделал. И очки на одну сторону скособочились, а поменять ты их не догадалась, конечно. Если б вчера приложили, ты бы утром на себя в зеркало посмотрела и увидела очки скособоченные!.. А сегодня тебе среди дня в зеркало смотреть резону не было – ты утром уже это делала, чего там опять рассматривать! Я же тебя всю жизнь знаю!

Тут он повернулся к Митрофановой и объяснил, опять поменяв тон:

– Манин дедушка в Сафонове домик держал. Как раз через улицу от нашего. Манин-то дед ученый инженер был, а мой-то все больше плотник. И моя бабушка Женя Маниной бабушке Антонине Федоровне по дому помогала, когда Маня только родилась и в коляске в палисаднике спала. Помню, марлицей такой ее занавешивали от комаров, а мне все интересно было, что там такое! Я тогда еще не знал, что это Маня!.. Ну, и потом тоже!.. Так что мы с ней, считайте, с рождения вместе. – Он вздохнул, как бы отдавая должное ностальгическим воспоминаниям. – Чаю, может, согреть? Он, конечно, паршивый, чай-то, но все лучше, чем всухую сидеть! А ты чего на ночь глядя приехала, Манюня? Хочешь, чтоб я злодея нашел, который тебе по печени съездил?..

– Ты что, Игорек, ваше высокоблагородие, то есть! – возмутилась Маня. – Стану я из-за такой ерунды ездить!..

– Вот и я говорю, не станешь! Тогда что случилось? Или у подруги несчастье? – Он вдруг повернулся всем телом, и его темные глаза вцепились в Митрофанову. Вцепились и не отпускали. – Она-то к тебе прямо из спортзала прибежала! И сумку, вон, в реке купала! Вы зачем сумку в реке купали, уважаемая?..

– Я уронила, не купала я ничего…

– В реку уронили? – уточнил полковник.

– В лужу…

– Глубокая была лужа, видать.

– Сергея Балашова убили.

Это Маня сказала, и Никоненко кивнул, очень серьезно.

– Я знаю. Ты из-за него приехала?.. На ночь-то глядя?

– Из-за него, Игорь.

Он вздохнул, на этот раз совершенно по-человечески.

– У тебя с ним амуры, что ли, были?

– Амуров у меня с ним не было никогда, но я его знала. Довольно хорошо. Особенно мы не дружили, он всегда занят очень, в Москве его не застать… было, и у меня дел полно, но тем не менее…

– Тем не менее, – повторил полковник Никоненко. – Тем не менее… Может, чаю?.. Ты из-за трупа приехала или все же из-за подозреваемого? Там подозреваемый как раз в вашем издательстве «Прогресс» работает!

– «Алфавит», – подсказала Митрофанова, вся подавшись вперед.

Трудно объяснить, но до самой последней минуты происходившее в этот странный вечер казалось ей… нереальным. Ну, как будто она смотрит спектакль. Действие развивается, куда-то поворачивает, она то сочувствует, то негодует, то печалится, но вот сейчас зажжется свет, дадут занавес, актеры выйдут на поклон, и все закончится.

Ей казалось так все время – и когда Дэн Столетов рассказывал какую-то чушь про Берегового и труп в багажнике его машины, и когда выбросил ее на мостовую. И когда шла под дождем, и когда разговаривала с Маней, и даже когда та приволокла ее в неприметное серое здание в центре Москвы, где были погашены огни и только в коридорах горели лампы, и им очень долго выписывали пропуска.

Теперь, когда необыкновенный полковник обыкновенным голосом произнес обыкновенные слова «подозреваемый» и «издательство», связав их друг с другом, и еще с ними, Митрофановой и Поливановой, весь нынешний вечер обрел… реальность.

Спектакль кончился, «занавес дали», только актеры не вышли на поклон – и не выйдут, потому что актеров никаких нет, есть нормальные, живые люди, попавшие в спектакль, и она, Митрофанова, одна из них.

«Кланяйтесь драгоценной Марье Ивановне», как любит выражаться писательница Покровская!..

– Дело громкое, – заявил полковник, – а будет еще громче, как только в телевизоре заблажат!.. На всю страну дело. Одно хорошо – все на месте. Труп и злодей готовый. Так редко бывает. Это всем нам повезло очень. Ну, в смысле, искать никого не надо.

– Игорь, подожди…

– Ты чего приехала, Маня? – очень душевно спросил полковник Никоненко. Так душевно, что у Кати Митрофановой по спине прошел холод. – Ты приехала мне по ушам ездить, что этот ваш, из «Прогресса», не виноват ни в чем?

– Не виноват, – твердо сказала Поливанова. Ласковый тон полковника ее нисколько не напугал.

– А ты откуда знаешь?! Оттуда, что он человек хороший, папу-маму любит, зарплату на наркоту не спускает и в подъезде лампочки не бьет? Все эти песни нам, сыскарям бесчувственным, известны хорошо, мы на них выросли, можно сказать, как пионеры Советского Союза на песне «Солнечный круг, небо вокруг»! Ты хоть можешь себе представить, что начнется, когда убийство это гребаное телевизор покажет?! Нет, ты можешь или не можешь?!

– Я-то могу, – твердо сказала Поливанова, – а вот ты можешь себе представить, что Владимир Береговой, обыкновенный компьютерщик из самой обыкновенной жизни, взял да и зарезал… или… как его убили?..

Никоненко фыркнул выразительно и покрутил головой на манер собаки Бурана, сына того самого Бурана, который прожил четырнадцать достославных лет.

– Ну, хорошо, хорошо, не хочешь, не говори, но ты только себе представь! Владимир Береговой сидит с утра до ночи в своем отделе, чинит всем компьютеры, и мне в том числе, и еще на дом работу берет, ему за мать платить нужно, она у него в больнице который месяц, я знаю! И вот этот Береговой вдруг бац – и убивает телевизионную звезду первой величины! После чего засовывает труп к себе в багажник и сам себя сдает вам, ментам. Красиво?!

– Мы больше не менты.

– Тогда, выходит, понты! От слова «полиция»! Вы теперь понты?

– Мань, чего ты меня сейчас лечишь, а?.. Вот ты сию минуту чего от меня хочешь, а? Только не говори – честного расследования! Не будет никакого честного расследования, поняла?! И я тут ничего поделать не могу. Дело, считай, закрыто. Преступник пойман доблестной милицией, полицией то есть! Пойман с поличным! – Он вытянул длинную руку и погрозил Поливановой пальцем: – С по-лич-ным! Ну, может, не совсем с поличным, злодей сам сдался, но это дела не меняет.

– Слушай, ваше высокоблагородие, – прищурившись за перекосившимися очками, выговорила Мария Поливанова. – Ты ж никогда не был идиотом. Ты и высот-то таких достиг, потому что не идиотничал никогда и попусту никого не хватал и в острог не кидал!

– Ты тоже вроде не идиотка. Ты ж должна понимать, что к чему! Не будет твоему компьютерщику никакого снисхождения, пока тот, кто на самом деле убил Балашова, не придет и вместо него в КПЗ не сядет! Поняла?..

Маня широко улыбнулась:

– То есть, на самом деле Береговой Балашова не убивал?

– Я сказал, а ты слышала.

Поливанова подумала несколько секунд.

– Тогда говори, как есть.

Никоненко посмотрел на нее, потом на Митрофанову, непонятно и загадочно усмехнулся и заявил, что «чаю хочется страсть как, и вообще время позднее, пора по домам».

После чего как-то моментально собрался, покидал в портфель бумаги, подергал сейф – закрыто, – смешно округлил глаза на засохший цветок в подставке, суетливо подбежал к нему, поискал, чем бы полить, и полил остатками чая из большой щербатой кружки. Оттуда капнуло три капли и вывалился ком заварки. Полковник сокрушенно покачал головой, выковырял заварку из цветка, обтер палец о борт кружки, сунул ее на соседний стол, погасил колченогий торшер и предложил дамам «покинуть кабинет».

Дамы покинули.

Митрофанова ничего не понимала.

Длинными коридорами и немытыми лестницами все втроем они выбрались на улицу, но не там, где заходили, а с другой стороны.

– Хорошо-то как! – объявил полковник Никоненко, глубоко втягивая сырой холодный воздух, пахнущий весной и бензином, и объяснил Митрофановой доверительно: – Моя машина с той стороны, и неохота мне, чтоб видели меня в вашей замечательной цветущей компании! Водитель жене моментально доложит, у них в этом смысле все четко отработано! А жена больно ревнивая. Ох, ревнивая у меня жена!.. Вот почему так выходит, что не ревнивых жен не бывает?! Да и чего меня ревновать, когда я день и ночь на работе из сил выбиваюсь и на шуры-муры-пассатижи у меня и сил-то никаких нету!..

После такой тирады он схватил Поливанову за задницу, и та игриво взвизгнула.

Митрофановой стало противно.

– Пройдемся немножко, – предложил Никоненко. – Можно бы в кафе, да там все… свои. Такие же, как я, конспираторы. А можно до угла дойти, там тоже кафе, но законспирированных меньше.

– Пошли до угла, – решила Маня и взяла его под руку.

– Ну, значит, дела парня плохи. Что не он убил, всем понятно. Непонятно, кто убил, а блажить сейчас начнут все! Все-е-е! И телевизор, и радио, и наше начальство, и начальство начальства, а там уж и до особого контроля недалече. Ни под какую подписку, расписку, записку до суда его никто не выпустит. Только если настоящего найдут, а искать особо никто не будет. Это по-тихому надо делать…

– Почему по-тихому? – не выдержала Митрофанова. Она телепалась позади фланирующей «под ручку» парочки и сунулась поближе, чтобы лучше слышать.

– Потому что по официальной версии преступник задержан и содержится под стражей, – объяснил полковник, не оборачиваясь. – Чего искать-то? Вчерашний день?..

– Но вы же сами говорите…

– Я?! – Полковник Никоненко так поразился, что даже остановился, и Митрофанова чуть не ткнулась в него носом. – Манюня, жаль моя, разве я сейчас что-нибудь говорил?! Разве я хоть одно слово произнес?! Я молчу, как рыба об лед, после тяжелого трудового дня! И гуляю я здесь только за ради моциона, и чтоб водитель мой меня не засек и жене не вякнул, что я сразу двух красивых на улице подцепил! Ведь так дело обстоит, Манюня?!

– Истинно так, ваше высокоблагородие!

– Тогда, выходит, я и дальше молчать стану. Не сходится там ничего. Ну, вот как нарочно ничего не сходится! Этот компьютерщик показывает, что нашел тело у себя в машине, когда зачем-то на МКАДе остановился и в багажник полез. Обнаружил тело и прямым ходом в отделение попер. Сделал два звонка с мобильного. Один в милицию…

– В полицию, – подсказала Катя, и писательница Поливанова сердито на нее шикнула.

– А второй приятелю. Сказал, что нашел тело и везет его в отделение. Приятель, журналюга, кстати, в отделение приехал чуть не раньше него, шумел там, требовал адвокатов и всякого такого, но показания у него, слава те господи, взяли и под протокол записали. Согласно показаниям журналюги, он попросил подозреваемого завезти Балашову журналы в его загородный дом. И дал адрес дома в поселке. Поселок, ясное дело, не простой, а золотой. Подозреваемый оттуда звонил, и распечатка звонков с его мобильного это подтверждает. Со слов журналюги, звонил, чтоб сообщить, что пакет оставил, но дома никого нет. Все двери открыты, и кругом пусто. Сам подозреваемый под протокол талдычил то же самое. Машину, мол, не запирал, зашел в дом, понял, что никого нету, положил там где-то журналы и вернулся. В багажник не заглядывал, конечно, сел и поехал, а на МКАДе остановился. Хотя какого лешего он останавливался, я так и не понял, если честно. А это важно.

– Важно, – подтвердила Поливанова.

Она слушала очень внимательно, подавшись к полковнику, который шествовал неторопливо. Они дошли до угла и повернули обратно. Митрофанова плелась за ними.

– Но все эти рассказки, Манюнечка, жаль моя, на поверку оказываются гнусной ложью и обманом следствия.

– Как так?!

– Все это время в доме у Балашова были гости, что подтверждается камерами, которые в этом самом доме везде понатыканы! Никто никаких журналов не привозил! Веселились там вовсю, шумели, пели, плясали, хороводили, все соседи слышали! Ждали Балашова, который должен был вот-вот подъехать. И не дождались.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

сообщить о нарушении