Татьяна Герден.

Японская кукушка, или Семь богов счастья



скачать книгу бесплатно

– Как он там? – волновалась она, просыпаясь до рассвета. – Стебель не подсох? Не слишком ли порывист для него западный ветер, а южный – не слишком ли сух?

Пока она выпалывала грядки в верхней части сада, имя Гайкоку-джин крутилось у неё в голове непрестанно, и тогда она спешила к нему, чтобы ещё раз взглянуть на приятную бледность его лепестков.

«Гайкоку-джин», – вторили её мыслям колёса повозок за чередой деревьев, обрамляющих её домик.

«Гоку-джин, гоку-джин», – гулко отстукивали им в такт копыта лошадей с улицы Минатодори.

– Гайкоку-джин, садись, подвезу, – истошно кричали иностранцам рикши в порту, встречая ставшие на причал залива иноземные корабли. И даже уличные воробьи, прыгая по булыжникам на дорогах к храму, старались перекричать назойливых сорок, ворующих у них крошки просыпанного риса:

«Гайкоку-джин, Гайкоку-джин, убирайтесь с нашей территории!»

С этим именем Теруко вставала, работала над саженцами и ложилась спать. За всю жизнь так же сильно её взволновали только два растения: капризная пурпурная гортензия Аризу, чьи корни стали подгнивать без всякой на то причины, и сосна Шизукэса-я, когда после грозы сломались сразу две самые большие её ветви, и, убитая горем, словно лишившись рук, которыми держалась за воздух, она стала сохнуть на глазах, проклиная сезон дождевых бурь и осенних ветров. Но обсыпая влажный земляной ком Аризу смесью золы, толчёного угля, корицы и торфяного порошка, или перевязывая широкими лентами сломанные ветви ворчуньи-сосны, Теруко могла гораздо спокойнее думать об их судьбе, чем теперь – о Гайкоку-джине. Его образ преследовал её и в шумном городе, и у зелёной межи под склонами близлежащих холмов, куда она ходила за дёрном, и у домашнего очага, когда она кипятила воду для чая. «Не зря в тот день ко мне прилетела хототогису, ой не зря», – думала Теруко, мысленно любуясь на матовый лик и стройный стан Гайкоку-джина. С ним, должно быть, связана какая-то тайна. Но вот какая, она никак не могла взять в толк.

Ещё большим удивлением для Теруко стало внимание, оказанное Гайкоку-джину её гостями. Старый друг её отца, почтенный храмовый садовник Кохэку, при виде цветка изумлённо поднял брови, а его два помощника, Макото и Кэтсу, не удержались от восклицания восторга и удивления, когда, наконец, Теруко, превозмогая смущение, провела гостей в дальнюю часть сада и, осторожно отодвинув самую низкую ветку старой сосны, показала своё сокровище приглашённым.

Как и положено ценителям прекрасного, гости многозначительно молчали, разглядывая цветок. Чуть опустив взгляды, они скользили по его кремовым лепесткам, которые после вечерней зари, окрасившей все хризантемы в жёлто-оранжевый наряд, казались особенно светлыми и даже полупрозрачными в очертаниях золотистых нитей заходящего солнца. И всё же главный восторг наступил чуть позже, когда, немного помешкав, солнце наконец спряталось за куст дикого винограда, и в быстро сгустившейся вокруг него бархатной тени Гайкоку-джин вдруг засиял неповторимой мраморной бледностью, схожей с тончайшим фарфором Арита мастера Энсая раннего Эдо.

Тут уж не только Макото и Кэтсу осмелились повторить свои восклицания, но и почтенный Кохэку сузил, а потом расширил глаза и восхищённо причмокнул губами после вырвавшегося возгласа:

– Оя!

Казалось, Гайкоку-джин нарочно готовился к этому моменту, как и Теруко к своему приёму, и, дождавшись темноты, едва заметно наклонил голову в отстранённо-почтительном приветствии, которое можно было принять и за учтивое прощание.

Польщённая и взволнованная более обычного, Теруко благодарно поклонилась гостям. Удалившись в беседку для чаепития, гости ещё долго обсуждали необычную красоту Гайкоку-джина, гадая, на какую из известных им сортов хризантем похож загадочный чужестранец, при этом мастер Кохэй пригубил зелёного чаю с обжаренными зёрнами коричневого риса только после высказанной догадки, что больше всего Гайкоку-джин напомнил ему редкой красоты цветок «Отрада прохладной ночи» из сада императрицы Мэйсё, а его помощники сначала цитировали трактат Конфуция «Весна и осень», а потом уже в открытую листали каталоги самых знаменитых сортов хризантем, никак не находя совпадения или полного описания увиденного цветка, но Теруко лишь молчала и улыбалась, и так и не набралась смелости признаться, что он не был выведен ею нарочно по старым книгам, как подумали они, а по чистой случайности.

«И в самом деле, – думала она, провожая гостей, – почему бы не попробовать вырастить такие же цветы на следующий год?» Но что-то подсказывало ей, что выведи она даже с десяток нежно-кремовых хризантем с лепестками цвета желтоватой бузины, вымоченной в рисовом молоке, как у Гайкоку-джина, так трепетно полюбить их, как этого самозванца, сияющего необычной бледностью у четырёх камней-частей света в её саду, она не сможет больше никого.

9

После гимназии мы с Костей решили поступать в академию лесничества, вернее это решил я, а у Кости вопроса выбора просто не было. Его знали многие коллеги отца, и Аделаида Карповна уже видела Костю отличником академии. А я? Я готов был идти за Костей хоть на край света, и мне было даже дико думать, что мы сможем с ним вот так вдруг расстаться только потому, что учёба наша в гимназии окончена. Академия так академия, всё одно. Но судьба распорядилась иначе.

Разъехавшись по домам, каждый из нас готовился к экзаменам и мечтал о скорейшей встрече. Устав от учебников и задачек по математике, я слонялся по двору, гонял голубей, украдкой жевал стебли ревеня, прячась за домом, снова чувствуя себя тем же глуповатым мальчишкой, что и раньше, и очень скучал по Косте. Улучив момент, когда маман не следила за моим чтением, я пошёл посмотреть на свой остров. Но посещение его не принесло мне никакой радости. За годы моего отсутствия и тех краткосрочных приездов, когда я мог только на минуту-другую окинуть его взглядом, старый овраг сполз, раздался вширь и в глубину, верхняя часть его, служившая моей хижине козырьком, рассыпалась, и дно теперь зияло неуютной тёмной дырой. Посему атмосфера тайного укрытия полностью исчезла, от стен-перегородок остались только неровные палки и коряги, в полном беспорядке они торчали тут и там, ничем не напоминая о былом покое и уюте моего логова. Крепкие верёвки, что когда-то плотно стягивали их воедино, давно сгнили, добавляя уныние и даже некоторую жуткость окружающей картине, как будто бы напоминая о тленности плодов человеческого труда и обманчивости игры нашего воображения. Всё, что раньше служило мне источником вдохновения, исчезло без следа и молчаливым призраком сиротливо выглядывало из-за бесформенных останков хижины, и словно исподтишка следило за мной – уродливое, заброшенное, больное.

«Поистине, всё завязано на наших мыслях и руках», – думал я, стоя посреди оврага, с тоской вглядываясь в очертания так некогда любимого мною места. Пока мы есть и пока наши руки воплощают сколь угодно сложные замыслы ума, места обитания наши свежи и жизнерадостны, но как только мы покидаем эти места, жилища умирают такой же долгой, тягучей и тихой смертью, как и недвижные тяжелобольные, за которыми некому ухаживать и разделять страхи их последнего дыхания. И всё вокруг замирает, рассыпается. Гибнет.

Из-за засушливого лета трава на краю оврага пожелтела, от слипшихся в тугой настил слоёв прошлогодних листьев тянуло прелой гнилью, вокруг было темно и сыро, и мне казалось, что я стою в подземном царстве Аида, и здесь вот-вот появятся тени мёртвых, чтобы начать вокруг меня леденящий душу хоровод. И только голос кукушки, внезапно раздавшийся откуда-то сверху, из гущи отдалённо стоящих дубов, напомнил мне о счастливых днях расцвета моего острова. «А может, и моих?» – грустью подумал я.

– О чём ты поёшь сейчас, грустная кукушка? – спросил я птицу.

Но она затихла и вскоре упорхнула куда-то далеко за холмы серой, почти незаметной тенью. Одиноким и удручённым шёл я назад, и ничто уже не радовало меня до самого вечера – ни езда на одряхлевшей Русалке, ни болтовня с Лесовым («Как он похудел и поседел и как будто стал прихрамывать на одну ногу», – промчалось у меня в голове при виде старого знакомого), ни свежеприготовленные бабушкой ревеневые цукаты, ни даже участливая улыбка матери, мягко подгонявшей меня готовиться к экзаменам, не могли вернуть меня в доброе расположение духа, ибо в тот день я понял, что со мной произошло самое ужасное, что может произойти с человеком – я навсегда простился с детством.


К несчастью, это была не единственная печаль того лета. Несмотря на то, что экзамены я выдержал с отличием, в академию меня не приняли. В письме, подписанным ректором Чесальниковым, о ком Костин отец часто шутил, что он больше сведущ в фруктовых наливках, нежели в делах управления академией, только потверждалось, что в списке принятых меня нет. Бабушка многозначительно посмотрела на мать, и та нервно бросила:

– Ах, оставьте, маман, ваши намёки, скорее всего, это досадная ошибка.

И хотя бабушка так и не произнесла ни слова, на следующее утро мать поехала в Смоленск объясняться. Её не было два дня. Приехала она расстроенная, молчаливая, с вытянутым лицом и опухшими глазами, долго не могла снять перчатку с руки и оцарапала палец о письменный прибор, как только уселась после ужина за письмо-жалобу на ректора Чесальникова в Санкт-Петербург, в управление академий. Она долго хмурилась, пока писала, часто вскакивала с места, долго ходила взад-вперёд у стола, тёрла виски, бормотала что-то невнятное и с разгоревшимися от гнева щёками, снова бросалась писать. Закончив письмо, она запечатала его и подозвала меня к себе.

– Акиша, нам надо поговорить.

Я вздрогнул. Отчего-то мне почудилось, что она позвала не меня, а кого-то другого. Я даже оглянулся, не стоит ли кто за моей спиной. Когда я подошёл к столу, она взяла меня за плечи и повернула к свету, как будто давно не видела и оттого хотела получше рассмотреть. Я молчал. В воздухе повисла тишина. Наконец, она прервала молчание.

– Как ты вырос! Да-да… время так летит… Аким, то, что я сейчас тебе расскажу, мне дастся нелегко. Дело в том, что.... – она замялась, подбирая слова. – Я очень виновата перед тобой.

Я молчал и напряжённо ждал, что она скажет. Я чувствовал, что в том, что случилось, в том, что я не был принят в академию, и что было причиной её несчастья, была и моя вина, но какая? Ведь экзамены я выдержал на отлично.

– Акиша, то есть… Аким… ах… как, право, всё запуталось, затянулось… мне давно надо было тебе сказать, но я не была уверена, что это будет вовремя… дело в том, что тебя зовут совсем не так, как… тебя зовут.

Я был поражён совпадением своего ощущения при упоминании другого имени, которым она обратилась ко мне.

– А как? – испугался я, предчувствуя неладное.

– Понимаешь, при рождении я тебе дала другое имя… В общем, ты не Аким. Тебя зовут Акияма. Тоёда Акияма, и… твой отец не русский. Он японец. Его зовут Тоёда Райдон.

Но я уже не слышал её голоса. У меня перехватило дыхание и зашлось в груди. В голове поплыли обрывки из подслушанных разговоров взрослых, насмешки дворовых мальчишек, упоминание имени офицера Тоёды Райдона ректором Дудкой при моём поступлении в гимназию шесть лет назад – всё это вихрем закружилось перед глазами и больно ударило меня по голове, к горлу подкатил горячий болезненный ком, от которого стало трудно дышать, как если бы мне сказали, что я неизлечимо болен. Из моих глаз брызнули слёзы.

– Ну что ты, что ты… – всполошилась мать, хватая меня за руки. – Тебе нечего стыдиться. Твой отец – замечательный человек. Более того, он лучший из тех, кого я когда-либо видела, за исключением разве что святителя Николая.

Она говорила и говорила, но я не слушал её. «Япошка, япошка! – жужжало у меня в ушах. – Чернорылка…» Мои чувства передались и ей, и у неё тоже на глазах проступили слёзы.

– Пойми, об этом не так легко говорить… но я думала, что я очень сильная, что мне всё нипочём, и чего бы я ни делала, всё будет встречено с должным восторгом и по справедливости, но мир, к сожалению, устроен так, что люди ещё не готовы… – она опять замялась, подыскивая слова. – Ко многим вещам.

Я стоял как вкопанный, она держала меня за руки, а по моему лицу текли противные жгучие слёзы.

– Полно. Полно… садись, – сказала мать, усаживая меня в своё кресло у стола. – Я попытаюсь тебе всё объяснить.

Я сел. Слёзы попадали мне в рот и даже затекали за ворот рубахи, но что-то сковало меня, и я не мог шевельнуть рукой, чтобы их утереть. «Якушка!» – корчил рожи Аркашка Хромов где-то за моей спиной. «Японская кукушка», – вредно вторил ему хор соседских мальчишек, стреляющих в меня из рогатки. «Чернорылка!» – ехидным эхом отдавалось у меня в ушах и голове.

Мать стала ходить взад-вперёд возле стола как давеча, когда писала жалобу на ректора Чесальникова.

– Понимаешь, Аким… я очень сильный человек, – она гордо вскинула голову, тряхнув каштановыми косами, заколотыми в тяжёлый узел ниже затылка. – Я ничего не боюсь. Понимаешь, ничего! – словно в подтверждение своих слов она сжала руки в кулаки и тряхнула ими перед собой, словно хотела разбить невидимую стену. – И мне наплевать на то, что обо мне думают. Верно, что я упряма и всегда хотела жить так, как я хочу, но я никому не делала зла. Мы приходим в этот мир свободными людьми и должны жить по совести. По Божьей и по своей. Понимаешь?

Я кивнул, но совершенно не понимал, как сказанное ею относится к тому, что она передо мной в чём-то виновата, и решению ректора вычеркнуть меня из списка слушателей академии. Кто в этом случае поступил по совести, а кто нет – было неясно. Ректор Чесальников? Кто-то из принимавших мои экзамены профессоров?

На некоторых словах у маман перехватывало дыхание. Она уже не смотрела на меня, и мне показалось, что говорит она не со мной, а с собой и с кем-то ещё, кого в комнате сейчас не было. Видимо, она и сама это заметила и снова посмотрела на меня:

– Ты уже взрослый… ты должен меня понять. Дружба с твоим отцом… это очень сильное чувство. Оно разрушает преграды между людьми, хотя я знала, что нас не поймут. Но разве в этом дело?

Мысли её были бессвязны, они прыгали одна вперёд другой, я ничего не понимал и одновременно понимал всё. И от этого мне было очень больно, ведь ясно, что без своей на то воли я стал причиной несчастья сразу нескольких близких мне людей: матери, бабушки, отца, которого я никогда не знал, но уже горячо и преданно любил, и даже Кости, ведь мы не будем теперь учиться вместе, как мечтали, – но при этом я ничего не мог сделать. И ещё – я никак не мог понять, почему моё появление в их судьбе так драматично, ведь я обыкновенный человек, такой же, как и все, как бабушка, как Костя, как Лесовой, как длинноногий учитель естествознания Тарасов или Костина мама Аделаида Карповна. Но почему мне так гадко на душе и делается так больно при мысли, что со мной случилось что-то страшное, а я даже не заметил – что? И главное – что мог бы я сделать, чтобы им помочь? Им и себе…

Мать ещё долго о чём-то говорила, но я по-прежнему её не слушал. Голова у меня раскалывалась как пушечное ядро, от с трудом сдерживаемого плача я стал безудержно икать, и только когда у меня пошла кровь носом, и в комнату ворвалась бабушка с мокрым полотенцем, всё это время, видимо, подслушивающая наш разговор под полуоткрытой дверью, и оттащила меня к себе, кошмар этого разговора для меня закончился так же внезапно, как и начался. Бабушка мочила полотенце в тазу с холодной водой и попеременно прикладывала то один его конец, то другой к моему носу и вискам, потом поила меня чаем с липовым цветом и мятой и после, обхватив мою голову руками, как будто у меня был жар, долго качала на груди как маленького, держа мою голову носом кверху, приговаривая:

– Акимушка, голубчик, не плачь, всё будет хорошо, не плачь, вот увидишь, всё будет хорошо…

Но я только всхлипывал и не мог думать ни о чём, кроме звучащего где-то внутри меня глухим, как будто знакомым и всё же совершенно чужим для меня имени – А-ки-я-ма. Оно казалось мне громоздким, страшным, странным, несмотря на несомненное буквенное сходство с привычным Акимкой, и напоминало то сужающуюся книзу огромную воронку в толще воды, готовую меня проглотить, то отверстую как пасть дракона конусообразную яму, в которую падал я сам, даром что первая часть его «аки» звучала по-церковнославянски, кротко и благочестиво, потому как вторая его часть была неприветливо мрачна и заточенным колом «я», падающего через «м» в «а», она больно дырявила мне грудь. На ум лезло выражение «аки тать в нощи», что тоже звучало противно и страшно и как будто напоминало мне о липком, тайно содеянном зле, что отличало меня от всех других – честных и праведных, но вскоре веки мои слиплись и я провалился в тяжёлый сон, словно глухой ночью опустился на дно моего острова, безжалостно разрушенного временем.

10

Вскоре выяснилось, что у Уми цубаме оказался довольно взбалмошный нрав. Несмотря на то, что её исправно чистили, смазывали поворотные подшипники пушечным салом и заряжали снарядами превосходного качества, она могла звучать глухо и невыразительно, едва выплёвывая снаряды, и отчаянно мазать мимо цели. Райдон не мог понять, отчего это происходит – ведь все шишки доставались ему. Сначала Райдон во всём и винил себя, тщательно проверяя её состояние: подолгу пытался понять, вычищены ли как следует винтообразные углубления, находящиеся в начале ствола, осматривал продолговатые выступы-поля, аккуратно замерял ширину люфта во всех разъёмных соединениях. «Может быть, при движении в стволе снаряд не упирается медным пояском в нарезы и чересчур скользит по их кривой, и потому его вращение не сообщает нужной начальной скорости орудия?» – терзался он.

Но нет, проверка показывала, что техническое состояние Уми цубаме было в порядке и наводчики вроде не шалили, чётко определяя параметры огневых ударов, но тем не менее удары часто получались смазанными, неловкими и неточными. Из каждой сотни снарядов, выпущенных с дистанции более трёх тысяч ярдов, лишь меньше половины поражали китайские корабли, а остальные бесполезно взрывались в море. Вкупе с медлительностью Каракатицы и слишком поспешным рвением Акулы нестройные выстрелы их команды и учащающаяся раз от раза мазня Морской ласточки по целям как замыкающей была последней каплей перед «штормом» – взбучкой комсостава.

Старший выстраивал комендоров в ряд, ходил взад-вперёд перед строем, молчал, пристально смотрел на них, пытаясь вызвать и без того скопившееся чувство вины, а потом грозно сверкал глазами и, не слишком подбирая слова, гневно выговаривал за нерадивую стрельбу, грозя посадить всех на губу. И сажал. Райдона – реже, чем других, но тоже бывало. Лёжа на твёрдой койке гауптвахты или драя орудийную палубу, он продолжал думать о том, как Уми несправедлива к нему. «Ну что ещё я для тебя не сделал? – в который раз спрашивал он. – Чего ты мажешь?» Ладно бы прицел сбивался от бортовой качки, так нет же, учебные обстрелы часто производились в такое время, когда на море был штиль, разве что неточность попадания можно было бы списать на разницу скоростей, но нет, в учебных стрельбах использовали ход до шести-семи узлов, и объекты обстрелов практически не двигались, а они мазали. С боевыми ударами было сложнее, они брали противника в вилку, шлёпали не по цели, а окружали противника по периметру предполагаемого хода, поэтому многие из них, естественно, уходили в недолёт, и всё же причина неудач, думал Райдон, крылась в чём-то другом.

После очередного провального боя и последующей взбучки он раздражённо хлопнул Уми по стволу и в сердцах спросил:

– Чего ты от меня хочешь? Чтоб я падал перед тобой на колени?!

Он обиженно отвернулся от неё и пошёл в каюту, не попрощавшись. Позже, на берегу, впервые напился как дурак, задремал прямо за столом и не заметил, как к нему прицепилась грязная старуха-побирушка, что всегда таскаются возле питейных заведений в надежде пропустить стаканчик за чужой счёт. Как тень от надломленного камыша она уселась рядом и стала потягивать рисовую водку из его чаши, скаля пеньки от кривых зубов и тряся всклокоченной головой. От переживаний у Райдона жутко разболелся живот, в висках застучало, и вместо того, чтобы рявкнуть на старуху и прогнать её от себя куда подальше, он, еле шевеля губами, тихо спросил:

– Чего тебе надо от меня?

Старуха была глуховата, потому что ей, видимо, послышалось «Чего ей надо от меня?», и она по-своему поняла смысл вопроса, думая, что парень страдает от любовных неурядиц.

Громко хохоча и нахально лакая слюнявым ртом водку из его стакана, она крикнула, хватая Райдона за руку:

– Ласки! Всем хочется ласки, матросик, а ты холоден как спрут со дна моря и скуп на слова как осенний дождь. Никакой девушке это не может понравиться.

Парни возле Райдона дружно загоготали, зная, что никакой девушки у него не было, и тут же самый бойкий заорал:

– Давай, Райдон, приголубь старуху, а то девицы из таверн слишком молоды для тебя!

Он ругнулся, отпихнул от себя пьяную бабку, сцепил зубы и под всеобщее улюлюканье выбежал из таверны. Но странным образом старухин совет подействовал. Перед следующим боем Райдон повернулся к Уми цубаме, как если бы это была не пушка, а капризная девица, и, вспомнив, что раньше её звали Красотка, шепнул ей:

– Ты же у меня умница и такая красавица, ну же, Уми, не подведи!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14