Татьяна Фаворская.

Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания



скачать книгу бесплатно

Что ж, Кирова страстно любили все ленинградцы! Гораздо труднее было разобраться в дальнейших «поворотах и изгибах» созревшего культа личности Сталина. Например, Татьяна Алексеевна так рассуждает о Московском процессе 1937 года: «мы хорошо бы отдохнули за несколько дней, проведенных на даче, если бы не чтение газет, в которых печатался процесс бывших вождей – Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина и других.

<…> С утра приносили газеты, и все сидели и читали двойные газетные листы, целиком заполненные описанием процесса, ответами подсудимых. Зиновьев, Каменев, Рыков – это еще было допустимо, но Бухарин – академик, известный своими трудами и своим умом, с которым Алексей Евграфович встречался на сессиях Академии, которого я видела своими глазами… <…> Пусть Каменев, Зиновьев, о которых много писали плохого, пусть Рыков, который так много пил водки, что представление о нем было неотделимо от водки, которую в народе называли “рыковкой”, но Бухарин, Бухарин… Тяжело и неприятно было читать всю ту грязь, которой обливали подсудимых».

Страницы книги, посвященные временам культа личности, крайне интересны для понимания восприятия российской интеллигенцией этого страшного явления. Татьяна Алексеевна приводит некоторые имена репрессированных. Как известно, Ленинградский университет во времена большого террора (1936–1938) понес тяжелые утраты. Среди «врагов народа», арестованных (ряд из них затем был расстрелян) в эти годы, – профессора В. Р. Бурсиан, Ю.А. Крутков, П.Т. Соколов, П. И. Лукирский, В. К. Фредерикс, А. К. Дрезен, М. Д. Кокин, Г. Д. Карпеченко, С. М. Дубровский,

В. Н. Бенешевич и многие другие[79]79
  275 лет. Санкт-Петербургский университет. Летопись 1724–1999. С. 307-


[Закрыть]
. Точный подсчет потерь, который понес университет в эти годы, еще следует провести. Татьяна Алексеевна, будучи очевидцем этих страшных событий, описывает ужасы режима, тотальный страх: «Народ уже давно привык молчать, боялся вслух высказывать свои мысли и только шепотом». Некоторые сведения уникальны, например о деяниях сталинских опричников, сравнимых с практикой нацистских концлагерей: «…многим арестованным, в том числе и Сереже, впрыскивали экстракт, выделяемый из органов животных, больных раком. Трудно поверить, что возможна была такая жестокость, но общая мрачная обстановка того времени была такова, что вряд ли можно сомневаться, что человек этот говорил правду». Интересно, что большевики при этом уже воспринимаются «своими». Татьяна Алексеевна, в частности, пишет об одной из жертв режима (В. П. Краузе): «Будучи студентом, он был вожаком студентов-химиков, пользовался у них большим авторитетом и уважением со стороны преподавателей. Очень энергичный и умный, убежденный коммунист, он представлял собой тип настоящего большевика и настоящего человека».

Татьяна Алексеевна Фаворская вспоминает: «Репрессии шли нарастающими темпами.

Ширился круг лиц, исчезавших неведомо куда: члены правительства, академики, ученые, инженеры, учителя, рабочие, военные всех рангов, лица иностранного происхождения и прочие мирные граждане. Никто не был застрахован от того, что глухой ночью раздастся звонок, войдут три-четыре человека, велят собираться и увезут в недавно построенный Большой дом. И сколько за это время погибло людей! Не знаю, как это объяснить, но почему-то этот террор, эта неслыханная жестокость не ассоциировалась в умах людей лично со Сталиным. Представлялось, что это какая-то безликая сила творит все это зло, через выдвигаемых лиц вроде Ежова, Ягоды и других. Конечно, многое тогда скрывалось, никаких подробностей не доходило до широкой публики, только слухи, намеки, тревожные рассказы об арестах, о том, что творится в Большом доме на Литейном. Слишком много писали тогда о Сталине в газетах, журналах, изображали в театрах и кино всенародную любовь и преклонение перед гениальным вождем народа, чтобы люди могли здраво ассоциировать творившееся жуткое беззаконие с личностью человека, окруженного таким ореолом славы и любви».

Извечный русский вопрос «Кто виноват?» так и остался без ответа, зато остался страх… Уже после «оттепели» она писала: «…до сих пор мне делается не по себе, когда я слышу на улице или в общественном месте “вольные” разговоры».

Что касается самой Татьяны Алексеевны, А. Е. Фаворского и вступивших во взрослую и профессиональную жизнь в 1930-е годы его младших детей (Ирины, Марины и Алексея), репрессии их обошли стороной. После переезда Академии наук в Москву в 1934 году А. Е. Фаворский стал часто ездить в столицу – помимо собраний Академии, к этому его вынуждало директорство в Институте органической химии Академии наук. В 1940 году широко отмечалось восьмидесятилетие А. Е. Фаворского, весной следующего, 1941 года пожилой ученый получил Сталинскую премию за разработку методов синтеза изопренового каучука. Несмотря на суровое время, семья обрела внешнее благополучие – Ирина и Алексей были счастливы в браке, в семье появились внуки. Сама Татьяна Алексеевна увлеченно завершала работу над докторской диссертацией, Алексей и Ирина защитили кандидатские, Марина над ней работала. Глава рода Фаворских мог быть доволен как профессиональным признанием своего труда, так и достижениями своего семейства. Академик купил новую дачу в Луге, где все семейство могло собираться вместе. Существенным ударом для Фаворских стала почти одновременная кончина от рака старшего поколения семьи Тищенко в начале 1941 года – Елизаветы Евграфовны (урожденной Фаворской) и Вячеслава Евгеньевича. Однако полностью поломала налаженную уже, как казалось, жизнь война.

Воспоминания Татьяны Алексеевны о войне интересны описанием быта эвакуированной в Казахстан (Боровое) академической интеллигенции. Статус академика и лауреата Сталинской премии позволил А. Е. Фаворскому вывезти вместе с собой большинство женщин и детей своей большой семьи – как отмечает Татьяна Алексеевна, «в общей сложности нас должно было ехать десять человек: шестеро взрослых и четверо детей». Во время войны, несмотря на слабость, А. Е. Фаворский продолжал работать, создав вместе со своим учеником «бальзам Фаворского – Шостаковского», применяемый при ожогах и ранах. Отдельные наблюдения Татьяны Алексеевны очень интересны и в литературе не встречаются. Например, предположение о том, что эвакуация из Ленинградского университета группы лиц, работавших на военную тематику, была не столько связана с ее государственным значением, сколько со стремлением университета «сохранить молодых, способных сотрудников». Текст Татьяны Алексеевны фиксирует драгоценные воспоминания всего военного поколения – например, выступления Сталина 6 ноября 1941 года, 9 мая 1945 года.

8 августа 1945 года не стало А. Е. Фаворского – для мемуариста это хотя и ожидаемое, но трагическое событие. Однако, разумеется, после смерти отца жизнь не остановилась – Татьяна Алексеевна и ее сестры активно работали. Муж Ирины Никита Домнин бы назначен ректором. Но обстановка в стране была тяжелой: светлое ликование по поводу славной победы постепенно тонуло в повседневном болоте мрачного режима. «Послевоенное послевкусие» оказывалось весьма неприятным, что тонко передано в воспоминаниях: «Сколько страдало совершенно невинных людей. Снова начались аресты, снова люди исчезали неизвестно куда»; «Холодная война была в разгаре, иностранные контрразведки засылали диверсантов, пытались проникнуть в институты, заводы, лаборатории, где велись секретные работы, пытались вывести из строя, ликвидировать ведущих ученых и практических работников»; «Опять разные лица объявлялись врагами народа, опять устраивались процессы, где в тяжелых преступлениях обвинялись группы лиц различных специальностей и национальностей: микробиологи, врачи, евреи и т. п. Пострадал и исчез с лица земли и председатель Госплана, известный экономист Н. А. Вознесенский. Вслед за ним был арестован и погиб его брат, наш ректор».

Воспоминания Татьяны Алексеевны вполне передают ту атмосферу, которая царила в обществе и Ленинградском университете послевоенного времени – борьба с космополитизмом, «факультетские дискуссии», «суды чести» над заслуженными профессорами, увольнения, аресты[80]80
  См., напр.: Агитпроп ЦК о положении в советской математической науке в связи с обвинениями в преклонении «многих математиков» перед «иностранщиной». 27.10.1948 // Сталин и космополитизм. Фонд А.Н. Яковлева. URL: http:// www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/69474 (дата обращения: 23.08.2018); Маркузе А. И., Гиммелыитейн Е. Е. Дискуссия в Ленинградском Государственном университете о роли личности в истории // Вестник ЛГУ 1948. № 2. С. 167–171; Гинецинская Г. А. Биофак Ленинградского университета после сессии ВАСХНИЛ // Репрессированная наука / под общ. ред. проф. М. Г. Ярошевского. Л., 1991. С. 114–125; Чеснова Л. В. Ю. И. Полянский и биология в Ленинградском университете (20-60-е годы) // Там же. С. 212–222; Ганелин R Ш. О борьбе с космополитами в общественных науках в конце 1940-х – начале 1950-х годов // Уроки истории – уроки историка: сб. статей к 80-летию Ю. Д. Марголиса (1930–1996). СПб., 2012. С. 204–224; Гессен В. Ю., Дмитриев А. Л. Большой террор на политико-экономическом факультете Ленинградского университета в 1948–1950 гг.
  (по архивным документам и воспоминаниям) // Там же. С. 340–362; Столяр А. Д. Уроки гражданского мужества историков: научное содружество В. В. Мавродина и М. И. Артамонова (1937–1972) // Мавродинские чтения. 2008. СПб., 2009. С. 15–39; Аль Д. [Алыниц Д. Н.] Шаги истории России из прошлого в будущее. СПб., 2007. С. 217–272; и др.


[Закрыть]
. Вообще, со смертью основного героя жизнь

Татьяны Алексеевны (и повествование воспоминаний) идет как бы по инерции. Своеобразным эпилогом служит описание национальных проводов и похорон «отца народов». Слова автора ярко показывают всю сложность тех образов и ощущений, которые она связывала с этой личностью. Татьяна Алексеевна описывает народную скорбь, радость наших врагов, желающих развала Советского государства, и одновременно надежды «честных людей», на то, что кошмар сталинизма закончится.

Воспоминания Татьяны Алексеевны Фаворской являются ценнейшим источником по истории Петербургского университета конца XIX – первой половины XX века. Без сомнения, он займет достойное место среди публикаций источников личного происхождения, принадлежащих университетским ученым той эпохи[81]81
  Ленинградский университет в воспоминаниях современников: в 3 т. / под ред. В. В. Мавродина. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982. Т. 2: Петербургский – Ленинградский университет. 1895–1917; Кареев Н. И. Прожитое и пережитое; Ковалевский М. М. Моя жизнь. Воспоминания. М., 2005; Никольский Б. В. Дневник. 1896–1918 / изд. подгот. Д. Н. Шилов и Ю. А. Кузьмин. СПб., 2015. Т. 1–2; Сорокин П. А. Долгий путь. Автобиографический роман. Сыктывкар, 1991; Лосский Н. О. Воспоминания: Жизнь и философский путь. СПб., 1994; Гревс И. М. За культуру. Воспоминания // Былое. 1918. № 12. С. 42–88; Платонов С. Ф. Автобиографическая записка // Академическое дело 1929–1931. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ / отв. ред. В.П. Леонов; изд. подгот. В. П. Захаров, М. П. Лепехин, Э. А. Фомина. СПб., 1993. Вып. 1. Дело по обвинению академика С.Ф. Платонова. С. 256–288; Зоотомический кабинет (кафедра зоологии беспозвоночных) Санкт-Петербургского университета. К 140-летию со дня основания: сб. документов и воспоминаний / под ред. С. И. Фокина. М., 2011; Профессор Санкт-Петербургского университета А. А. Иностранцев / подгот. текста В. В. Аркадьева, коммент. В. А. Прозоровского, И. Л. Тихонова. СПб., 2014; и др.


[Закрыть]
. Это любопытнейший материал по истории России в целом, ее быту, нравам, культуре. Воспоминания будут интересны и специалистам-историкам, и историкам науки, и всем, кто неравнодушен к истории и культуре родной страны.

Глава 1
Территории детства: папиного и моего (1890–1908)

1.1. Род Фаворских. Отец, его детство, родители и семья. Учеба в Санкт-Петербургском университете

Отец мой, Алексей Евграфович Фаворский, родился 20 февраля (4 марта) 1860 года в селе Павлове Нижегородской губернии, ныне город Павлово. Отец его, Евграф Андреевич Фаворский, был благочинным[82]82
  Благочинный – в православной церкви административная должность священника, при назначении на которую он становится одним из помощников епископа в части надзора за порядком в определенном церковном округе в составе епархии, называемым благочинием.


[Закрыть]
села Павлова, настоятелем Троицкого собора, главной церкви этого села. Женат он был на Марии Григорьевне Добронравовой. Ни фотографии, ни портрета Марии Григорьевны не сохранилось, но, по словам Алексея Евграфовича, она была красива. Особой близости с матерью у него не было, характер у нее был довольно тяжелый, резкий и частенько сварливый, особой ласки и нежности к детям она не проявляла. Отца своего Алексей Евграфович горячо любил и уважал. Это был спокойный, выдержанный, справедливый человек, строго исполнявший свой долг. Он был любим и уважаем своими прихожанами. В любую погоду зимой и летом по первому зову ехал он иногда в довольно отдаленные деревни, входившие в состав его прихода. Общаясь с прихожанами, он не только проповедовал им слово Божье, но и беседовал с ними об их делах и нуждах, любил слушать народные песни и былины, записывал их. Некоторые из этих былин он послал в Академию наук, за что и получил от нее «признательность».

Евграф Андреевич оставил после себя небольшую памятную книжку, в которой были записаны краткие биографические сведения обо всех его родных, начиная с деда, Федота Михайловича Епифанова, жившего с 1748 по 1807 год. Отец Евграфа, Андрей Федотович, тоже носил фамилию Епифанова, а самому Евграфу и брату его, Максиму, при поступлении их в духовное училище была дана фамилия Фаворских, которая и перешла к потомкам.

Предки моего отца были священниками, обучались сначала в духовном училище, а затем в семинарии. Первым членом семьи, изменившим духовному поприщу, был дядя его – Максим Андреевич, профессор Медико-хирургической академии в Петербурге. Евграф Андреевич довольно подробно описывает в своей памятной книжке жизненный путь своего знаменитого брата. Максим Андреевич был старше его на пятнадцать лет, жил с 1806 по 1867 год, тоже обучался в духовном училище и в семинарии. Но в священники не пошел, а поступил в Московский университет на медицинский факультет, окончив который работал сначала в московском Лефортовском госпитале, а потом перешел в петербургский Артиллерийский госпиталь. У него с детства в результате сильной простуды болели ноги, а после сделанной ему операции он остался хромым на всю жизнь. В петербургском климате болезнь его – ревматизм – значительно ухудшилась, и Максим Андреевич отправился лечиться на минеральные воды в Аахен. Лечение ему помогло, но, боясь возобновления болезни, Максим Андреевич не торопился возвращаться на родину, а отправился в Париж, где провел несколько лет, в том числе и «исторический 48-й год», как пишет Евграф Андреевич. В Париже пополнял свое медицинское образование, слушал лекции лучших профессоров.

Вернувшись на родину, он решил держать экзамен на степень доктора медицины и хирургии. Чтобы иметь достаточно времени для подготовки к экзамену и написания диссертации, Максим Андреевич не поступил на государственную службу, а принял предложение нескольких донских помещиков, в том числе генерала Отечественной войны 1812 года Иловайского[83]83
  Под такой фамилией известен ряд генералов и полковников – участников войн с Наполеоном. См.: Сапожников А. И. Войско Донское в наполеоновских войнах: кампании 1805–1807 гг. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2008. С. 280 и след.


[Закрыть]
, об устройстве в их имениях больниц и обучении для них фельдшеров. Устроив больницы, обучив фельдшеров и написав диссертацию, Максим Андреевич вернулся в Петербург, сдал экзамен, защитил диссертацию и получил искомую степень. Став профессором оперативной хирургии Петербургской медико-хирургической академии, он продолжил углублять и совершенствовать свои знания и с этой целью ездил в каникулярное время в Берлин, Вену, Лондон. Скончался он от удара шестьдесят одного года от роду. Максим Андреевич не был женат и завещал свои сбережения брату, для того чтобы все дети могли получить образование. Похоронен он на Волковом кладбище. В одной ограде с Максимом Андреевичем похоронен и Евграф Андреевич. В 1876 году он приехал из Павлова в Петербург показаться врачам, но здесь и умер.


Фото 1. Андрей Евграфович Фаворский


У Евграфа Андреевича было десять человек детей, из них предпоследним был мой отец. Старший сын – Андрей Евграфович – был на семнадцать лет старше Алексея Евграфовича (фото 1). В памятной книжке есть запись: «1843 года Декабря 10 дня в день моего Ангела, в час по полуночи родился первенец мой, нареченный в память незабвенного моего родителя Андреем». Окончив духовное училище, Андрей Евграфович поступил в Нижегородскую семинарию, но был исключен из богословского класса и стал гимназистом. По окончании гимназии поступил на юридический факультет Казанского университета, а потом перевелся в Петербургский университет тоже на юридический. Во время учения в Университете Андрей Евграфович жил на средства, которые посылал ему дядя, Максим Андреевич.


Фото 2. Антонин Евграфович Фаворский


Фото 3. Александр Евграфович Фаворский


Родившаяся после Андрея дочь Евпраксия умерла в младенчестве, после нее родилась дочь Енафа, а затем два сына: Антонин (фото 2) и Александр (фото 3). Енафа Евграфовна впоследствии вышла замуж за священника Александра Михайловича Прилежаева. Антонин Евграфович тоже вышел из духовного звания и был учителем в уездном училище в городе Сергаче. Александр Евграфович по окончании семинарии поступил в Медико-хирургическую академию, во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов студентом пятого курса был послан на фронт и погиб там от тифа.

Родившегося после Александра сына родители назвали Аркадием, ребенок вскоре умер, а когда родился еще один сын, его опять назвали Аркадием. И этот Аркадий прожил немного более года. После этого родился еще один мальчик, опять был назван Аркадием и опять умер через полтора года. Когда после третьего Аркадия родился еще один сын, родители опять хотели назвать его Аркадием, но тут взмолился сын Александр: «Не называйте его Аркадием, а то он опять умрет!». Родители послушались и назвали мальчика Алексеем. Через три года после этого родилась последняя дочь – Елизавета.


Фото 4. Дом в Павлово


Несмотря на большую семью, Мария Григорьевна управлялась с хозяйством одна, только изредка на помощь приглашалась старуха-нянька Петровна. На более длительное время ее приглашали после рождения детей. Целый день топчется старушка по хозяйству, устанет, а вечером младшие ребята просят: «Няня, расскажи сказку». Рассказывает няня сказку, а у самой глаза слипаются, и вдруг вместо сказки раздается легкий храп. Только две сказки Петровны запомнил Алексей Евграфович – «Сказку про Фитюлюшку-батюшку» и про «Лукшу и Першу» – и потом изредка рассказывал их мне.

Дом, в котором родился и вырос мой отец (фото 4) – бревенчатый, темный, двухэтажный, самой простой постройки, стоял на высоком берегу Оки, на круче. От дома Евграфа Андреевича шла довольно крутая дорога вниз к мосту через речку Тарку. По этой дороге зимой ребятишки катались на санках и на самодельных лыжах, это называлось «кататься от попа Евграфа». Около дома был небольшой сад и огород с самыми простыми овощами. В саду рос огромный вяз, а под его тенью была устроена небольшая дерновая скамья.

Уклад домашней жизни в семье Евграфа Андреевича был установлен раз и навсегда: строгое соблюдение постов, строго определенное время для обеда и ужина, за которыми должна была собираться вся семья. Когда дети подрастали, они должны были посещать церковные службы, мальчики пели при этом на клиросе. Посты соблюдали не только взрослые, но и дети. Самый тяжелый был великий пост, продолжавшийся семь недель, он был и самый строгий: за все семь недель только дважды было «разрешение вина и елея» (то есть масла). Еду составляли хлеб, квас, капуста, огурцы – ни молочного, ни рыбного не давали. Еду наливали в большую чашку и все по очереди опускали в нее свои ложки. Первым начинал есть глава семьи, если кто-нибудь из детей нарушал порядок, отец ударял его ложкой по лбу. В скоромные дни варили щи или лапшу с мясом, перед началом обеда Евграф Андреевич вынимал мясо из чашки, крошил его и складывал обратно в чашку; во время еды он следил, чтобы всем доставалось поровну. Рыбу ели главным образом соленую, которую запасали осенью на всю зиму. В детстве все кажется вкусным неизбалованному ребенку. Алексей Евграфович любил вспоминать, как вкусно они ели, какая была в те времена жирная говядина, какие вкусные соленые судаки, какая рассыпчатая гречневая каша…

Так как три мальчика, три Аркадия, родившиеся перед Алексеем Евграфовичем, умерли один за другим, то у отца в своей семье не было сверстника. Дружнее всего он был с братом Александром, хотя тот был на семь лет старше. Каждый раз Алексей с нетерпением ждал приезда братьев из Нижнего Новгорода на каникулы. Однажды зимой, заслышав скрип подъезжающих саней, на которых приехали братья, он так крепко прижался лбом к оконному стеклу, желая поскорее увидеть приехавших, что раздавил стекло и глубоко порезал себе лоб над самым глазом. Чтобы остановить кровь и дезинфицировать рану, ему засыпали ее толченым углем, благодаря чему у него навсегда остался синеватый рубец, пересекавший бровь. Вообще, домашние лекарства, применявшиеся тогда, были довольно своеобразны. Ребятишки летом бегали босиком, и вот однажды Алексей бежал по мосту через Тарку и наткнулся большим пальцем на острый сук, торчавший из доски. Недолго думая, он приладил на место отворотившийся лоскут кожи, замотал тряпочкой и побежал бегать и играть. Дня через два он почувствовал, что что-то щекочет ему палец под тряпкой. Когда он развязал ее, то увидел, что в ране ползают червячки. Он страшно испугался и побежал домой. Там ему промыли рану керосином, завязали чистой тряпкой, и все быстро прошло.

Ближе всех по возрасту к Алексею Евграфовичу была его младшая сестра, Елизавета Евграфовна, разница между ними была три года, но дружбы между ними не было. Отец предпочитал играть с мальчишками и лишь изредка снисходил до игры с сестрой и ее подругами, эти попытки общения обычно заканчивались для него плачевно. Так, например, однажды, в начале лета, отец предложил сестре съездить на лодке за Оку за щавелем и диким луком, в изобилии росшими на заливном берегу реки. Ему в это время было лет семь, сестре и ее подружке – года по четыре. Отыскав чей-то ботник (плоскодонную лодку), он усадил гостей и довольно успешно переправил их на ту сторону. Наевшись вдоволь щавеля и луку и набрав их про запас, путешественники отправились в обратный путь. За время довольно длительной стоянки старый ботник дал течь; несмотря на это, Алексей усадил девочек на скамейку и принялся храбро грести. Вода постепенно прибывала, пассажирки подняли крик и плач; когда ботник наконец причалил к берегу, все были по пояс мокрыми. Все в слезах, девочки побежали к матерям жаловаться, после чего отца постигла заслуженная кара. Обычно столь же печально кончались и другие попытки игры с сестрой: начав играть, отец очень скоро начинал ее тормошить, дразнить, она бежала к матери жаловаться, а та спешила его наказать, во-первых, как старшего, а во-вторых, потому, что младшая дочка была ее любимицей. Последнее, впрочем, вполне понятно: старшая дочь Енафа была уже замужем и жила в соседнем селе Копосове, и с матерью оставалась лишь младшая девочка, а ведь младших обычно больше балуют; к тому же считалось, что Елизавета Евграфовна похожа на мать (фото 5).

В те времена основным населением села Павлово были кустари, изготовлявшие всевозможные ножи и ножницы. Сами они жили очень бедно, так как сдавали свою продукцию за бесценок скупщикам. Среди их многочисленных босоногих ребятишек и нашел мой отец друзей детства. С одним из них, Михаилом Ляпуновым, он переписывался в течение всей своей жизни. Под его влиянием «Мишак Ляпунов» стал учиться, кончил учительскую семинарию и был сельским учителем. Своим детям он тоже дал образование, дочери его были учительницами, а сын – доцентом Педагогического института в Горьком, приезжал позже в Ленинград с целью поступления в аспирантуру в Академию педагогических наук.


Фото 5. Алексей и Елизавета Фаворские в детстве


Босоногая команда была настолько многочисленна, что оказалось возможным разбить ее на две армии, во главе которых находились два «императора», одним из них был Алексей. Вооруженные деревянными копьями и мечами и луками со стрелами, они устраивали настоящие сражения, объявляли войны, заключали мирные договоры. Во время перемирий они устраивали совместные набеги на чужие сады. В Павлове почти при каждом доме был хотя бы небольшой сад, но в своем саду родители не позволяли зря рвать вишни и яблоки, да, кроме того, известно, что запретный плод сладок. Такие экспедиции не всегда кончались благополучно: в богатых садах часто бывали караульщики, да и сами хозяева берегли свои сады. Дождавшись, чтобы все воришки перелезли через забор, хозяин, запасшись большим пучком крапивы, принимался за охоту: поймав одного из них, он без церемоний спускал ему штаны, накладывал в них крапивы, застегивал их и отпускал, задав на прощание несколько увесистых шлепков. Однако такие неприятности не останавливали маленьких мародеров, их было много, всех не переловишь, а крупные черные горбатовские вишни сладкие, сочные яблоки так вкусны!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20