Татьяна Фаворская.

Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания



скачать книгу бесплатно

Незадолго до Рождества к нам приехала из Сибири Мария Павловна, сестра матери. Она прожила в Сибири довольно долго; она любила хорошо одеться, знала много пословиц, поговорок и прибауток, могла в компании и выпить и повеселиться. В Сибири за нее сваталось немало молодых людей из купеческого звания, но Мария Павловна за них не пошла и замуж так и не вышла. Мою мать любили все сестры за ее добрый и милый характер. Мария Павловна, приехав в Петербург, устроилась работать в железнодорожной пенсионной кассе и стала жить у нас, помогая матери по хозяйству. Я была от природы застенчива, но ласкова и приветлива со всеми приезжавшими к нам родственниками. Так было и с Марией Павловной. Я звала ее вначале Машенькой и стремилась с ней подружиться, но ничего из этого не вышло. Мария Павловна прожила в нашей семье сорок пять лет, но за все это время не с кем не была дружна настоящей дружбой и никого не любила настоящей глубокой любовью. Как-то, глядя на почерк сестры – ровный, всегда одинаковый, четкий, типично канцелярский, – мать сказала мне, что часто по почерку можно сказать о характере человека и что у Марии Павловны характер такой же, как и почерк: ровный, педантичный, без глубоких и тонких чувств, без настоящей культуры. Мария Павловна была привязана ко всем членам нашей семьи, но как-то однообразно, без чувства самопожертвования, никогда не забывая о самой себе. Она была привязана ко всей семье, к дому. Она была скрытной и не бывала ни с кем до конца откровенной. Впоследствии наши отношения были вполне хорошими, мы не спорили и не ссорились, но близости между нами никогда не было (фото 20А).


Фото 20А. Мария Павловна Дубровина


Мария Павловна помогала и в организации елки, и встрече Нового года. В этом году она купила и подарила мне забавную игру – «Гадание конца века», которая развлекла собравшихся гостей, как детей, так и взрослых, и пользовалась успехом в течение ряда лет.

В первый день Нового года после утреннего чая в столовой устраивался парадный стол. Расставляли большой стол, постилали новую красивую скатерть и расставляли угощенье. Здесь красовался окорок ветчины, которую готовили дома: сырокопченый окорок обмазывали тестом из ржаной муки и запекали в духовке на большом глубоком листе, когда остынет, снимали корки черного хлеба и помещали окорок на блюдо. Такая ветчина была гораздо вкуснее вареной. Кроме окорока ставили на стол различные закуски: сардины, шпроты, омары, сыр, большой крендель занимал центральное место, вазы с вареньем, конфетами и фруктами довершали убранство стола. Отец в сюртуке и белом галстуке, мы с матерью в нарядных платьях ждали прихода визитеров. До революции был обычай: в первый день нового года и в первый день Пасхи мужчины, особенно молодые, ходили в знакомые семейные дома или к своим начальникам и учителям поздравлять с праздником. Приходивших усаживали за стол, угощали, поили чаем или кофе, минут через двадцать-тридцать визитер уходил – спешил с новым визитом, а вместо него появлялись другие.

На моей памяти отец уже почти никуда не ходил с визитом, а только принимал поздравления дома. Визиты продолжались часов до четырех. 1 января в газете «Правительственный вестник» печатали списки лиц, получивших новые чины и ордена. Награжденных поздравляли тогда с «монаршей милостью».

После Нового года редко где устраивали елки. 5 января обыкновенно у нас разбирали елку, все украшения складывали в коробки и убирали до нового Рождества, а саму елку Петр уносил во двор. 6 января был праздник Крещения, после которого, 7 января, начинались занятия в гимназиях и вузах, а также и в нашей школе.

Отец мой, как я уже говорила, был гостеприимен, любил собрать гостей и с ними поговорить, покушать и в меру выпить. Из-за болезни матери часто устраивать такие сборища было нельзя, но все же два-три раза в год гости у нас бывали: под Новый год, на именины Алексея Евграфовича (17 (30) марта) и среди года «на пельмени». Состав гостей не всегда был одинаков: иногда собирались только близкие знакомые и родственники, иногда же отец приглашал товарищей-сослуживцев, профессоров физико-математического факультета: А. М. Жданова, В.Т. Шевякова[142]142
  Шевяков В. Т. (1859–1930 – российский зоолог, профессор Петербургского университета, чл. – кор. Петербургской АН (с 1917 г. – РАН).


[Закрыть]
, А. А. Иностранцева[143]143
  Иностранцев А. А. (1843–1919) – российский геолог, профессор Петербургского университета, чл. – кор. РАН с 1917 г.


[Закрыть]
, В. И. Палладина[144]144
  Палладии В. И. (1859–1922) – российский биохимик и физиолог растений, академик Петербургской АН с 1914 г. (с 1917 года – РАН).


[Закрыть]
. Со Ждановым они были не просто знакомы, но и дружны. Он иногда приходил вечерком посидеть с отцом за пивом и сигарами. Отец сам сигар не курил, разве только в компании со Ждановым, но у него в ящике письменного стола всегда стоял ящичек с душистыми гаванскими сигарами. Так как табачный, а в особенности сигарный дым очень вреден для больных легких, то Жданова отец всегда принимал в своем кабинете, после ухода гостя кабинет длительно проветривали от голубого сигарного дыма.

Пельмени бывали всегда за обедом, который подавался у нас в половине шестого. Завтракали мы всегда в половине первого, вскоре после завтрака приходили сначала гостьи-помощницы, а потом и гости мужского пола. С обеденного стола снимали скатерть, мать садилась за стол и только распоряжалась, пробовала и лепила немного пельменей. Гости распределяли между собой работу: кто делал тесто, кто рубил мясо. Домработница пропускала его на кухне через мясорубку, так же как и определенное количество луковиц и жира, а потом приносила в столовую и больше уже ничего не касалась. Время от времени в мясо подливали воды, а зимой клали чистый снег и рубили его сечкой до тех пор, пока не получалась однородная сыроватая масса. Когда мясо и тесто были готовы, начинали делать пельмени: два или три человека раскатывали сочни, остальные лепили одну сотню пельменей за другой. Пельмени готовились из расчета тридцать штук на человека. Перед обедом мать уходила немного полежать. Накрывали на стол, ставили закуски, водку, вино. Желающим подавали бульон, а затем пельмени с уксусом и перцем. На сладкое был обыкновенно компот из яблок, апельсин, чернослива и чищенных грецких орехов. Гости-профессора – Шевяков и Иностранцев – бывали реже других гостей. Иностранцев был известный геолог-палеонтолог, открывший доисторического ящера, названного в его честь, он изучал доисторического человека, жившего на берегах Ладожского озера. Прекрасно изданная монография, посвященная этим исследованиям, была презентована им Алексею Евграфовичу. Иностранцев любил общество, не дурак был выпить и поухаживать за дамами, любил при случае сострить.

В то время, как и теперь, по определенным дням происходили заседания совета факультета и совета университета. После этих заседаний, особенно после заседаний факультетских, члены совета, и отец в том числе, заходили в какой-нибудь ресторан, чаще всего в ресторан Лейнера[145]145
  Ресторан Лейнера – ресторан на углу Невского проспекта и Большой Морской улицы. Владелец – Ф. О. Лейнер. Ныне в этом помещении «Литературное кафе».


[Закрыть]
на Невском, закусить и выпить. Отец любил вкусно покушать, он потом рассказывал, что в ресторане он заказывал мателот[146]146
  Мателот — рыбное блюдо французской кухни. В основе – отварная рыба, залитая соусом.


[Закрыть]
из налима или какую-то особенную селянку из осетрины, он вообще любил хорошую рыбу. Закусив и немного выпив, профессора расходились по домам.

Но вот настала весна, Андрюша Тищенко держал экзамены в первый класс Ларинской гимназии, помещавшейся на шестой линии Васильевского острова. Почему эта гимназия носила название Ларинской, не знаю, большинство гимназий имели просто определенный номер[147]147
  Ларинская гимназия – четвертая гимназия Санкт-Петербурга. Открыта в 1836 г. по инициативе С. С. Уварова. Названа в память купца П. Д. Ларина. Он пожертвовал свой капитал еще при Екатерине II, и эти средства находились в распоряжении Министерства просвещения, что и позволило открыть гимназию.


[Закрыть]
. На пряжке ремня у Андрюши были вырезаны буквы СПЛГ, то есть Санкт-Петербургская Ларинская гимназия.

Таким образом, мальчики Андрюша и Коля выбывали из нашей школы, в которой оставались четыре девочки. Решено было, что в будущем учебном году мы будем заниматься по программе первого класса частной школы женской гимназии Эмилии Павловны Шаффе[148]148
  Шаффе 3. П. (1827–1906) – педагог, возглавляла частную женскую школу. Гимназия Э. П. Шаффе располагалась на углу Большого проспекта и 5-й линии В. О. (ныне – здание средней школы № 21 им. Э. П. Шаффе).


[Закрыть]
, где уже училась старшая сестра Тани Поленовой – Наташа. В первом классе там проходили два языка: французский и немецкий. Таня и Липа уже занимались немецким, каждая со своей учительницей. Чтобы я быстрее овладела этим языком, решено было взять немку в дом. По сделанному объявлению приходило несколько желающих поступить к нам. Выбор матери остановился на пожилой уже немке Эльвире Бирзак. Не знаю, чем она привлекла мать, мне она сразу не понравилась. Она поехала с нами на дачу в Безо, где мы жили два года тому назад. На этот раз мы поселились не у Швека, а на даче Вольмана, там мы прожили восемь лет подряд. На этой даче было четыре комнаты и две террасы: одна закрытая, другая открытая – для плохой и хорошей погоды, они служили столовыми. Закрытая была много меньше открытой, погода в Безо никогда не бывала жаркой: девятнадцать-двадцать градусов Реомюра[149]149
  Градус Реомюра – единица измерения температуры, в которой температуры замерзания и кипения воды приняты за 0 и -80° соответственно. Шкала Реомюра вышла из употребления.


[Закрыть]
считалось чрезвычайной жарой, в таких случаях стол выносили под сосны и мы там обедали, это случалось не чаще двух-трех раз за лето, и то не каждый год, поэтому закрытой террасой пользовались чаще, особенно по вечерам. Перед этой террасой была небольшая, усыпанная гравием площадка, к концу лета она была густо усеяна окурками выкуренных Алексеем Евграфовичем папирос. Почему он использовал ее в качестве пепельницы, хотя таковые имелись в доме, и почему мать не протестовала против такого безобразия, не знаю, тем более что выбирать окурки из покрывавшего площадку крупного гравия было очень нелегко. По краям площадки были устроены две клумбы.

Алексей Евграфович очень любил цветы и каждый год привозил большую четырехугольную лучинную корзину с тщательно упакованной рассадой, которую он брал в университетском саду. Он сам высаживал рассаду на клумбы: я ему подавала из корзины требуемые сорта, осторожно разворачивая бумагу, в которую был упакован каждый ком земли вместе с цветком. Он сам подвязывал цветы, поливал и удобрял их конским навозом. Навоз он собирал на месте стоянок почтовых лошадей: он брал корзинку и совок и набирал полную корзину этого ценного удобрения. При поливке он разводил в лейке немного навоза и такой навозной водой поливал свои цветы. Немудрено, что цветы его росли прекрасно и считались самыми лучшими в Безо. При прощании с навещавшими нас знакомыми дамами он часто дарил им по маленькому букетику цветов. Идя на какой-нибудь детский праздник, я часто украшала себя цветами душистого горошка. Дальше за клумбами была тянувшаяся вдоль этой стороны зеленая лужайка, на которой росло несколько яблонь, на которых никогда не было яблок, и кусты красной смородины. За ней вдоль забора росло штук восемь больших рябин, а между ними и перед ними были сплошные заросли кустов жимолости, рябинника.

Открытая терраса была расположена с другой стороны дома, с этой стороны участок представлял собой нетронутый кусок соснового леса, гораздо большего размера, чем окультуренная часть участка. Кроме больших строевых сосен, там было множество сосен различного размера; среди сосен была достаточно большая и довольно ровная площадка, на которой мы играли в крокет, не смущаясь некоторым количеством корней, через которые приходилось перескакивать нашим шарам. Там была горушка, на которой росла в изобилии брусника, а в другом месте были заросли черники. В августе у нас на участке росли грибы: маслята, моховики, сыроежки. Словом, и дача, и участок были не в пример лучше, чем у Швека. А кроме того, для меня там было еще одно громадное преимущество: у хозяев были дети моего возраста. Хозяин наш, Яков Вольман, работал старшим приказчиком в лавке купца Лангсеппа. Он был уже немолодой человек, приветливый и ласковый, очень плохо говоривший по-русски. В лавке он всегда был одет в жилет и пиджак и рубашку с крахмальным воротником, но без галстука. Здесь нужно сказать, что земля, на которой было расположено Безо, и вся земля вокруг принадлежала не крестьянам, которые ее обрабатывали, а различным немецким или, как тогда говорили, остзейским[150]150
  Остзейский край – немецкое название прибалтийских губерний: Эстляндской, Лифляндской и Курляндской (современная территория Эстонии и Латвии).


[Закрыть]
баронам. Многие из этих имений были майоратами, то есть переходили после смерти владельца к старшему в роде и не могли продаваться. Поэтому помещики, чтобы получить доход с земли, отдавали ее крестьянам в аренду. Так и все Безо было построено на арендованной земле. Владельцем этой земли был барон фон дер Пален, потомок того барона Палена[151]151
  Пален П. А. фон дер (1745–1826) – граф, генерал от кавалерии, военный губернатор Петербурга.


[Закрыть]
, который был одним из убийц Павла I. Он жил в своем имении Пальме, верстах в двенадцати от Безо.

Хозяин наш был женат второй раз. От первой жены у него было трое детей: сын и две дочери. Мать их умерла в молодости от чахотки, тогда отец их женился на ее сестре, тетке этих сирот. Когда у них родился сын, ее разбил паралич, отнялись ноги, бедная молодая еще женщина осуждена была всю жизнь лежать в постели. Домашним хозяйством заведовала ее мать – бабушка всех этих детей. В этой семье муж-хозяин был главой дома, по мягкости характера Вольмана он не был строгим хозяином, но если уж он высказывал какое-либо пожелание или приказание, его слушались беспрекословно. Девочки много помогали по хозяйству: доили коров, чистили на ручье медную посуду, собирали ягоды, помогали на кухне. Первое лето я мало играла с ними: они очень плохо говорили по-русски, говорили по-эстонски и по-немецки, а я немецкого еще не знала.

Этим летом у меня была еще одна забава: весной отец подарил мне щенка пуделя, которого мы назвали Бой. Он был не совсем породистый, черный, но кончик морды, грудь и концы лап у него были белые. У хозяев тоже были две похожие на пуделя собаки: черная – Неро и белая – Танец. Когда я шла с кем-нибудь гулять, все три собаки сопровождали меня.

По утрам я занималась немецким, читала, писала, но не говорила, немка как-то не умела приохотить меня, а так как она говорила по-русски, то я могла с ней прекрасно объясняться. Кроме немецкого, у меня было еще одно занятие. Весной отец купил мне рояль, и я стала учиться музыке с Екатериной Александровной Егоровой. Чтобы не забыть то немногое, что я успела выучить, во время трехмесячных каникул, я каждый день по часу играла на рояле. Один лавочник имел кроме лавки два дома: в одном он жил сам, второй дом стоял пустой, в нем в двух комнатах стояли рояли, на которых играли дачники и их дети, платя лавочнику определенную плату за час игры ежедневно в течение лета. В этом доме была еще открытая терраса, на которой каждый год устраивали любительские спектакли. Оба дома были расположены рядом с нашей улицей, на противоположной стороне улицы. Улица наша была безымянная, как и все остальные, за исключением одной длинной прямой улицы, проходившей вдоль побережья. На этой Морской улице было расположено главное количество дач. От нас до моря было минут пятнадцать ходьбы.

У нас и этим летом не обошлось без гостей: гостил Н. А. Прилежаев, Мария Павловна проводила свой отпуск, гостила Софья Александровна Рукина, подруга матери по гимназии. Софья Александровна бывала у нас только летом – она работала фельдшерицей в детском госпитале дворцового ведомства, в коревом отделении. В Зимнем дворце жило большое количество различных служащих, многие с семьями, с маленькими детьми. Как только кто-нибудь из этих детей заболевал инфекционной болезнью, его тотчас же увозили и помещали в дворцовый госпиталь из опасения заразить царских детей. Летом все детское население дворца разъезжалось, и детское отделение госпиталя ремонтировалось, а Софья Александровна получала отпуск и возможность пожить с любимой подругой. Зимой она к нам не ходила из опасения заразить меня корью. Софья Александровна не блистала красотой, но я с ней дружила, любила ходить с ней гулять и слушать рассказы о ее маленьких пациентах. Софья Александровна не была замужем, отец подтрунивал над ней, дразнил ее какой-то «симпатией». Позднее я узнала, что у нее действительно был давнишний преданный друг, но она его никому не показывала, считая, что он ей не пара, он был не то столяр, не то другой какой-то мастер. В этом году приезжал к нам ненадолго Андрюша Тищенко, семья его по-прежнему жила в Удрае.

Я любила гостей и часто, заслышав почтовые колокольчики, я подбегала к воротам посмотреть, не к нам ли едут, а возвращаясь с купанья или прогулки и видя следы колес около наших ворот, решала по их виду, оставлены ли они почтовой каретой или телегой кого-либо из поставщиков продуктов.

Я стала старше и чаще сопутствовала отцу в его летних развлечениях: удила с ним форелей в ручье и ходила с ним за грибами. У нас была еще одна общая забава: в начале лета отец нашел выпавшего из гнезда птенца зяблика, принес его домой, и мы с ним выкормили его. Любимой едой его были мухи, отец научил меня ловить их, осторожно подкрадываясь к сидящей мухе согнутой ладонью и ловя ее быстрым резким движением. Зяблики постоянно издают резкие короткие звуки, и мы назвали нашу птичку Фенькой. Фенька скоро стала летать по комнате, стала совсем ручная, садилась отцу на плечо или на голову и клевала его волосы. Мы увезли ее в город, и она много лет жила в клетке с другими моими птицами.

В конце августа начинали готовиться к отъезду: заказывали лошадей, упаковывали вещи, накануне отъезда относили взятую напрокат посуду и лампы и вечером освещались свечами, воткнутыми в пустые бутылки. Утром вставали с рассветом, складывали постели, я вооружалась ножницами и срезала все цветы для букета, который мы отвозили в город. Вот уже звенят колокольчики, карета и коляска у ворот. Больше всех волнуется мой Бой, я веду его на цепочке, в карете он устраивается у окна и смотрит на дорогу. Четверка лошадей быстро мчит нашу карету. На полдороге привал, через три часа мы в Вениберге, подают поезд, и через девять часов подъезжаем к Петербургу, в окно вагона видим встречающего нас Петра Малафеева. Карета уже ждет нас, дома нас встречает Мария Павловна. Напившись чаю, усталые, мы ложимся спать, а наутро начинается городская жизнь.

Андрюша уже гимназист, он с грустью вспоминает, как хорошо было в нашей школе. Таня Поленова еще не приехала, а Коноваловы уже в городе. Они каждое лето ездили в имение отца Варвары Ивановны Лозоватка, Верхнеднепровского уезда, Екатеринославской губернии. В этом году наша школа устраивается в другом месте, не у Поленовых, а у Каракаш. У них был собственный дом на 5-й линии, в одной из квартир которого они жили сами. Николай Иванович Каракаш[152]152
  Каракаш Н. И. (1862–1916) – геолог и палеонтолог, хранитель геологического кабинета Петербургского университета, приват-доцент.


[Закрыть]
был родом с Кавказа, смуглый, горбоносый и черноглазый, он имел ярко выраженный восточный облик. Вера Ивановна была высокая, полная женщина с пенсне на близоруких глазах. Кроме Нины у них был сын Михаил[153]153
  Каракаш М. Н. (1887–1937) – российский оперный певец, педагог по вокалу, режиссер, выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета и Петербургской консерватории.


[Закрыть]
, учившийся в гимназии, старше нас на два года. У нас с ним была постоянная война. Дело в том, что наши парты поставили в его комнату, ему это, конечно, не понравилось, и он требовал, чтобы мы, уходя, составляли их в угол, а мы этого не делали. Мы кончали занятия в 12:00, он обычно в это время был еще в гимназии, но иногда он приходил раньше и заставлял нас убирать парты. Мы же бежали в переднюю одеваться, он нас ловил, и у нас начиналось потасовка. Миша Каракаш унаследовал от матери прекрасной баритон и пел потом в Мариинском театре. Мы с Андрюшей ходили на его дебют, он пел партию Онегина и имел большой успех. Это был лучший Онегин, которого я слышала: молодой, высокий, стройный, красивый, он пел замечательно хорошо. Так странно было тогда вспоминать наши детские стычки.

Число предметов в этом году увеличилось: мы проходили географию, русскую историю. Эти предметы нам стала преподавать М. Ф. Поленова. Надежда Ивановна по-прежнему преподавала русский язык и естественную историю, Елизавета Евграфовна – Закон Божий, а для уроков арифметики была приглашена Елена Ивановна Отто, преподавательница одной из женских казенных гимназий. Она была женой офицера, преподавателя Первого кадетского корпуса и жила в здании этого корпуса на Кадетской линии вместе с матерью и маленькой дочкой Юлей. Мы ее однажды там навестили. Кроме русского языка, Надежда Ивановна по-прежнему занималась с нами пением, пели мы в кабинете Николая Ивановича, где стоял большой концертный рояль.

Идя в школу, мы брали с собой по яблоку, которое можно было съедать на одной из перемен. Мы не ели каждый свое яблоко, а делили каждое яблоко на три части, чтобы у всех было одинаково. Делить на три равные части не так просто, лучше всего это удавалось мне, почему я получила прозвище «общий наибольший делитель» (мы как раз проходили этот раздел арифметики). Три части получались потому, что Нина ела свое яблоко, которое было предварительно наколото гвоздем. От такого накалывания оно становилось совсем черным, это считалось очень полезным, благодаря образованию яблочно-кислого железа. Нина страдала малокровием и ела такое яблоко в качестве лекарства.

Кончали мы уроки в двенадцать, на обратном пути мы наблюдали, как закусывали ломовые извозчики; в этом районе было много различных складов, а поэтому и много ломовых извозчиков, которые около двенадцати устраивали перерыв и подкреплялись едой. В Волховском переулке была конная винная лавка, мы наблюдали, как, выходя из нее, извозчик обивал сургуч, которым был запечатан «мерзавчик» (теперешняя «маленькая») о гранитную тумбу у ворот, которая от этого была окрашена в красивый цвет, затем вышибал пробку, стукнув по дну бутылки рукой, и опрокидывал горлышко себе в рот и бросал опорожненную бутылку в угол. Закуску они покупали у «Петра в лавочке», так называлась мелочная лавка рядом с университетской столовой, теперь это здание входит в состав Оптического института. Там, помимо всего прочего, продавали куски пирога из белой муки и с начинкой из гречневой каши. Подходя к дому, мы часто видели, как по ступенькам крыльца спускается извозчик в жилете с красным передом, с кнутом за поясом и откусывает от большого куска такого пирога, а около тротуара стоит, устало опустив голову, запряженная в телегу ломовая лошадь.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20