Татьяна Бурдакова.

Пока вода не станет прозрачной



скачать книгу бесплатно

Тогда забудешь горе: как о воде протекшей, будешь вспоминать о нём. И яснее полдня пойдёт жизнь твоя; просветлеешь, как утро.

Книга Иова


Господи! Пред Тобою все желания мои, и воздыхание моё не сокрыто от тебя.

Псалтирь, псалом 37:10


Счастье в любви – не сосредоточенность всех чувств на предмете; любят множество вещей, и любимый является с тем, чтобы стать всех их символом; для истинно любящего на нашей земле любимый – это распускание сирени, огни кораблей, школьный колокольчик, пейзаж, беседа незабытая, друзья, воскресенья в детстве, сгинувшие голоса, любимый костюм, осень и все времена года, память… да, вода и твердь существования – память.

Трумен Капоте

Пролог


Когда возникло моё желание написать об этом? Ещё несколько лет назад, в один из хмурых осенних офисных вечеров. Всё началось с того, что я зашла на сайт одной из поисковых систем. Ничего особенного – нужно было посмотреть, как изменить пароль в «скайпе»: недавно мой аккаунт взломали, в настройках я ни бум-бум, а спрашивать стыдно…

Так и вбиваю в строку поиска: как изменить… Что, как вы думаете, выскакивает первое? Сама я никогда бы не догадалась. Как изменить жизнь. Видимо, это самый популярный вопрос у пользователей рунета – можете сами проверить.

На следующей позиции – из этой же оперы: как изменить себя. Видимо, жизнью мы недовольны всё-таки больше, чем самими собой… А может, дело просто в алфавитном порядке?

Это странно, очень странно. Не вижу я вокруг людей, которые были бы так явно недовольны судьбой или своим характером, чтобы демонстрировали желание кардинальных изменений. Мои друзья, коллеги и знакомые кажутся вполне уравновешенными, спокойными и счастливыми людьми…

Судя по всему, я вижусь им такой же. И, видимо, они ошибаются точно так же, как заблуждаюсь в их отношении я.

Поднимаюсь из-за рабочего компьютера, иду в уборную и, воровато озираясь, принимаюсь разглядывать себя в маленьком круглом зеркале над раковиной. Серьёзная, стройная, волосы длинные – правда, светлые слишком, но это от освещения. На пальцах несколько колец – все серебряные, не ношу золото. Огромный шарф, почти прямо из него горят глаза… Мой любимый образ – девушка с разбитым сердцем. Наверное, потому, что когда-то мне очень хотелось, чтобы это было про меня: непростая жизнь, роковая любовь, душевные терзания и идущее с ними рука об руку счастье… Иногда я думаю: стоило ли так уж желать этого? Мы ведь всегда получаем то, о чём больше всего мечтаем, всегда становимся теми, кем хотели когда-то быть. Теперь вот таскаю этот образ за собой из дома в дом, от человека к человеку… Впрочем, никто его не замечает. Что ж, пусть будет так… Важно другое: я действительно изменилась, и не только внешне, но и внутренне, – и это удел каждого, кто на своей шкуре испытал множество лихих взлётов и падений. И свидетелей этих моих жизненных виражей у меня более чем достаточно.

Захожу в кабинку, запираю дверь.

Сажусь прямо на кафельный пол, прислонившись спиной к стене… И плачу.

Когда уже приедет из Новосибирска мой знакомый по переписке и мы будем пить с ним текилу у меня на кухне и разглядывать друг друга с интересом, потому что видим друг друга в первый раз?..

Нет, вы не поняли: я не одинока. Я – не одна. Но всё, наверное, плохо. Меня не любят и я не люблю. Есть только симбиоз, привычка, привязанность, ревность, тоска… Удивительно, как быстро и ловко я перечисляю эти чувства. Это оттого, что думаю о происходящем слишком часто.

Моя жизнь… Что была она такое? Сонные электрички, случайные сигареты, какие-то лекции, книги, университетские друзья… Это просто слепок, механический оттиск куска обыкновенного, серого существования на вязкой, не застывшей глиняной массе вечности. В Москве, Питере, Вологде и Новокузнецке тысячи таких же девчонок, как я. Они точно так же меряют время на джинсы («Когда это было… Так, сейчас… В чём я была? Тёмно-голубые, узкие, со стразами… Осень 2007-го!»), каждое утро старательно причёсываются, красят ресницы, а в сумках у них – те же крем для рук, таблетки от головы и аккуратно сложенные наушники.

Но почему из всего мира, из огромного многомиллионного города, для этого человека ты, Господи, всё-таки выбрал меня? Я чем-то лучше других, и ты закаляешь меня всё сильнее, чтобы выковать из меня безупречность – или, напротив, я самая худшая, и ты учишь меня, перевоспитываешь, чтобы оставался и для меня ещё робкий шанс попасть в рай?..


Как бы там ни было – оно уже было.

Но отчего-то мне кажется, что прошлое не исчезает: потому что мне теперь никогда ничего не забыть.

Так, может быть, не так я сейчас живу, не того люблю, не теми дорогами хожу и не с теми встречаюсь? Зачем было всё это? И разве могло это быть просто частью моего пребывания на этой планете, великой эпохой, никак не связанной с моей последующей жизнью, а потому бесследно канувшей в вечность – навсегда, без обещаний вернуться, без шансов исправить ошибки и переосмыслить то, что так было похоже на единственную любовь? Может быть, просто взять трубку и ещё раз ему позвонить?

А может быть, всё это – не более чем просто разминка перед настоящей, полноценной действительностью? Но где же взять мне любовь, схожую по силе с той, утраченной, если после долгих лет укрепления сердечного иммунитета душа стала едва ли способна удивляться чему-то, трепетать, как прежде, и любить, как любила тогда?

Кажется, рунет всё-таки прав.

Как изменить жизнь.

Часть первая. 2005


И только, и только осенний дождь в окно.

О, сколько, ты знаешь, сколько мне без тебя дано.       

«ДДТ» – «Контрреволюция»

I

Двадцать второе октября. Москва, усадьба «Кусково».

На мне тёмно-синие джинсы и кожаные полусапожки, в которые эти джинсы аккуратно заправлены; белая, в тонкую цветную полоску рубашка и короткая куртка, отороченная мягким коричневым мехом. Волосы у меня светлые, чуть ниже плеч. В объектив серебристой «мыльницы» я тщетно пытаюсь поймать стаи разлетающихся над моей головой тёмных ворон – крикливых, чётко выделяющихся на фоне ясного неба и ветвей почти облетевших деревьев…

Мне девятнадцать лет. Я слушаю новосибирскую группу «Иван Кайф», Шевчука и Летова, – и плеер у меня неприлично старый, ещё для дисков, с потёртыми от времени кнопками. Я живу за городом, в кирпичной пятиэтажке, в тесной квартире, с мамой, бабушкой и младшей сестрой, и все, конечно, друг другу мешают, ни у кого нет своего угла, – а ещё мы затеяли ремонт в новом доме и нам катастрофически не хватает на него денег: папа год назад уехал на заработки, да там и остался, мать получает очень мало, а я пока не работаю. Но когда-нибудь мы обязательно доделаем ремонт, и в новой квартире у меня будет своя отдельная комната: её просторный балкон выходит на заросший пруд и набережную, которая по вечерам освещается коваными фонарями, а прямо под окнами – та самая детская площадка из снов, с которой ночью доносится тихий скрип качелей, звук гитары и чуть тревожный шелест тополей…

Я жду, всё время жду счастья, и я, конечно, уверена: счастье – это любовь. Иногда оглядываюсь в метро – и мне кажется, только что она опять прошла мимо: тот симпатичный парень в ярко-жёлтой футболке, который улыбнулся мне с встречного эскалатора… Хотя, как говорится, если удалось уйти от судьбы – значит, не судьба. К тому же, меня, уж если начистоту, вовсе не тяготит моё полудетское, трогательное одиночество: у моих подруг всё точно так же – да так, наверное, и должно быть в девятнадцать лет, на самом краю юности, на пороге чего-то нового, уже витающего в воздухе, совсем другого.

Учусь я в Московском университете на юридическом – и у меня нет ни малейшего представления о том, кем я буду через несколько лет. Пока мне просто нравится валять дурака на лекциях по какому-то праву: мы с моей подругой Надей играем в морской бой и слагаем бесстыдные памфлеты о преподавателях. У Нади потрясающе циничное чувство юмора, длинные, волнистые тёмные волосы и своя роскошная квартира на «Полежаевской». Чтобы не ехать домой, за город, на такси – у меня просто нет на это денег, – я всегда остаюсь у неё ночевать после всяких рок-концертов, на которые мы с ней так любим ходить. Коротая время до рассвета и даже не думая тратить его на бессмысленный сон, мы варим пельмени, купленные в круглосуточном супермаркете на углу, щедро разбавляем чёрный кофе дорогущим отцовским коньяком, самозабвенно, не щадя соседей, распеваем песни в телевизионные пульты, используя их в качестве микрофонов, в который раз пересматриваем легендарных «Мечтателей» Бертолуччи и, разумеется, сплетничаем о ребятах с параллельного потока. Надя пишет стихи – мрачные, все о несчастной любви, – и не верит мужчинам. Я тоже пишу стихи, но они, в отличие от Надиных, очень наивны.

Каждое утро я наспех выпиваю чай, кидаю учебники в большую зелёную сумку и вылетаю из дома. Может быть, я еду в университет – а может, прогуливаю пары, прожигая время где-нибудь там, где мне никто не мешает мечтать: ищу в нашем подмосковном лесу давно исчезнувшие развалины старого деревянного санатория Академии наук, где бывали когда-то Пастернак и Цветаева и который десять лет назад сожгли, брожу по улицам с плеером, мечтая о будущем, – или прихожу на берег реки, протекающей недалеко от моего дома, и долго-долго стою и смотрю, как движется светлая, задумчивая вода, как уплывает вместе с ней время, и слушаю, как существует то, что так для меня привычно, в моменты, когда здесь никого нет. Пытаюсь научиться наконец уверенно брать аккорды на старой папиной гитаре, иногда сажусь за фортепиано, чтобы окончательно не забыть то, что умела когда-то хорошо играть, беспрестанно ссорюсь и мирюсь с мамой, по вторникам и четвергам хожу в автошколу, а по выходным – сплю до обеда, встречаюсь, кроме Нади, ещё с двумя-тремя близкими, давними подругами – и из всего этого и состоит моя вполне счастливая, ничем не примечательная для окружающих жизнь.

II

В один из ноябрьских вечеров мы с Надей как обычно возвращались после занятий в университете. Уже стемнело, зажглись фонари; гудели машины, теряя время в длинной пробке на проспекте Вернадского, торопились к метро другие студенты – кто компаниями, кто по двое, кто поодиночке. Мы тоже торопились – у нас были билеты во МХАТ на сегодняшний концерт Гребенщикова, – но я всё-таки предложила Наде по пути завернуть в палатку за хот-догами: днём мы не успели пообедать.

Заняли очередь за какими-то ребятами. Сама не знаю, почему, – но улыбка так и светилась на моём лице. Это был один из тех дней, которые время от времени случаются в жизни каждой девушки: когда удивительно ладно чувствуешь себя в своём теле, со своей фигурой и ростом, высота твоих каблуков самая идеальная, волосы, свободно распущенные по плечам, лежат превосходно, и ты ощущаешь гармонию в каждом повороте головы и взмахе руки. Вдруг взгляд мой остановился на высоком молодом человеке: он, оживлённо беседуя о чём-то с другим парнем, проходил мимо киоска, около которого толпилась наша голодная студенческая очередь. Скользнув по мне взглядом, он задержал его на мгновение; спохватившись и сообразив, что не успела перестать улыбаться, я смутилась и быстро отвела глаза.

Через несколько минут мы с Надей уже поглощали нехитрый ужин, пристроившись у круглого колченогого столика рядом с палаткой фастфуда. Второпях испачкав кетчупом рукав любимого светлого пальто, я с досадой принялась копаться в сумке, чтобы отыскать салфетку. В этот момент совсем рядом чей-то мягкий, бархатный голос произнёс:

– Добрый вечер, девушки. Познакомимся?

Я подняла глаза и увидела тех самых ребят, которые проходили мимо киоска; вытирая с рукава кетчуп и тихо проклиная собственную неаккуратность, я, хоть и урывками, могла теперь разглядеть их достаточно хорошо. Парень, которому я непроизвольно улыбнулась – высокий, светло-русый, весьма оригинально причёсанный, то есть с практически полным отсутствием какой бы то ни было прически, – одет был в чёрный кожаный плащ, такие же брюки и тёмный шерстяной свитер. Его друг оказался приятным молодым человеком с внимательным взглядом умных глаз – правда, недостаточно расторопным: он даже не успел открыть рта, как его уже представил спутник:

– Я – Тоха, а это – ботан в очках! Или Ромыч… Ну, вообще он Роман. А вас как зовут?

Мне совсем не понравилась такая бесцеремонная манера общения – положительного ответа на предложение познакомиться ни я, ни Надя не давали. Чтобы как можно скорее закончить разговор, я наобум выдала:

– Октябрина. Надь, пойдём, и так уже опаздываем.

«Тоха», которого, очевидно, звали Антон, посмотрел на меня с явным интересом:

– Серьёзно? Какое редкое имя… Ты, наверное, родилась в октябре?

Вопрос прозвучал так по-детски наивно, что мне стало одновременно и смешно, и совестно. Наверное, стоит просто сказать, что мы торопимся, и не продолжать эту бессмысленную беседу в издевательском тоне… Но Антон не дал мне ответить – он уже переключился на расспросы о том, где нам с Надей посчастливилось учиться. Оказалось, что у всех нас одна alma mater: они с Ромычем учатся на механико-математическом, в легендарной сталинской высотке – главном здании университета, видном за десятки километров от Воробьёвых гор. «Вот это да, математики!.. – Пронеслось у меня в голове. – Люди с другой планеты, не иначе». Я всегда смотрела как на небожителей на тех, кто силён в точных науках, а уж изучать их в стенах Московского университета – это представлялось мне чем-то совершенно неземным. Антон тем временем продолжал:

– Ну, рассказывайте, что у вас в жизни интересного, что вдохновляет?

– Музыка, – ответила я, пристально глядя на него и одновременно удивляясь тому, что, несмотря на несуразный вид и странноватые манеры, мне почему-то приятно с ним разговаривать, – хотя увлечением музыкой, наверное, сложно кого-то удивить. Сегодня как раз идём на концерт «Аквариума»… Ой! – Я кинула взгляд на электронные часы, горящие красным на ротонде станции метро, – мы же опаздываем, нам через десять минут на «Пушкинской» быть нужно!

Часы действительно показывали без четверти семь. Будь проклята наша пагубная страсть к чревоугодию…

– Да, ребят, вы нас простите, нам пора, – улыбнулась Надя, на которую ребята, судя по всему, не произвели никакого впечатления. – Мы пойдём, может, ещё когда-нибудь увидимся.

– А я Шевчука люблю очень, – задумчиво произнёс вдруг Антон, глядя куда-то мимо нас. – Особенно мне у него «Метель» нравится: «Играй, как можешь, сыграй…» – Негромко запел он.

– «…Закрой глаза и вернись…» – мгновенно подхватила я. – Я под неё засыпать люблю. Когда ветер за окном и провода качаются… И снег. – Я посмотрела на Надю. – Нам, наверное, действительно давно пора.

– В таком случае, стоит, я думаю, обменяться телефонами? – краснея, предложил Рома, который до этого почти всё время молчал, явно уступая другу в красноречии, но всё-таки не оставлял попыток познакомиться. – Тох, предлагаю разделиться: я беру телефон у этой девушки, – он кивнул в мою сторону, – а ты тогда…

– Нет, Ромыч, – Антон властным жестом оттёр товарища в сторону, вынимая откуда-то из складок плаща бывалый блокнот и ручку, – у этой девушки телефон беру я. – Так… Ну, что ж, Октябрина, позвольте ваш номер, – спросил он, подняв на меня сияющие глаза. – Или тебя всё-таки по-другому зовут?

– Ну, вообще-то и правда по-другому, – сжалилась я, с неудовольствием и какой-то непонятной, щемящей жалостью глядя на его плащ, залатанный в некоторых местах канцелярским скотчем, под которым угадывались следы будто бы от кошачьих когтей. – Так и быть: Вера…

Я торопливо назвала десять цифр своего мобильного, все четверо отвесили друг другу дежурное «приятно познакомиться», – и мы с Надей, которая всю последующую дорогу отчитывала меня за непозволительное, вредное в отношениях с мужчинами сюсюканье, поспешили ко входу в метро.

…Тёмный, вспыхивающий зал ликовал. На знакомой сцене царил серьёзный, светлый Борис Борисович. Наблюдая за происходящим с балкона, мы едва могли усидеть на своих местах – столько силы и энергии было вокруг, – и мне хотелось, чтобы эта музыка жила вечно.


Половина – соловьиная падь, половина – алеет восток…

Ты знаешь сама – с меня нечего взять, но всё, что есть – у твоих ног.

Я проснулся после долгого сна, небритый, без имени, совсем ничей…

Моя кровь говорит, что скоро весна, – может быть, в одну из этих ночей…

«Аквариум» – «Белая»


Последняя электричка давно ушла, но в тот вечер мне почему-то не хотелось ехать ночевать к Наде. Хотелось оказаться дома, зарыться с головой в одеяло и думать о чём-то, вспоминать или, наоборот, мечтать… В первом попавшемся банкомате я сняла с карточки остатки стипендии и вызвала такси до Королёва.

Задумчиво глядя на убегающее назад ночное шоссе, на нежно вздымающуюся седую позёмку, я чувствовала, как внутри меня разливается доселе неузнанное, непривычное тепло – радостное, пока ещё робкое. Что-то подсказывало мне: моя жизнь навсегда изменилась, и я предчувствовала смутное счастье – то самое, которое всегда упрямо приравнивала только к любви.

III

В субботу мы однокурсниками, в очередной раз сбежав с лекций по экономике, отмечали день рождения одного из ребят в уютной кофейне на Мясницкой. Я потихоньку клевала носом: последние несколько ночей мне отчего-то не спалось, а вставать приходилось как всегда рано: дорога до университета отнимала у меня около двух часов. Вообще-то, я люблю ранние подъёмы: полусонные сборы, обрывки бледных утренних лиц в спящих зеркалах, пустые дороги, редкие машины, несущиеся в занимающийся на горизонте туманный рассвет, и солнце, величаво поднимающееся откуда-то из-за невидимой грани между днём и ночью… Такое начало дня всегда задаёт правильный ритм на грядущие сутки: всё по-особенному ярко и в то же время размеренно; и вот теперь, стараясь не растерять это ощущение, я рассеянно улыбалась своим мыслям, водя указательным пальцем по краю высокого, узкого бокала с шампанским и одновременно мечтая о том, чтобы прямо сейчас оказаться дома и рухнуть спать.

На столе вдруг завибрировал мой телефон. Оказалось – пришло сообщение.

Я вдруг поняла, как сильно я ждала, что этот странный, несуразно одетый Антон мне напишет. И мне внезапно стало жутко от мысли: ведь именно из-за этого я почти потеряла сон.

«Привет. Вера, это ты?»

Да, конечно, я. А кто это?

«Да вот парень в плаще кожаном. Не помнишь?»

Ты знаешь, я помню всё.

Антон спросил, как у меня дела, предложил встретиться в понедельник после занятий и написал, что сейчас он тоже в кафе недалеко от «Чистых прудов»: они обмывают только что купленную его другом новую бас-гитару. Я улыбнулась – потому что сама была в двух шагах от Чистопрудного бульвара. Мелкие, милые совпадения…


Некоторое время спустя он говорил, что в тот день познакомился с другой девушкой – так же, как и с нами, на улице. Познакомился просто так, от нечего делать – ещё не знал, кто ему нужен… Но потом остался со мной, потому что, по его собственному выражению, я затмила другие кандидатуры.

Та девушка была очень красива – длинные, густые тёмные волосы, большие карие глаза. Однажды, несколькими годами позже, когда мы с Антоном были у него дома, с утра меня разбудили звонком – нужно было срочно записать какую-то информацию. Он остался спать, пробормотав сквозь сон, чтобы я не уходила; я шепнула, что скоро вернусь, вышла в коридор, зашла в его комнату, бездумно открыла верхний ящик письменного стола – подумала, что там наверняка есть ручка или какой-нибудь карандаш, – и наткнулась взглядом на лежащую сверху красивую открытку. Не знаю, зачем я взяла её в руки… Потому что, пробежав глазами текст, написанный витиеватым почерком поверх напечатанных на обычной бумаге чёрно-белых фотографий кареглазой барышни, отшвырнула открытку прочь, будто это была ядовитая, ледяная змея. Сердце, как говорят обычно в таких случаях, подскочило к горлу: в тот момент я поняла, что это означает. До рези в глазах больно было читать, что они, оказывается, когда-то засыпали вместе и он обнимал её перед сном, что танцевали в каком-то ресторане и она бывала у него дома… Мне оставалось только гадать, когда всё это могло быть: ведь с ней он был знаком столько же, сколько со мной. Я разорвала открытку в клочья и вернулась в комнату, где он спал – всё так же безмятежно, время от времени шаря рукой по простыни в надежде найти меня рядом. Сев на краешек кровати, я долго вглядывалась в его лицо – и не могла понять, что же на самом деле чувствую. Люблю я его или нет? Хочу ли дальше быть вместе? Потом встала и прошла на кухню. Взяла длинный, острый нож…

В тот момент я, пожалуй, могла бы его убить. Это был единственный раз, когда я была в состоянии это сделать – настолько выворачивало изнутри моё сердце, рвало болью, попранной верой, страданием, не пригодившимся терпением, невысказанной тоской… Но, прислушавшись, как спокойно, как тихо он дышит, бросив взгляд на всё ещё продолжавшую искать меня его руку, я встала, прикрыла дверь в спальню, бесшумно накинула в прихожей плащ, надела туфли и, вызвав на лестничной клетке лифт, спустилась на солнечную осеннюю улицу и, доставая на ходу плеер, поспешила к автобусной остановке.


В понедельник с утра было две лекции по философии. Мы с Надей, пребывая в абсолютно расслабленном после выходных состоянии, уныло созерцали преподавателя, распинающегося за деревянной кафедрой; я нет-нет да и поглядывала на улицу, тревожась, не пришёл ли Антон раньше назначенного времени. Яркое ноябрьское небо широко раскинулось над Москвой. За большими стеклянными серыми окнами поточной аудитории видно было, как греются около Вечного огня студенты; время от времени отдельные их группки сновали туда-обратно мимо нашего корпуса. Бросив тщетные попытки записать хоть что-нибудь за лектором, я в конце концов совсем отложила ручку. Раньше, ещё в школе и в первые годы учёбы в университете, я почти всегда нервничала перед встречами с незнакомыми людьми, была слишком строга к себе, мучаясь беспочвенными сомнениями – какое же произведу впечатление… Но в тот день тревога возникла совсем по другой причине. Я смутно понимала, что переживаю только из-за одного: смогу ли не выдать себя в том, что уже влюблена в эту осень и этого человека – хотя бы просто потому, что заранее люблю всё, что когда-то в будущем, непременно оставшись со мной навсегда, должно связать меня с прекрасными днями нашей московской юности.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4