Татьяна Богатырева.

Любой каприз за вашу душу



скачать книгу бесплатно

Глава 2. О белом стетсоне и свободе

От жары и запаха пыльных пальм отчаянно хотелось пить, но остановиться и купить бутылку газировки я не могла себе позволить. Он шел слишком быстро, лавируя в потной гомонящей толпе, отвлечешься на миг – и все. Потеряешь. А мне непременно, обязательно надо его догнать!

Я почти догнала, уже почти окликнула его, и тут по закону подлости меня толкнул какой-то узкоглазый мерзавец, шпилька попала в трещину асфальта и сломалась. Обругав китайца, шпильку, жару, пробегающего мимо негра-качка и заодно себя, дуру, я стащила босоножки и побежала дальше босиком, всерьез раздумывая, не запустить ли негодной обувкой в шикарную мужскую задницу в десятке шагов впереди. Обтянутая голубой джинсой, задница так и провоцировала сделать с ней что-нибудь доброе и вечное. Хотя бы пнуть. А какого черта мерзавец топает и топает, не обернувшись ни разу?

– Да стой ты, черт тебя подери! – крикнула я ему вслед.

Он притормозил, обернулся, одарил меня недоуменным поднятием брови и кривой ухмылкой. И, скотина такая, шагнул в какую-то дверь. Само собой, дверь тут же за ним закрылась.

– Скотина натурале!.. – выдохнула я и сделала последний рывок, к этой самой двери.

– Вы куда, мисс? – попытался остановить меня парнишка-латинос в попугайском пончо. – Мы еще не открылись!

– Смотри не потеряй! – я сунула ему в руки свои босоножки и, пока он офигевал, просочилась внутрь и замерла на пороге, привыкая к полумраку.

Кажется, насчет «не открылись» парнишка не соврал. Во всем баре был лишь один человек, и сейчас он сидел у стойки на высоком табурете, качал на пальце свой белый стетсон и разглядывал меня. Сверху вниз. Когда его взгляд добрался до босых ног, он рассмеялся – от этого смеха потеплело в животе и пересохло в горле – и поманил меня.

Неплохо для начала.

Я подошла вплотную, отвела в сторону руку со стетсоном, отметив, какая горячая у него кожа, и улыбнулась, глядя ему прямо в глаза.

– Хочешь выпить, детка? – его голос звучал именно так, как надо: низко, хрипловато и тягуче, как выдержанное вино. Он сам чуть склонился ко мне, так что явственно почувствовался запах лайма, кофе и мужского пота, терпкий и соленый.

– Я хочу, чтобы ты спел для меня, – сказала ему почти в губы, машинально облизнулась – запах, этот запах лайма!

– Резвая птичка. – Он провел ладонью по моей щеке, приподнял пальцем подбородок. – Что мне за это будет?

– Слава? – Я потерлась о его ладонь щекой и с удовольствием почувствовала мужскую руку на своем бедре.

Он хмыкнул, притянул меня к себе и поцеловал, именно так как надо – властно, но в то же время нежно, и этот запах лайма и кофе…

– Просыпайся, детка, – велел он на чистом русском языке и почему-то голосом Тошки. – Нам завтрак принесли.

И, разумеется, растворился в безжалостном дневном свете и гудении самолетных двигателей.

– Тоха, я тебя ненавижу, – простонала я, пытаясь натянуть плед на голову. – Ну и спи дальше, я сам выпью весь кофе и твои круассаны съем, – отвратительно довольно сообщил Тоха, накинул на меня край пледа и обратился к стюардессе: – Давайте сюда, мисс.

В том, что с Тошки станется сожрать мой завтрак, я не сомневалась ни секунды.

Так что пришлось вылезать из-под пледа, продирать глаза, умываться в крохотной санитарной кабинке и спасать свой завтрак из загребущих лап вечно голодного гения.

– А теперь рассказывай, товарищ Штирлиц, как мой сценарий оказался у Тома и Джерри.

Вчера расспросить Тошку я просто не успела. Надо было срочно оформлять мне билет в ЛА, кидать в чемодан шмотки, просить подружку присмотреть за квартирой и быстро-быстро ехать в Шереметьево. Хорошо хоть виза не требовалась – у меня двойное гражданство. Тошка даже к маме заглянул всего минут на десять, только показаться – и сразу ко мне. Его отпустили со спектакля всего на несколько дней, смотаться за мной…

– Если бы кто-то держал телефон включенным и вовремя просматривал почту, мне не пришлось бы носиться бешеной колбасой между континентами, – буркнул Тошка и упер у меня шоколадку в качестве моральной компенсации. – Ладно, слушай, как было дело.

История оказалась дурацкой, дальше некуда, как раз в Тошкином духе.

Приехали они с труппой в ЛА, и его бывший (тут я понимающе хмыкнула: Тоха был влюблен всегда, и всегда насмерть, вот только объекты менялись максимум через три месяца) привел его на вечеринку. Мол, все свои, музыкальная тусовка, ля-ля-тополя. Праздновали день рождения Тома Хъеденберга. Все упились, перезнакомились и снова упились – все как положено. Ну и Тоха влюбился, он же не мог пропустить такую оказию. Раз влюбился, решил порадовать свой новый идеал. А что может порадовать режиссера-маньяка больше, чем новый мюзикл? Правильно, только издевательство над старым.

Вот Тоха и спел ему «Это не по-цыгански» из нашего «Нотр Не-Дама». Поет он хорошо, роль под него писана, так что Том впечатлился, прослезился и потребовал подать ему сюда этого гениального извращенца, то есть автора, то есть дайте ему сейчас же этот клавир, он его сию секунду ставить будет прямо тут!

Тусня была безумно пьяна (а Тоха еще и безумно влюблен и готов на все, чтоб трахнуть своего кумира) и с восторгом принялась за дело. Тоха распечатал ноты, которые мы с ним хранили на Гугл-доке, косой режиссер раздал листочки самым достойным (читай, косым), и понеслось. Что и куда унеслось – видели, ага.

На этом месте я сделала фейспалм, а Тоха – глазки брутального щеночка. У него отлично получается, но на меня давно не действует.

– Дальше была рождественская комедия, Ти. – Тоха мечтательно возвел сини очи к багажной полке и продекламировал: – Папарацци – вот та сила, что, желая зла, творит благо! – Заржал и пояснил: – Проспавшись, Том обнаружил в новостях культур-мультур собственную вдохновенную физию и торжественное обещание поставить феерический мюзикл, который посрамит и побьет, и вся такая чушь. Что за мюзикл, он помнил с трудом, так что пришлось будить меня, как свидетеля безобразия. Ну, я и напомнил. Даже нотки дал. Вот. Я молодец?

Я покивала, не в силах ни смеяться, ни плакать. Тоха… Тоха – это сила. Как два дебила. Нет, как целая толпа дебилов!

– Короче, пришел продюсер, я рассказал про знаменитого русского писателя Роу, ткнул в его книги на Амазоне, спел аллилуйю, и мистер Штосс решил тебя издавать в Америкосии. Типа ударная реклама мюзиклу. Ну а что? Переводить не надо, интеллектуально-откровенная проза нынче в тренде, чистая прибыль!

– Интересно, достанется ли мне что-то с этой прибыли?

– Достанется. Это серьезные ребята, ты не думай!

* * *

Город Ангелов встретил нас жарой, смогом и смуглым усатым таксистом. Я не сразу поняла, что он говорит по-английски, столько в его речи, больше похожей на бурлящий поток, было испанских, португальских, французских и черт знает еще каких слов, к тому же акцент! От такого акцента уши в трубочку свернутся!

Тоха ржал, свинская морда.

– Привыкнешь, тебе еще и понравится!

– Я не буду разговаривать на этом! – отрезала я.

Мне в самом деле приходилось туго. Я-то привыкла подстраиваться под выговор собеседника, и это легко проходило с англичанами и канадцами, при том, что мой родной английский – среднезападный. Папа родом из Бостона, мама из Москвы, и дома мы говорили на двух языках, а на каникулах у бабули с дедулей и в тех редких командировках, куда меня родители брали – разумеется, на английском. В школе меня, кстати, за мой бостонский выговор нещадно ругала англичанка. Мол, ужасное произношение, каша во рту! Так никто не говорит! Ругалась она ровно до тех пор, пока папа не пришел к ней выяснять, отчего это у дочери англо-американского журналиста двойка по английскому. Уж не знаю, что там ей папа напел, но свою пятерку автоматом я получила и на ее уроках спокойно читала книжки. Половину – на английском, кстати.

Чуть позже выяснилось, что мне легко даются языки романской группы. «Любое обезьянство, это наследственное», – смеялся папа. Так что в моем активе немножко испанского, капелька французского, чуточка немецкого и изрядно итальянского, который я учила ради музыки. Собственно, обезьянством мои таланты и ограничиваются. Усидчивость, ответственность, работоспособность и стрессоустойчивость обошли меня стороной, как и таланты актерские, кулинарные, фортепианные, вокальные и все прочие. Кроме вдохновенного вранья, тоже наследственного и вполне себе обезьяньего. Родители оба журналисты, бабушки-дедушки из той же шайки-лейки. Честно, не понимаю, зачем меня отдали учиться музыке? Подумаешь, ребенок любил изображать оперную диву и пел песенки на садовских утренниках!

Мама мне как-то сказала, что просто не хотела, чтобы я шла по их с отцом стопам. Опасно. Музыка намного полезнее для здоровья! Я тогда не восприняла ее слова всерьез, мне было всего-то тринадцать. А в мои девятнадцать их не стало. Очередной конфликт на Ближнем Востоке, рядовая командировка… их тел не нашли. Какая-то бюрократическая тетка позвонила мне с идиотскими соболезнованиями и обещанием компенсации, но ее больше интересовало, чтобы я не вздумала подавать на телекомпанию в суд. Что-то они там не соблюли, какой-то бумажкой не прикрылись. Плевать мне было на телекомпанию, на компенсацию и на родительских коллег с их водкой, похлопываниями по плечу и пафосными речами на похоронах. На все было плевать. Я осталась одна, и никакие тосты и проникновенные статьи этого изменить не могли.

Не дала скатиться в депрессию Манюня, все же от подруги-психолога бывает польза не только в поедании тортиков. Как-то ей удалось заставить меня устыдиться, собраться, взять себя в руки и не вылететь с дирижерско-хорового. К тому времени я перешла на третий курс Гнесинского училища и собиралась втихую бросить гиблое дело. Хоровое пение – не мое. И дирижирую я, как обезьяна хвостом. А преподавать музыку детям – да я скорее застрелюсь! Но мама хотела, чтобы я училась. Папа хотел, чтобы у меня был диплом. И лучше учиться хоть где-то, чем тупо лежать на диване и страдать!

Тем более что в Гнесинке учился и Тоха, тоже на третьем курсе, только на отделении мюзикла (оно же – музкомедия). А значит, я была под присмотром.

Очень мне этот присмотр помог, когда на меня положил глаз господин Кобылевский!

Данный прекрасный принц взял меня тепленькой на одном из концертов, где господа студенты изображали хор. Мероприятие было пафосное донельзя, сборная солянка в Доме Музыки, с приглашенными импортными звездами. За беседой с одной из импортных звезд меня и застукали. Звезда была та еще, английский скрипач чуть меня постарше, ни бельмеса по-русски, потерялся в толчее и суете, вот я ему и помогла найти гримерку и продюсера.

Господин Кобылевский, как я поняла сильно потом, разглядел во мне идеальную жену, она же бесплатный переводчик, секретарша и домработница. Мои красота и талант интересовали его в последнюю очередь, но мне он этого предусмотрительно не сказал. Умный мужик, чего уж там. Умный, красивый, вполне себе талантливый, но сволочь. Хотя нет. Талантливый, умный и красивый – по определению сволочь, это в генах прописано. Но тогда-то я была наивной одинокой девочкой, что есть дурой по определению.

Вспоминать противно, как я заглядывала ему в рот и пыталась соответствовать. Ладно бы ему, но там была еще и мама!..

Единственный раз после развода господин Кобылевский появился в моей квартире именно из-за мамы. Ему показалось, что некий малоприятный персонаж из моей новой книги на него похож, и его узнают, а раз узнают – подумают, что он знаком с автором низкопробной писанины, или еще догадаются про бывшую жену, и это будет позор, а у его мамы слабое сердце!.. Что я должна была сделать с его мамой и ее слабым сердцем, я так и не поняла. Может быть, как Гоголь, выкупить весь тираж и сжечь? Судя по градусу трагедии, именно этого от меня и ждали. Но дождались только Тошки, который прибежал на вопли из квартиры напротив (мы не только одногодки и одноклассники, но и соседи, а в тот период у Тошки очень удачно оказался перерыв между гастролями) и спустил господина Кобылевского с лестницы.

Видимо, господин Кобылевский решил, что рисковать своим здоровьем он никак не может, ведь у мамы сердце, так что больше лично не являлся. Так только, по телефону адвокатами пугал. И мамой. Мама была куда страшнее!

На этом месте я вздрогнула и очнулась. Образ Элеоноры Эдуардовны Кобылевской, идеальной матери и эталонной жены, стоял перед глазами так ярко, что затмевал собой усатое лицо нашего мексиканского таксиста, обращенное ко мне и радостно хохочущее. Я чуть было не сказала ему: «Смотрите на дорогу, уважаемый!» – с чистейшим произношением диктора Гостелерадио, которое Элеонора Эдуардовна почитала одной из первейших добродетелей правильной супруги, но вовремя опомнилась. Этак беднягу мексиканца кондратий хватит. Не стоит начинать завоевание Бродвея с разборок в полиции.

– Да ясен пень! – ответила я мексиканцу. Тот обрадовался еще больше, безошибочно поняв посыл, и ткнул пальцем в окно.

– Он говорит, отличное местечко, у него троюродная сестра тут горничной, – перевел Тоха.

– Сестра! – гордо повторил таксист и затараторил на своей тарабарской жути.

К собственному удивлению я обнаружила, что его понимаю. И даже уши не режет. Какие чудеса творит осознание собственной свободы!

– Да видит Дева Мария, – сказала я на чистейшем мексиканском, – как мы рады приехать в вашу прекрасную свободную страну!

От полноты чувств я поцеловала его в усы и вылезла, наконец, наружу.

К нам уже бежала необъятная дама знойной наружности, а за ней вприпрыжку – такой же знойный парнишка. Как оказалось, бежали они вовсе не к нам, а к своему кузену Мигелю, или как там его, я уже не расслышала, потому что пыталась успеть за Тохой к обсаженному олеандрами и чем-то еще тропическим подъезду. Скромная, не более трех звезд, гостиница сейчас казалась мне самым прекрасным местом на свете. Потому что там не было ни господина Кобылевского с его мамой, ни вездесущих японских туристов, не дававших толком спать в самолете, ни мистера Штосса с его головоломным контрактом. Зато там ждали меня ванна, ужин и чистая постель.

Глава 3. Негры, китайцы и прочие настоящие американцы

Мистер Штосс, снисходительный к слабостям богемы, назначил встречу на одиннадцать утра, так что я успела написать Манюне в скайп, – я живая, в Лос-Анджелесе, присмотри за квартирой, ключи у тебя есть, убегаю на встречу с продюсером, позвоню, когда проснешься, – помыть голову, сделать в ближайшем китайском салоне сногсшибательный маникюр и даже позавтракать. Роскошь! Правда, предчувствие подвоха лишь усилилось.

Тоха, заехавший за мной в десять, опять ржал над моей паранойей. Тут такой шанс, раз в жизни выпадает, а кому-то за каждым кустом мерещатся шпионы!

Я б его треснула по пустой голове, но боялась испортить маникюр, так что ограничилась одним только убедительным:

– Покусаю.

– Ой, как страшно! Покусай лучше мистера продюсера, вдруг ему понравится!

Я гордо отвернулась и прошествовала к такси. На сей раз за рулем сидел пожилой негр и меланхолично жевал бабл-гам, выдувая розовые пузыри. Как ему удавалось сохранять такое медитативное спокойствие под бешеный хип-хоп из динамиков, было загадкой природы.

– Чувак, сделай тише, у нас тут чувствительная дамочка, – попросил его Тоха на чистом русском, выразительно кивнув на меня. Негр, как ни странно, его отлично понял и белозубо мне улыбнулся:

– Без проблем, мисс, – отозвался он на местном наречии: наша англичанка бы точно в обморок от такого упала и заявила, что языка мумба-юмба она понимать не обязана.

Всю дорогу таксист пялился на мой бюст в зеркальце заднего вида, скалился и пытался мне назначить свидание со своим сыном, ну просто отличным серьезным парнем! За те сорок минут, что мы ползли по пробкам и скакали по переулкам, я узнала об отличном парне намного больше, чем мне бы хотелось: какой колледж закончил, в какой солидной юридической фирме работает, где хранит свои молочные зубы и за какую бейсбольную команду болеет. Если б мы ехали чуть дольше, я б точно узнала, какого цвета трусы он предпочитает и сколько раз в пятом классе подрался с пацанами из соседнего квартала.

– Замечательный парень ваш сын, мистер, – с трудом вклинилась я в его монолог, когда чуть отошла от офигения. – Но я предпочитаю девушек. Может быть, у вас есть такая же чудесная дочь?

Моей очаровательной улыбке позавидовала бы реклама супер-стоматологии и десять крокодилов. И таксисту понравилось. Он с таким искренним сожалением сообщил, что дочери у него нет, и вообще он не очень одобряет такие дела между красивыми девушками, потому что кто ж тогда будет рожать красивых детей? Вот у его сына будут отличные детки!..

Мы с Тохой дружно заржали, что не помешало таксисту продолжать расхваливать своего единственного обожаемого сыночка до самого офиса мистера Штосса. Как несложно догадаться, вошли мы в этот офис, едва не сгибаясь от хохота. Пришлось остановиться в холле бизнес-центра и напиться холодной воды из кулера. Я б еще на себя побрызгала, не столько от жары, сколько процессор охладить, от ржача перегрелся. Хорошо хоть вовремя вспомнила, что на мне макияж. За последний год я накрасилась всего третий раз, но навык-то не пропьешь.

– Двигай, пленная христианка, львы заждались, – хрюкнул Тоха, отнимая у меня второй стаканчик, уже почти пустой.

– А если съедят?

Тоха фыркнул и вызвал лифт, а я принялась вспоминать, что вычитала в Сети о мистере Штоссе и что в самолете рассказал Тоха. Не так уж много и совершенно ничего утешительного. То, что данный крокодил – один из самых крокодилистых, продюсирует мюзиклы, фильмы и черт знает что еще, все его проекты успешны и круты до опупения, меня безумно радовало и пугало до дрожи в коленках. Сценарий капустника и четыре полупорнографических романчика, исключительно из стеба названных «откровенно-интеллектуальной прозой», даже близко не похожи на ту заоблачную круть, к которой он привык.

Внутренний голос, отвратительно похожий на голос Кобылевского, настойчиво подсказывал: вали отсюда, твои жалкие потуги вызовут у серьезных людей лишь смех и презрение. Растопчут, и правильно сделают. Ты – серость, бездарность и ни на что, кроме работы манекеном-переводчиком, не годишься. Даже борща, и то готовить не научилась, куда тебе в большой шоу-бизнес!

– На хер, – громко и внятно сказала я внутреннему голосу ровно за миг до того, как двери лифта открылись на восемнадцатом этаже.

– Гы, – тихо отозвался Тоха. – Ты порвешь их, бейби.

– Укушу, – буркнула я, удивленно оглядываясь по сторонам.

Офис мистера Штосса занимал весь этаж и представлял собой по большей части зимний сад. То есть от лифта этот сад отделяла стеклянная перегородка и хромированная стойка секретарши. Роль секретарши исполняла Ким Бессинджер в юности, и наверняка получала за свою неземную красоту и сногсшибательную сексуальность такой же сногсшибательный гонорар.

– Вам назначено? – мелодично, с правильным си-эн-эновским произношением спросила сия прелесть и улыбнулась, демонстрируя передовые технологии американской стоматологии.

– Мистер Штосс ждет нас в одиннадцать, – мое произношение и улыбка сделали бы сейчас честь Би-би-си, а осанка сошла бы и английской королеве.

– Мистер Роу? – мисс Си-эн-эн обратила сияющий взор на Тоху.

– Мисс Тихонова, ассистент мистера Роу, – поправила я ее, – и Энтони Вайнштейн, соавтор мистера Роу.

Я уже была готова услышать «мы хотели видеть самого мистера Роу, обождите в приемной, я узнаю, согласится ли мистер продюсер вас принять», но секретарша расцвела, вышла из-за стойки и распахнула перед нами стеклянную дверь.

– Проходите в кабинет, мистер Штосс ждет вас.

Оказывается, это – кабинет. Мама дорогая. Добрая половина этажа была заставлена оливами, фикусами и чем-то еще, мне неизвестным; мягко журчал фонтан с брюссельским писающим мальчиком; за фонтаном и аркой из белых бегоний пряталась барная стойка с кофемашиной, больше похожей на космический шаттл; и только там, у окна с видом на океан, царствовал мистер Штосс. Если б не фотки в Сети, после такого пафосного излишества я ожидала бы увидеть престарелого Наполеончика полутораметрового роста и обезьяньей красоты, но мистер Штосс и на фотках, и в жизни выглядел… обыкновенно. Чуть выше среднего роста, темно-русая короткая стрижка, на прямом носу затемненные очки в тонкой оправе, серый деловой костюм. Мистер продюсер поднялся нам навстречу из глубокого кожаного кресла, располагающе улыбнулся (в отличие от секретарши, рекламой стоматологии ему не работать – блеску маловато).

– Добрый день, господин Вайнштейн, госпожа Тихонова, – сказал он на родном русском. – Рад видеть соотечественников. Но если не возражаете, говорить будем по-английски. Мой друг, конечно, понимает по-русски, но говорить привык на своем родном языке. Познакомьтесь, лорд Ирвин Говард.

Лорд кто?! Лучше бы интуиция меня подвела. Вот он, подвох. С той стороны, откуда я его никак не ожидала.

Второе кресло, из-за спинки которого только что едва виднелась блондинистая макушка господина, разглядывающего пейзаж и игнорирующего нас с видом Очень Богатого Спонсора, повернулось. А мне захотелось провалиться сквозь все восемнадцать этажей, кору и магму, и оказаться на противоположной стороне шарика. Дома. Желательно с закрытой дверью и отключенным телефоном.

Из кресла улыбался английский лорд, в смысле, настоящий английский лорд в надцатом поколении. Эти прозрачные глаза благородного серого оттенка и нордическую челюсть, эти мощные плечи и почти двухметровое спортивное тело, упакованное в изысканный сливочного колеру костюм, это непревзойденно-высокомерное дружелюбие Высшего Существа, спустившегося с облаков ради простых смертных, я была бы рада забыть вместе со всей моей прежней жизнью, но – не вышло. Лорд Суперсовершенство и тут торчит, как гвоздь в паркете.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8