Таня Валько.

Арабская дочь



скачать книгу бесплатно

– Но у меня нет ключей, – возражает женщина, боясь увидеть худшее. – Подождем вашего папу тут, другого выхода нет, – решает она. – А пока давай-ка испечем что-нибудь вкусное, – прибавляет она с грустной улыбкой на лице.

– Я хочу к маме! – Марыся кричит так громко, что ее белое личико от напряжения становится красным. – Ты что, не понимаешь?!

Марыся вскакивает из-за стола, бросает на пол кружку, полную чая, и бежит в комнату на самом верхнем этаже, где она когда-то жила вместе с родителями. Туда, где она когда-то была такой счастливой.


– Малика?! – Ахмед кричит в трубку телефона. В ответ слышны только шум и треск. – Малика, ты там?

– Ajwa[2]2
  Ajwa – да (арабск.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)


[Закрыть]
, – отвечает голос, доносящийся словно с того света.

– Ты должна мне помочь, сестра. – Ахмед решает сразу перейти к делу.

– А где же вопросы о моем самочувствии, здоровье и делах? Почему не спрашиваешь, как Хадиджа…

– У меня срочное дело, которое не может ждать.

– Что ты опять сотворил? – испуганно прерывает Ахмеда сестра. – Что еще отмочил?

– Не нервируй меня! Мне нужен труп, лучше после несчастного случая.

В трубке воцаряется тишина, а через минуту Ахмед слышит сигнал прерванного разговора. Он снова молниеносно набирает номер сестры.

– Не поступай со мной так, Малика. Я знаю, у тебя есть связи в государственных больницах. В конце концов, у тебя самой частная клиника, разве нет?

– Какого пола должен быть труп? – холодно спрашивает сестра.

– Женщина.

– Wallahi, что ты с ней сделал?! Ты ее убил?! Не мог отпустить по-человечески, чтобы она спокойно уехала с матерью? Тогда ты больше никогда бы ее не увидел! Какой грех, какой позор! Haram, haram![3]3
  Haram – то, что запрещено (арабск.).


[Закрыть]

Слышны тихий плач и прерывистое дыхание.

– Она такого не заслужила! – горько говорит Малика.

– Заткнись! Во-первых, я ее не убил, только вывез в безопасное и безлюдное место, туда, где ей и положено быть. Во-вторых, я хотел, чтобы она уехала, но без детей. Девочек я никогда не отдам! И точка! – Раздражаясь все больше, он повышает голос. – А в-третьих, я не буду тебе ничего объяснять. Ты услышала достаточно, не пытайся вытянуть из меня больше.

– А нельзя сказать, что она в Польше? Так, кстати, было бы легче и… чище.

Кроме того, через минуту уже некого будет спрашивать, потому что мы, все женщины семьи, будем в Аккре, а ты в итоге где-нибудь обделаешься, мой глупый, как осел, братишка.

– Ну и ты и умница! – с издевкой произносит Ахмед. – Пока ты еще в Гане. Наверное, тебя туда спровадили за твой тебя слишком длинный язык. Самира тоже таскается по Триполи, а я собираюсь уехать и просто прошу тебя мне в этом помочь.

– Хо-хо-хо! Да ты без меня просто жить не можешь!

– Мне уже звонили из польского посольства, – гробовым голосом сообщает Ахмед. – И откуда только консул добыл мой номер мобильного телефона?!

– И что он хотел?

– Поговорить с блондинкой. Спрашивал, когда вернется. Заявил, что поскольку не может с ней связаться, то приедет к нам домой, а если не сможет с ней встретиться, то впереди – полиция и расследование. Они уже знают, что ее нет в Польше.

– Прилечу ближайшим самолетом, – холодно роняет Малика.


– Тетя Малика! – Марыся бросается в объятия стройной элегантной арабки под сорок. – Как хорошо, что ты здесь! Ты наверняка найдешь мою маму, ты все умеешь, правда?

Девочка выжидающе смотрит тете в глаза, в голосе у нее тоска и надежда.

– Ой, Мириам, как ты выросла! И, похоже, немного округлилась, – называя девочку на арабский манер, шутит Малика, стараясь не развивать тему, затронутую ребенком.

– Тетя, ты мне поможешь? – настаивает девочка, не давая сбить себя с толку.

– Ну конечно, любимая.

Мать Малики сидит в углу гостиной, кормит из бутылки маленькую Дарью и смотрит на дочь с упреком, но демонстративно не отзывается. Самира, во всем облике которой чувствуется болезнь, присела на пуф. Ее мертвый взгляд не выражает никакого интереса в событиях окружающего мира.

– Сестричка, любимая, ты уже здесь! – Ахмед выбегает из кабинета и бросается к входной двери, как будто хочет обнять Малику.

– Обещала, вот и приехала, – холодно говорит Малика, пренебрегая фальшивыми нежностями. Она быстро поворачивается и скрывается в столовой.

– У меня четыре дня на то, чтобы все уладить. Думаю, не стоит тратить время и изображать образцовое семейство. Давайте сразу перейдем к делу.

После этих слов она направляется в кабинет брата, по дуге обходя обалдевшего Ахмеда. По дороге она дотрагивается до плеча матери.

– Мы поговорим позже, – шепчет ей на ухо. – Извини.


– Мне снова звонили, – заявляет Ахмед после того, как закрыл за собой дверь. – На этот раз Баська. Та примитивная светловолосая девка. Помнишь?

– Муж этой, как ты говоришь, девки занимает в МИДе достаточно высокую должность, он одним росчерком пера может повлиять на твою дальнейшую жизнь, – пытается осадить его Малика, в ее голосе звучит неприкрытое презрение. – Все нужно организовать очень быстро: я назначила пару встреч уже на сегодня, но вижу, что петля на твоей шее неумолимо затягивается. Честно говоря, мне хотелось бы пожелать тебе сесть за решетку или даже чего-нибудь похуже… Но как сестра, я обязана помочь. Надеюсь, что это последняя услуга, которую ты от меня требуешь. И последнее наше свидание. – Она нервно и глубоко вздыхает. – Я очень надеюсь, что никогда больше тебя не увижу.

– As you wish, сестра. – Мужчина презрительно кривит губы, но видно, что это признание его задело: он побледнел, щека дергается в нервном тике, а челюсти стиснулись. – Я говорил, что мне еще нужна помощь, чтобы организовать мой выезд, помнишь?

– Первое дело важнее. Оно прежде всего, ведь тебя могут сцапать, и тогда ты поедешь только в одном направлении – в задницу. И в этом путешествии моя помощь тебе будет уже без надобности.

– Какой у тебя острый язык… Я уж и забыл, что ты прямолинейна, как трактор. Бедные те бабы, которые от тебя зависят: твоя милость и немилость, твои шуточки не так просто переносить. Девочки тоже поедут с тобой, – заявляет он вдруг, не спрашивая о том, что думает об этом Малика. – Вот их паспорта.

Ахмед бросает на стол ливийские документы зеленого цвета.

– Значит, нашлись! Как мило!

– Они никогда и не терялись, – улыбается он иронично.

– А ты решил, что скажешь Мириам? Она, наверное, что-то видела или что-то придумала…

– Ей же только семь лет, она глупенькая маленькая девочка! – отвечает Ахмед, пытаясь приуменьшить проблему.

– Но она умная девочка. Ты даже не имеешь понятия, как это может отразиться на ее психике. И потом, она вряд ли забудет то, что произошло на ее глазах. Я не сомневаюсь, что Мириам на веки вечные запомнила, что ты причинил зло ее матери, да и ее саму обижал.

– Чепуха! Скажу ей то же, что и всем: мы поссорились, Дорота села в автомобиль и разбилась насмерть. Все очень просто. Быстрое захоронение, никаких поминок, палаток на пол-улицы и сорокадневного траура. Никаких гостей, плакальщиц и гор жратвы. Через четыре дня вы исчезаете, а через минуту после вас упорхну и я. И дело готово. – Тешась прекрасным, как ему кажется, планом, Ахмед с удовольствием похлопывает ладонями по ногам и радостно усмехается.

– Интересно, откуда ты возьмешь разбитую машину, которая действительно принадлежит ей или тебе? Разве что попробуешь развалить свой утюг. Я бы с довольствием разбила его в хлам. – Сестра тут же охлаждает его пыл и удовлетворенно усмехается.

«Какой же лживый прохвост мой брат! Наверное, он даже подлее отца. Хотя казалось, что хуже него просто быть никого не может. Таковы наши мужчины – дерьмо и прохвосты», – думает Малика, глядя в окно на грустный зимний пейзаж.

Горячие порывы gibli[4]4
  Gibli – ветер из пустыни (арабск.).


[Закрыть]
из пустыни несут облака пыли и песка, смешанных с сухими листьями, пластиковой рекламой, сломанными ветками деревьев и вырванными кустами. Собирается дождь. Как же бедная Дот выживет в каком-то захолустье?

– Ну что ж, пора уладить эти дерьмовые дела. – Малика решительно поворачивается к двери, не давая ностальгии и жалости охватить себя.


Ахмед и Малика входят в смердящий формалином подвал отдела судебной медицины. Кафельные стены неопределенного серо-бурого цвета кажутся липкими от грязи и потеков. Ахмед горбится, опустив голову, лицо утратило все оттенки жизни, серо-белое и неживое. Малика же идет уверенно, прикрывая нос и рот надушенным носовым платком. В конце концов, она изучала медицину и еще помнит атмосферу морга, который снился ей многие годы даже после окончания учебы.

– Откуда тебе известно это место? – спрашивает брат, у которого перехватывает горло.

– Старая дружба не ржавеет, – отвечает она загадочно.

– Входите – и уладим дело.

Мужчина в грязном, как и все в этом помещении, расстегнутом халате ведет их в зал, полный металлических коек. Некоторые из них заняты трупами. Здесь смердит еще сильнее: к одуряющему запаху формалина примешивается сладковатая вонь разлагающихся трупов.

– Я тоже должен? – Ахмед шатается на подгибающихся ногах, как будто вот-вот сомлеет.

– Ну конечно. Ведь это вы должны опознать труп жены, – с сердитой миной отвечает патологоанатом.

– Тогда быстрее, пожалуйста.

– С некоторыми делами нельзя спешить. Например, с вашим: тело никуда от нас не убежит, у нас достаточно времени.

– Доктор, – Малика с издевательской улыбкой на губах прерывает этот фарс, – ближе к делу. Иначе мой брат рискует присоединиться к обществу ваших холодных пациентов.

– Окей-окей, моя любимая. А я тебя прекрасно вышколил, верно? Помнишь занятия по анатомии?

– Даже слишком хорошо, – вздыхает женщина. – Которая?

– Молодая, приблизительно двадцать пять лет, самоубийца, со светлой кожей. Красивенькое личико изувечено. Скорее всего, какая-то бедуинка или деревенская жительница, которая не умела переходить улицу. Что за глупая смерть!

Говоря это, врач идет к кровати в углу зала и снимает простыню, прикрывающую труп. Это зрелище ужасно даже для привыкшей Малики. У погибшей девушки нет лица, вместо него – кровавое месиво, из которого заметны торчащие сломанные кости, а в том месте, где был рот, из студня выглядывает невидящий мутный глаз. Голова неестественно наклонена вбок, как если бы у женщины вместо шеи была пружина. Все туловище изувечено, искалечено и покрыто многочисленными фиолетовыми синяками и бордовыми гематомами. Из таза торчит большая белая кость, которая прорезала, как ножом, нежную светлую кожу. Ноги сломаны в паре мест, но видно, что когда-то они были стройными и длинными. Одна вывернутая нога со скрученной стопой без пальцев отекла больше, чем остальные части тела.

– Бедолага, – шепчет Малика. – Под что же она попала: грузовик, трактор, танк или комбайн?

– Неплох еще мчащийся прицеп для перевозки новых автомобилей, – уточняет патологоанатом. – Парень не мог ее объехать, так как товар стоит пару сотен миллионов. Если бы его выбросило в кювет, он не смог бы выплатить долг до конца жизни. Как видишь, безопасность ничего не стоит. Поэтому он и протянул тело пару метров под колесами. Считаю, что она еще прекрасно выглядит.

В эту минуту Ахмед опирается обеими руками о холодную металлическую койку и начинает издавать вполне понятные звуки.

– Только не вздумай мне тут блевать! – кричит врач, оттаскивая шатающегося мужчину. – Твоя жена? Говори и проваливай! – Произнося это, он поднимает ладонь самоубийцы вместе с затвердевшей после смерти рукой и частью изувеченного тела.

– Да-а-а-а-а!..

Ахмед, с трудом держась на ногах, бежит к стеклянной двери, но в последнюю секунду не выдерживает и смрадная струя окатывает и нишу, и ближайшую стену.

– Ты, сын осла! И кто это будет убирать?!

– Я компенсирую вам убытки.

Малика быстро всовывает в открытую ладонь патологоанатома пятисотдинаровую купюру.

– Сверх оговоренной суммы, да? – вполне довольный патологоанатом уже не обращает внимания на недопереваренные остатки пищи на стене прозекторской.

– Конечно, kalima bil kalima[5]5
  Kalima bil kalima – сказано – сделано (арабск.).


[Закрыть]
. Я всегда держу слово. Запишите имя и фамилию: Дорота Салими, двадцать шесть лет, жена Ахмеда, национальность – полька. Погибла поздно вечером седьмого ноября.

– Да, уже записал.

– Транспорт и все формальности на кладбище в Айнзаре будут согласованы? – Ледяной тон Малики заставляет патологоанатома насторожиться. – Полицейский из дорожной службы уже ждет меня?

– Да, нужно торопиться. Он молод и глуп, но я хорошо знаю его напарника. У тебя есть средства? Ведь им тоже нужно кое-что дать на лапу.

– Конечно, но не знаю, хватит ли на двоих. – Она сердито поджимает губы.

– Здесь не сэкономишь, женщина. Вытянуть брата из тюрьмы и смыть позор с семьи будет куда дороже.


– Это какое-то чертово недоразумение, ja saida[6]6
  Ja saida – госпожа (обращение) (арабск.).


[Закрыть]
.

Молодой служащий держит Малику и Ахмеда в зале допросов, и глаза его бегают.

– У меня есть фото! Самоубийца была одета в арабскую деревенскую одежду! Кому и как вы хотите заморочить голову?

– Дорота любила носить традиционную одежду.

Малика не дает сбить себя с толку и молниеносно наносит ответный удар. Ее брат, бледный, как труп, сидит, съежившись, на твердом деревянном стуле и пялится в пыльный пол.

– Так девушка хотела влиться в нашу культуру, в ливийскую семью.

– Но вы, я вижу, одеты достаточно модно.

Полицейский смотрит исподлобья, и уже неизвестно, то ли этот человек должен был помочь им, то ли он настроен посадить за решетку.

– Здравствуйте.

Дверь открывается, и в помещение входит небольшого роста толстячок в помятом мундире.

– Как здоровье, как самочувствие? – задает он банально-вежливые вопросы.

– Плоховато. Посмотрите на моего брата, он так переживает внезапную смерть жены… – Малика, не моргнув глазом, затеяла хитрую игру. – Нам нужно свидетельство из полиции, которое, возможно, эти господа нам сейчас дадут.

– А как там наш любимый врачеватель покойников? Как он поживает?

– Хорошо. Я сейчас предоставлю все сведения для оформления документа, а господа получат свои… преференции.

– Десять тысяч. – Старший полицейский сразу сообразил, о чем идет речь. – За эту цену мы достанем еще снимки, размещенные в компьютере.

Малика вздыхает с облегчением: все это время она думала, что за свои, что ни говори, необычные услуги они возьмут значительно больше.

– Рахман, а если вляпаемся? – Служащий помоложе начинает паниковать. – Я не хочу рисковать из-за каких-то убийц.

– А до пятидесяти лет жениться хочешь? Твоя девушка долго ждать не будет. А так у тебя хватит денег не только на жилье, но и на кондиционер к нему впридачу.

– Может, справимся без этих грязных денег?

– Я возьму только тридцать процентов, мне вполне хватит, остальное – тебе, ты же молодой, вот и подработаешь. Меньше чем через пару месяцев, перед Рамаданом, у тебя уже будет тепленькая женушка. Поверь мне, об этой деревенщине никто и не вспомнит.

– А об иностранке, польке? – Молодой смотрит на карточку с данными, которые получил от Малики. – Тут еще и посольство может вмешаться. А если захотят эксгумировать?

– В нашем климате через минуту уже нечего будет осматривать.

Служащий, видя, что Малика уже приняла решение, протягивает руку.

– Что это? – выпучив глаза, восклицает он после того, как открыл конверт. – Шутишь, сука?

Он наклоняется к женщине и крепко хватает ее за стильно подобранные волосы.

– Что такое? Может, я ошиблась, неправильно поняла…

– Ну конечно… – Мужчина постарше с презрением посмотрел на толстую пачку денег. – Этим ты можешь подтереться, хозяюшка. Десять тысяч, но долларов, а не этих, наших, ничего не стоящих бумажек.

– В таком случае я должна поехать в банк – у меня столько при себе нет.

Малика освобождается от захвата, машинально поправляет растрепанные волосы. Она готова к ответному удару.

– Когда вас сцапают с долларами, вам уже ничто не поможет, – резко заявляет она. – Вы работали за границей? Нет? Откуда же у вас зеленые?

– Что ж, баба права, чуть было сами себя не закопали, – бурчит полицейский постарше. – Принесешь эквивалентную сумму, а мы с твоим братиком пока составим протокол.

– А я вам для чего? – впервые подает голос Ахмед.

– Обезопасишь сделку, sadiki[7]7
  Sadiki – мой друг (арабск.).


[Закрыть]
.


– Чего еще ты от меня хочешь?! Говори быстро, у меня больше нет желания валяться в этой грязи. – Через несколько дней Малика с бледным лицом входит в кабинет брата. – Точнее, в дерьме, в которое ты втянул всю семью.

– Сейчас придет Самира, тогда и поговорим.

– А от нее ты чего еще хочешь? – Женщина театральным жестом хватается за голову в ту самую минуту, когда в комнату тихо входит их младшая сестра.

– Может, он нам сейчас скажет, о чем идет речь, но не стоит ждать от него ничего хорошего, это не тот человек. Правды точно не дождемся, в этом я ни секунды не сомневаюсь.

– Самира, заткнись! – с обычной своей грубостью говорит сестре Ахмед. – Садитесь. Я слышал, тебе стипендию назначили? – не то спрашивает, не утверждает он. – Значит, если бы не тебе, ее отдали бы кому-нибудь из членов семьи, верно? Зачем же нужно было все портить?

Женщины молча слушают очередные бредни брата. Кого на этот раз он хочет ранить, кого собирается использовать?

– Но это же медицинская стипендия, которая выделяется для получения специализации и степени доктора, – не выдерживает Малика. – Или ты хочешь переквалифицироваться на врача? Судя по твоей реакции в прозекторской, в это трудно поверить.

– Поеду как mahram[8]8
  Mahram – опекун (арабск.).


[Закрыть]
.

– Опекун? Чей? – Самира во второй раз с начала разговора подает голос.

– Значит, мне в больнице сказали правду! – Малика неодобрительно цокает языком. – Он очаровал эту бедную наивную женщину.

– Кого? – Младшая сестра понятия не имеет, о чем они говорят.

– Педиатр из моей клиники, тридцать с небольшим лет, – с сарказмом в голосе комментирует Малика. – Эта бедняжка не знает, с кем связывается.

Самира встает и поворачивается к выходу.

– Делайте что хотите. Мне все равно.

С этими словами она выходит из комнаты.

– И как я должна уладить это? – задает риторический вопрос Малика.

– Хм. А кто сделал так, чтобы Самирка получила стипендию?

– Ты слишком многого от меня хочешь, но это уже точно последняя услуга, какую я тебе оказываю в моей жизни, – цедит Малика сквозь зубы. – Chalas, jekwi![9]9
  Chalas, jekwi! – Хватит, достаточно! (арабск.)


[Закрыть]

– Insz Allah[10]10
  Insz Allah – Как захочет Аллах (арабск.).


[Закрыть]
. – И снова уверенный в себе Ахмед с иронией смотрит ей в глаза.

Болезнь сироты

– Марыся, любимая, – говорит бабушка, стараясь обратить на себя внимание молчащего ребенка. – Давай поедем в зоопарк или на море, на Регату? Закажем такси, возьмем корзинку с едой и подарим себе пикник. Вам с сестричкой нужен свежий воздух. Вы же не можете все время сидеть в четырех стенах.

Марыся поворачивается к бабушке, в ее пустых глазах застыл немой вопрос: «Почему ты мне лжешь, почему скрываешь от меня правду?»

– Не хочу, едь с Дарьей.

– У моря мы сможем поговорить начистоту. Я расскажу тебе то, что ты должна знать обязательно. Пусть и считается, что ты еще маленькая, – решается бабушка: у нее уже не хватает сил и дальше держать внучку в неведении.

– Тогда поехали!

Марыся с готовностью поднимается, чтобы тотчас выйти из дома.


Регата – красивое место. Это охраняемый комплекс у моря, заселенный иностранцами и богатыми ливийцами, которых здесь день ото дня становится все больше. Здесь собраны магазины с эксклюзивным чужеземным продовольствием, теннисные корты, фитнес-клубы. Есть также почта, прачечная и маленькие ресторанчики. Марысе очень понравился один из них – у самого пляжа. В нем можно съесть прекрасные гамбургеры, запить их холодной колой и посидеть в шикарном зале с кондиционером.

Однако бабушка, у которой временами вскипает бедуинская кровь, предпочитает пикники и домашнюю еду из корзинки. Они устраиваются на бетонной плите, спрятавшись от солнца под зонтом из пальмовых листьев. Людей на пляже немного – не то время года, чтобы загорать и плавать: с моря дует бриз, который молниеносно делает влажными и лицо, и одежду.

– Что ты хотела мне рассказать? – как взрослая, спрашивает Марыся, после того как бабушка достала кое-какие домашние вкусности из своей корзинки.

– Может, вначале все-таки поедим? – предлагает женщина, стараясь оттянуть минуту трагического сообщения.

– Я и сама знаю, что мама умерла. Только хочу услышать правду от кого-то из взрослых.

Бабушка замирает и грустно смотрит на Марысю.

– Что теперь с нами будет? Я не хочу оставаться с папой! – дрожа, почти кричит девочка. – Совсем-совсем не хочу!

– Мы поедем с тетей Маликой за границу, далеко-далеко. Туда, где живут черные люди, где деревни из глины и белые дворцы.

– К негритенку Бэмби? – спрашивает Марыся, еще помня книжку, которую читала ей мама.

– Может, и к нему. Там уже ждет нас тетя Хадиджа, а позже к нам приедет и тетя Самира. Нам будет хорошо. Пойдешь в заграничную школу, получишь хорошее образование, и во взрослой жизни тебе будет легче. А я все вынесу ради тебя, моя внученька, потому что очень-очень тебя люблю, – признается пожилая ливийка, и на ее глазах блестят слезы жалости.

– Одни женщины, и ни одного парня… – задумчиво произносит девочка. – Это даже лучше. Это очень хорошо.

Старая арабка хочет обнять щупленькое тело внучки, но та уклоняется, садится в некотором отдалении от нее и наблюдает, как морская вода касается ее ног. Так они сидят час, два… О том, что девочка жива, можно догадаться только по плеску воды. Марыся смотрит перед собой так пристально, что скоро у нее начинают слезиться глаза. А может, и не только от этого?


Огромный и отвратительный дядька наклоняется к Марысе. Обдает ее вонючим дыханием, что-то хочет сказать, но слышны только непонятные звуки. Он очень нервничает и, шумно дыша, делает пару шагов вперед. Марыся наблюдает за мамой, лежащей в спальне поперек кровати. Девочка бросается к ней, раскинув руки, но урод преграждает дорогу и отгоняет, как назойливую муху. А потом лениво бодает ее – голова большая, как каравай хлеба, – и девочка летит, словно мячик. Она останавливается лишь у стены. Ее маленькая сестричка лежит на полу между больших ног преступника, обутых в грязные дырявые сапоги. Мама подняла голову, и Марыся видит ее ангельски красивое лицо. Голубые глаза, опушенные длинными черными ресницами, смотрят на девочку нежно и призывно. Прямые светлые, струящиеся шелком волосы светятся, как нимб.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное