Таша Истомахина.

Я твой Ангел. Серия «Корни и крылья», книга 1



скачать книгу бесплатно


Я проснулась внезапно около четырех часов утра, полежала, не шевелясь, пытаясь вспомнить, где я и кто я. Было очень покойно, Кира спала в дальней комнате. Навязчивых мыслей из прошлого дня в голове не нашлось, впереди нас ждал бестревожный день, поэтому я собиралась снова уснуть, как услышала в тишине отчетливые шаги по кухне. Это был звук босых ног по линолеуму… звук маминых шагов.

От страха у меня перехватило дыхание, я замерла в ожидании – повторятся ли эти звуки, перейдут ли они из кухни в комнату? И действительно, кое-что началось: через пару минут, после того, как я услышала знакомые шаги, прямо в середине оконного проема возник четкий силуэт мужчины, который взбирался по оконной решетке в спальне. Я позвала Киру, с облегчением понимая, что есть с кем разделить свои страхи. Мы молча следили как силуэт, повисев на нашей решётке, уверенно двинулся в сторону балкона на втором этаже, потом послышался дребезжащий стук по стеклу, и молодой голос громко позвал:

– Серёга, ты проснешься, наконец!? Я ключи потерял. Открывай, давай.

Скрипнула балконная дверь, и следом в дом вернулась мирная тишина. Кира сходила на кухню попить воды, и на обратном пути заметила:

– Как ты чутко спишь! Мне же хоть из пушек пали.

– Можешь не верить, но меня о том, что парень полезет по окну, предупредила мама…

Утро застало нас в тех же хлопотах – разобрать, рассортировать, упаковать, а потом полдня исчезли в беготне по коммунальным службам. Весна уже вовсю плющила снег, но бледное солнце ещё не извело морозную сырость, поэтому мы завернули в магазин, чтобы погреться, а заодно купили сыр и хлеб. Дома с удовольствием попили чай, потом перебрали платяной шкаф, следом и книжный, отложив самые любимые книги. Остальные, перевязав ворсистой бечевкой, поделили на стопки, чтобы удобнее было выносить их на улицу. И только после ужина занялись каждая своим делом: сестра открыла ящик стола, где хранились её детские рисунки, вырезки из журналов про балет и открытки актеров кино. Я же решила, что надо пересмотреть домашний архив до последней бумажки, чтобы не везти лишнее в Сиверск.

Забилось ли моё сердце при виде той эпистолии, так сказать, в предчувствии грядущих перемен? Ничего подобного. Я лишь испытала жгучее любопытство человека, живо интересующегося прошлым своей семьи.

Но прежде чем откопать в груде бумаг пожелтевший листок с чуть видным тиснением по верхнему краю, я пересмотрела сотню вырезок из газет и квадратиков картона от коробок с кашами, исписанных круглым почерком мамы: телефоны, адреса, рецепты, записки о том, что купить, что сделать. К своей радости нашла в отдельном конверте чудесные открытки и фотографии из Чехии. Мамина подруга по переписке почти тридцать лет нечасто, но регулярно присылала нам новогодние поздравления, подписанные по-русски кругленьким почерком: она преподавала наш язык в школе. Два десятка фотографий – на выпускном вечере, с моряками на пароходе, на лыжах в горах, на курорте у моря, с дочкой и мужем в Праге – вся жизнь человека, которого мы ни разу не видели, но всегда считали частью нашей жизни.

Сначала я подумала, что это чешское письмо лежит среди глянцевых открыток.

Потом засомневалась – мамина подруга свои короткие письма писала на листочках из школьных тетрадей. Я осторожно развернула сложенный вчетверо листок. Бумага была какая-то… обезвоженная, вся в мягких заломах, словно в морщинках. Тиснение по верхнему краю вилось цветочным орнаментом. Автор записки пользовался синими чернилами, но со временем они приобрели зеленоватый оттенок, где-то стерлись, а в одном месте, туда, куда упала капля воды – может, слеза? – вообще размылись. Письмо было датировано августом восемнадцатого года прошлого века, подписано Фимой.

«Дорогая сестра!

Я по-прежнему верю, что родственные связи значат для тебя столько же, что и для меня, поэтому прошу – верни, пожалуйста, мою коробку. Ты же знаешь, что вещи, которые в ней лежат, очень важны для меня. Кора, я ведь малое прошу… Не смотря ни на что, твоя Фима».

Перевернув листок, я нашла на оборотной стороне питерский адрес, с указанием улицы, номера дома и квартиры, ниже которых была приписка – «Конкордии, лично в руки». Похоже, у нашей прабабки Коры, второй жены Филосопа Фомича, была сестра Фима.

– Кира, ты не знаешь случайно от какого имени получается сокращенное Фима?

– Наверно от Серафимы.

Я стала мучительно вспоминать, упоминала ли мама в наших разговорах об этой женщине или нет. Она много рассказывала о нашей бабушке Марии, которая была почтальоном и страдала близорукостью оттого, что читала вслух на деревенских посиделках при свете лучины толстые романы Дюма. Накануне дня, когда с войны на её мужа пришла похоронка, со стены «сползло» огромное старинное зеркало и разбилось. Мария разносила почту круглый год, в любую погоду. Зимой, в мороз ходила в резиновых калошах на шерстяной носок. Чтобы не потеряться в метели она оставляла в сугробах ветки-разметки, а сугробы иногда были с человеческий рост. Между этими снежными стенами были нахожены узкие тропинки, и на такой тропе порой было не разминуться. Однажды, глухой зимней ночью ей встретился зверь. Встал на узкой дорожке и так блеснул желтыми фонариками глаз, что стало понятно: не собака, а волк. В сторону от него было не уйти – сугробы, одна дорога – потихоньку отступать назад, к развилке троп, где начиналась более широкая лошадиная колея. Мария начала отступать мелкими шажками, а сама уговаривает волка не трогать её, ведь дома дети мал-мала меньше. Так она пятилась и волку «зубы заговаривала». Зверь за ней шел до самой лошадиной колеи, а потом исчез.

Про Фиму я ничего из своей памяти не выудила, но внезапно вспомнила сон, который отчетливо и ясно приснился мне пару лет назад. Словно я после долгого отсутствия зашла в просторную профессорскую квартиру с множеством книжных стеллажей, заставленных пыльными томами и стопками научных журналов. В том сне я испытала чистую радость возвращения в место, где мне когда-то было хорошо.

Из этих размышлений меня вывела сестра, которая к тому времени залезла на стул, а с него на маленькую табуретку, чтобы достать вещи с антресоли. Я снизу показала Кире найденное мной письмо, но оно её не заинтересовало, поэтому ветхий листочек отправился к тем вещам, что я забирала себе.

Так, постепенно, день за днем, дом нашего детства пустел. Соседи охотно разбирали мелкую мебель, разную полезную утварь и стопки книг, что мы по вечерам выносили к кирпичной ограде, скрывающей мусорные баки. Потом приехал крытый фургон и увёз всё оставшееся в Сиверск. Так бесповоротно эта квартира в доме у подножья чаши холодного моря перешла в разряд наших личных призраков…

…Есть одно правило, которое я неукоснительно соблюдаю, чтобы избежать недоразумений: за несколько часов до окончания пути отправляю сообщение, что скоро буду дома, потому что у нас принято, что тот, кто оставался дома, делает две вещи – убирает квартиру и что-нибудь готовит, хотя бы жарит картошку. Принцип «мой ребенок мне не принадлежит, я лишь оберегаю его младые годы» позволил мне и моему почти взрослому сыну сделать наши отношения дружественными. С моей кошкой у меня тоже хорошие отношения, поэтому было обидно, когда Мотя укусила меня за ногу. Никогда раньше она себе этого не позволяла.

Сын рассмеялся:

– Тебя долго не было, Мотя волновалась. Часто сидела у двери и ждала, когда ты вернешься.

Хотя в комнатах чувствовалось запустение и легкая пыльная неприкаянность, я была счастлива возвращению домой. В электронной почте пару дней висело письмо от подруги: «вернешься, поговорим, дел много, некогда, пока». Налаживая скайп, я вспомнила, как мы разговаривали с ней пару лет назад. В те дни на слуху был грядущий переход в пятимерную реальность. Внезапно у меня с колонки соскользнула камера, а Марьяне на экране показалось, что моя комната встала с ног на голову вместе со мной и всем её содержимым, поэтому она закричала: «Эй, у вас там что, уже началось?!»

Сегодня же Маля была рассеяна, погружена в себя, и на простое «как дела?», ответила что, «как в сказке: чем дальше, тем страшней». Потому что на работе завал, дома завал, на выходных надо успеть в три места, а ещё внимания требуют новые знакомые, погода стоит хорошая для лыж, а дочка хочет в кино. На фоне такого количества новостей, моя затопшинская находка как-то поблёкла, и я не стала рассказывать Марьяне, что обнаружила в мамином архиве.

Где есть устремление, есть способ

Первый раз я увидела Михаэля посреди ночи, в сотнях километров от места, где я живу. Я ехала к нему почти десять часов, потом стояла на ветру в центре какого-то поселка, освещаемая единственным фонарем в округе. Тьма кругом была живая, кто-то подходил, предлагал помощь. Мне было лень достать куртку из рюкзака, я глубоко и медленно дышала, убеждая себя, что не мерзну и что это нормально: приехать на край света и ждать встречи с незнакомцем ближе к полуночи. Прочитала афиши: концерт пианистки, медитативный семинар, выставка космической графики. Михаэль не торопился

Он подошел близко, однако не переступил круг света. Вживую его голос, как и по телефону, был хороший: густой, доброжелательный, почти не колючий. Спросил что-то неважное, повел за собой в темноту. Ему было привычно идти по знакомой дороге, а я спотыкалась, потому что смотрела под ноги и обдумывала ответы: очень хотела понравиться. Михаэль не делал шаг короче, чтобы мне было удобно за ним поспевать:

– Я думал ты моложе.

– Да, многие ошибаются по телефону. Лет на десять. – Бывала здесь раньше? – Нет. – Опыт есть? – Нет. – Дай-ка я на тебя посмотрю. И он включил фонарь мне прямо в лицо.

– Очень красивая, – просто как факт сказал он, чуть наклонясь вперед и беззастенчиво меня разглядывая. – Я тебя по-другому представлял. У тебя раньше были напарники?

– Нет.

– И как оно?

– Как родной.

Он долго смеялся, но фонарь не выключил, а освещал им всю оставшуюся дорогу.


Вчера, накануне моего выхода из короткого отпуска, я решила честно исполнить свое намерение избавиться от тех документов, которые могли бы кого-нибудь смутить при прочтении. Я решила освободить свой дом от бумажного хлама.

Выбрасывала почти всё и нещадно. А потом нашла тетрадь, куда вписывала чужие умные мысли и свои размышления. Я человек, склонный приукрашивать действительность. И уж если альбом, куда вписывала мамины рассказы и значимые для семьи события я назвала «Семейные хроники» (или, как их переименовала сестра – «Хроники Акаши от Таши»), то эти записи естественно получили название «Духовная тетрадь». На сотне больших страниц в течение многих лет копились мысли, которые приходили в разное время и из разных источников, поэтому я частенько не указывала, где позаимствовала то или иное высказывание.

Некоторые слова приходят в нужный момент, когда ситуация, ими описываемая, находиться в стадии разрешения. Начинает казаться, что ты читаешь хорошо сформулированные собственные переживания. А иногда приятие каких-то истин происходит иначе – чужое высказывание словно снимает завесу, потому что ты уже думал на заданную тему подсознательно, просто сам не успел озвучить. Каким бы образом это не происходило, но некоторые другими людьми сформулированные мысли так прочно сплавляются с твоим сознанием, что, со временем ты уже не можешь вспомнить, как пришло к тебе знание: изнутри или извне. Ты просто начинаешь всем этим пользоваться, упоминать в разговорах с друзьями, редко называя автора, потому что теперь это твои личные переживания и опыт.

Вот, например, фраза: «Сегодня у тебя есть шанс стать причиной чьего-то отличного настроения. Что может быть лучшей наградой за прожитый день?». Очень просто, до прозрачности ясно, но автора не знаешь. Каждое утро в течение четырех лет, я хожу на работу пешком и встречаю мужчину, который так же проходит все пять остановок, только в обратном направлении. Я называю его «Ангел дня» или «Встреча на удачу». Хотя мы никогда не здороваемся, а только почти улыбаемся друг другу. Это одно из приятных событий в начале дня, примиряющих меня с серой действительностью и мутными снами, так же как кофе, прогулка пешком, а теперь вот чтение по одной страничке своей тетрадки.

Кофе у меня получается чудесный, потому что варю его в турке из хорошего в меру поджаренного маслянистого зерна, с добавлением гвоздики, кардамона, ванилина, корицы и щепотки перца чили. А если положить ещё и половину чайной ложки растворимого какао, то в напитке и вовсе накапливается особая магия. Странно, что стоило мне так подумать, как рисованный черненький комарик с тонкими лапками слетел с кофейной чашки, пока я смотрела боковым зрением, но как только я повернула к нему голову, быстро вернулся на место.

Я открыла последнюю страницу тетрадки, чтобы вспомнить, на чём же я остановилась, когда перестала делать записи. По традиции, автора я не указала, просто выписала текст.

«Индустрия Просветления подарила нам идею некоего жизненного Предназначения. Нас заставили поверить, что, только следуя своему Предназначению, наша жизнь окажется не пустой, а будет иметь ценность. Будто есть что-то важное в каких-то наших внешних действиях, будто мы должны отыскать некий образ жизни или профессию, некую социальную занятость, которая и есть наш духовный Путь. Однако, до тех пор, пока предназначение не найдено и пока нет понимания, что именно человек должен делать в миру, он живет с ощущением, что он духовный неудачник, который не смог найти себя. Оттого человек живет как-то неправильно, неверно, не по-настоящему, и жизнь проходит мимо. Ищущий чувствует себя глубоко несчастным, ничтожным, несостоявшимся и все более отчаявшимся. Идея существования уникального индивидуального Предназначения – одна из самых больших иллюзий и самая тонкая духовная ловушка эпохи «New Age».

Взглянув на часы, которые прокручивали стрелки в ускоренном ритме, я решила, что подумаю об этом позже, в режиме «ой-ой, опаздываю» наскоро навела красоту и заглянула в комнату сына.

– Ты чего шмыгаешь носом? Насморк подхватил?

Большой ребёнок доложил машинально, глядя не на меня, а на монитор компьютера:

– Это не сопли, а сломанный нос – он всегда словно заложен.

– Какой сломанный нос?!

Тут сын всё-таки оторвался от экрана и довольно раздражительно ответил:

– Обыкновенный! Ты не помнишь, что-ли, как я в детстве его ломал? Фингал был ещё на всё лицо.

– ????!!!!!

– Ты реально не помнишь?! У меня даже все друзья знают эту историю.

Мой голос стал ломким и звонким.

– Клянусь, я не знала ничего! Где? Когда?

– Я был у бабушки с ночёвкой, зимой. Мне было лет девять-десять. Убегал от собак, смотрел назад, а когда повернулся, было поздно: вот она, железная перекладина – БАЦ! У меня вся варежка была в крови, я её даже выжимал.

Я постепенно переходила на ультразвук:

– А я-то где была?!!!

– Да откуда я знаю!!! Баба сделала компресс, утром я поехал домой, ты еще волновалась, что синяк под глазом.

– Но я не помню ни про сломанный нос, ни про собак!

– Наверно, я тебе сказал, что просто упал. Видишь горбинка? Эй, ты в порядке, мам? Тебе что, плохо?

На работу я в тот день, конечно же, опоздала.


Утро наступило стремительно: я лишь закрыла глаза на секунду, а, открыв их, увидела вместо звездного неба молочный туман за окном. Михаэль, одетый во фланелевую рубашку и джинсы, ждал меня у большого деревянного стола в гостиной. На столе в стеклянной банке тесно прижались друг к другу круглые багетные сухарики, а в глиняной чашке, придавленные тяжестью ягод черники томились гречневые хлопья. – Ты ешь такое? – Да, обычно с холодным молоком.

– Вот и я с молоком. Чая я тебе заварил с травками, а травки сам собирал и сушил.

– Мне бы чашечку кофе для «сборки».

– Что ещё за «сборка»? – кустистые брови моего напарника встали домиком.

– Кофе центрирует.

– А то, что сердце может застучать, слышала?… Извини, кофе нет. Я газету почитаю, а ты пока меня поразглядывай.

Я наливала молоко в чашку понемногу, чтобы хлопья не размочились все одновременно и не превратились в «кисю-мисю» (так сестра всегда говорила). Михаэль напротив меня шуршал страницами окружной газеты, потягивая бурый пахучий настой из трав. Был он очень высок, а по моим меркам так просто могуч. Сильные руки, широкие ладони, длинные пальцы. Ещё вчера я заметила, что он слегка «косолапит». Лохматый, кудрявый, русоволосый. Глаза большие, зеленые. Хорошо очерченный большой рот – не капризный, просто мягкий. Крупный нос с чуть опущенным кончиком, губы поджаты. Рыжеватая с проседью борода сглаживает резкость подбородка. И не поймешь, то ли добрый по характеру человек, пытающийся выглядеть суровым, то ли жесткий, но хочет быть доброжелательным.

Михаэль внезапно взглянул на меня поверх газеты:

– Ну и как я тебе показался?

– Голос хороший.

– А то! В нашем деле очень важно первое впечатление. Никак не пойму, почему тебя выпустили в Нумераторы. Ну, посмотри на свои детские ручки, послушай голосок – какой из тебя Исчислитель!

– Экзамен сдала, жетон получила, и за завтрак спасибо.

Михаэль усмехнулся в бороду, сложил газету и бросил её куда-то за плечо.

– Ладно, вещи пакуй все, в этот дом ты больше не вернешься. Начнем опрос в другом поселке. Здесь уже ловить нечего – каждая собачонка знает, что ты вчера приехала, а значит, дверь никто не откроет. Будем двигаться от одного посёлка до другого, ночевать в гостиницах. Деньги получила на проживание и питание?

– Сейчас денег не дают, только талоны. Они действительны, когда жетон предъявишь.

– Мудро, хотя кому можно помешать украсть у тебя и жетон и талоны?

– Они ещё фото мое разослали по округу.

– Значит, я не могу украсть твои талоны?

– Выходит, что так.

Мы вышли на крыльцо. Прямо у ступенек стоял потрепанный внедорожник.

– Вот, познакомься – это Маркович. Предшественник был поновей, но прошлую зиму не пережил – вся механика развалилась.

Те два часа, когда мы с превышением скорости мчались по проселочным дорогам, стали для меня и моих внутренностей сильным испытанием. Но все трудности были впереди.


Без ущерба для психики я бы могла за неделю и слова не вымолвить. Но на службе целыми днями вынуждена общаться с несчетным количеством людей, потому что работаю координатором в информационном центре, очень похожем на библиотеку и архив одновременно. Люди звонят и приходят, чтобы получить нужные данные, а так как мой кабинет находится посреди помещения, то меня никто не минует – ни директор, ни сослуживцы, ни посетители. Каждый проходящий человек обязательно мне что-нибудь говорит или о чём-то спрашивает, чаще просто из вежливости. Сотню раз за день напомнив людям, какой сегодня день недели, столько же раз обсудив погоду, ответив – «нет, я не знаю, где директор» и «да, я видела главного бухгалтера (завхоза, Асю Михайловну и пр.), но она уехала в казначейство (банк, магазин и пр.)», я становлюсь недоброй. От переизбытка общения меня спасает только то, что ко всему прочему, я должна составлять отчетность, поэтому иногда я могу спрятаться за экран компьютера, предварительно выстроив вокруг себя бумажную стену.

Я знаю, почему занимаюсь своей странной, очень обремененной общением работой. Потому что когда-нибудь я, наконец, должна буду явить миру мою вечно юную, общительную, весёлую и добрую душу. На этой службе я тренируюсь. Успехи, правда, незначительны.

Вот и сегодня, я обложила себя бумагами и здоровалась, не поднимая головы, чтобы не зацепиться за кого-нибудь взглядом и не потянуть человека на разговор. Мне очень хотелось подумать о своём Предназначении, но телефон истерил, и табличка не выстраивалась красиво до самого обеда. Наконец, я принесла директору на подпись отчет в очень мелком разрешении и пояснила:

– Я его отсканирую и отправлю по электронной почте. Не беспокойтесь, они разглядят циферки.

Директор засмеялся.

– А я думал, что ты так над ними шутишь. Мол, раз вы нам лишнюю работу, тогда мы вам её мелким шрифтом.

Я не помню, на какую нажала клавишу, собираясь отправить отчёт. Экран компьютера зарябил, потом потух, замельтешил через пару секунд английскими буквами, пока не явил мне абсолютно чистое поле рабочего стола. Это потом мне объяснили, что вредный вирус схлопнул всю информационную базу моего компьютера, собранную за десять лет. Но сначала я испытала легкий шок. Первой мыслью было: «Это не могло со мной случиться!», второй: «Как теперь я буду работать?». Самое главное – если допустить, что мы сами творим свою реальность – я не могла понять, какая такая моя мысль могла вызвать этот локальный Армагеддон.

Всё учреждение охотно поучаствовало в этих переживаниях, скучившись вокруг моего стола, потому что в ситуации присутствовал определенный драматизм, столь нужный в любой конторе для ускорения приближения конца рабочего дня. Рассказывая о том, как всё произошло, и, объясняя, что я никуда в такое не нажимала, на задворках печалившегося сознания я обнаружила здравую мысль. Я ведь дотошная, подумалось мне, я ведь сколько-то месяцев назад обязательно должна была сделать резервную копию…

– «Куда? Кому?» – говорит мой сын вместо «Алло».

– Сына, посмотри на флэшке из комода, есть ли там резервная копия с именем «Таша. Не стирать»?

– Ну, есть, четырехмесячной давности.

Я испытала невероятное облегчение, тем более, что вся контора, наконец, разбежалась по своим рабочим местам делать резервные копии, а директор заявил, что теперь точно выжмет из управления ставку программиста.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6