Тьерри Коэн.

Я сделаю это для тебя



скачать книгу бесплатно

Thierry Cohen

Je Le Ferai Pour Toi

Copyright © Editions Flammarion, Paris, 2009

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

***

Полный страсти, неожиданных поворотов сюжета роман одного из самых известных французских писателей.

***

Искренность, глубина, неожиданные повороты сюжета и страстная, всепобеждающая любовь – все это в романе Тьерри Коэна.

***

Тьерри Коэн написал свой первый роман «Я выбрал бы жизнь» при трагичных обстоятельствах: его лучший друг покончил с собой, и Коэн вложил в роман все отчаяние, всю тоску. Искренняя и талантливая, эта книга стала бестселлером. Сегодня она переведена на 20 языков, продано 170 тысяч экземпляров. Последующие романы Тьерри Коэна неизменно становились бестселлерами. Ему нет равных в искусстве создания увлкательного сюжета и колоритных, запоминающихся образов. Его герои бесстрашно вступают в поединок с судьбой, и следить за этим противостоянием невероятно интересно.

***

Фламмарион

Жислен

Моему вдохновению


Солаль, Джонасу, Ялон и Амьель

Моей силе



Пролог

Я ничего не почувствовал.

Разве что сильную воздушную волну. Нет, не так. Больше всего это напоминало мощный удар кулаком в живот и в лицо, только больно не было.

Мужчина сел в автобус на остановке «Флерюс» и сразу показался мне странным. Он был похож на бесноватого. На человека, встретившего дьявола и не знающего, гонится тот за ним или отстал. Глаза у него были как у маньяков в фильмах ужасов, и он что-то беспрестанно бормотал. Но в Париже полно людей со странностями. Я и сам иногда бываю странным. На свой манер.

Я испугался, когда мы встретились взглядами. Он как будто удивился и рассердился, что я еду в автобусе. Я думал, он со мной заговорит. Скажет, например, так: «Не годится ездить в автобусе одному, малыш! Давай выходи, пока я тебя не вздул!» Я не понимал, с чего дядька так разозлился, и решил, что он вообще не любит детей или… слишком сильно любит, если вы понимаете, о чем я. Мама все время рассказывает мне о психах, которые обижают детей, и велит быть начеку.

Вообще-то, я не трус. Ладно, призна?юсь: когда брат прикидывается в темноте привидением, я делаю вид, что мне все нипочем, но он так классно играет, что я в конце концов все-таки пугаюсь! Но этот тип… Я начал жалеть, что поехал на автобусе, а не пошел домой пешком, потому что папа с мамой не хотят, чтобы я так поступал. Слишком много улиц надо переходить. Слишком опасно.


Опасно: смешно, да?

Не-а, не смешно, даже не забавно.

Я подумал: может, пора применить правило номер три «кодекса поведения ребенка, который остался в городе один» – так его называет папа. Правило номер три гласит: «Если чувствуешь угрозу, сразу подходишь к какой-нибудь старушке и просишь помощи».

Но, во-первых, автобус был набит до отказа, а единственная старушка сидела рядом со мной и дремала, во-вторых, у этой самой старушки все лицо было в морщинах, а подбородок зарос волосами, и она пугала меня почище того человека. В-третьих, мне ничто не угрожало, испугался я только потому, что взгляд у мужчины был странный, он разговаривал сам с собой и то и дело на меня поглядывал.

Будить старую даму я бы не стал ни за что на свете, проехать оставалось несколько остановок, ну, и я бросил себе вызов: «Досчитаешь до трех, поднимешь глаза и будешь смотреть на него, пока он первым не отведет взгляд. Сумеешь, значит, ты мужчина!» Я люблю вот так себя испытывать. Глупо бояться человека только потому, что он похож на зомби и сам с собой разговаривает. Я набрал в грудь воздуха, сильно выдохнул, посчитал – раз, два, три – и посмотрел, но опоздал: ему больше не было до меня дела. Он повернулся лицом к двери и как будто говорил со своим отражением в стекле.

Автобус подъехал к остановке «Национальное собрание». Тут-то и начался полный кошмар! Двери открылись, и психованный маньяк что-то проорал. Не знаю что. Что-то вроде «у! ля, ля, Карамбар!». Знаю, знаю, он не это кричал, я не полный болван! Можешь вообразить человека, убивающего целый автобус людей из-за какого-то там Карамбара? Смешно? Не-а, даже не забавно.

Его крик меня ужас как напугал. И других пассажиров тоже. Все на него посмотрели. Некоторые, наверное, поняли, и глаза у них стали как в ужастиках. Я успел все это увидеть, потому что бомбу он взорвал не сразу, а через секунду или две. Секунда? Две? Не знаю, трудно сказать, да это и без разницы.

Вообще-то, я был бы не против взглянуть на бомбу. Я любопытный, мама мне все время это говорит! Не каждый день выпадает шанс увидеть бомбу. И далеко не каждый день тебе швыряют бомбу в рожу.

Смешно, да?

Знаю, знаю…

Все происходит совсем не так, как в кино. Никакого тебе «бум-трах-тарарах», никакого дыма, никаких криков и стонов. Во всяком случае, те, кто умер на месте, не кричат от боли. Взрыв – это яркий, ослепительный свет и воздушная волна, от которой перехватывает дыхание… Навсегда.

Мужик с безумными глазами напугал меня своим диким воплем, хоть я и не понял ни слова, а потом убил меня, но я бы хотел посмотреть ему прямо в лицо, по-мужски, и сказать: «Эй, придурок, мне даже не больно!»

* * *

Моя жизнь закончилась в тот день, когда моего сына разорвало на куски. На каждом клочке его плоти был запечатлен момент моей жизни, уничтоженный бомбой и огнем. Тысячи обрывков существования, вплавившихся в асфальт и сталь среди множества чужих останков.

Я не могу собрать их воедино. Они мне больше не принадлежат… почти не принадлежат.

Но некоторые придется эксгумировать и попытаться восстановить ускользнувшую от меня историю.

Я должен рассказать эту историю ему и всем тем, кто останется жить и должен будет смириться с нашим отсутствием. Тем, кого я люблю и кого больше не увижу. И себе тоже. Я не могу допустить, чтобы безумие разъело мой мозг прежде, чем я буду готов.

Я употреблю последние проблески сознания, соберу фрагменты воспоминаний и расскажу о своей жизни и смерти.

Моя жизнь: годы до проклятого дня. История в прошедшем времени, которая сегодня кажется мороком.

Моя смерть: мгновения боли, все так же яростно атакующие рассудок.

Те, кто будет однажды читать мои записи, возможно, отыщут смысл в этой истории. Я не могу.

Даниэль

Он сидит на бортике бассейна, опустив ноги в воду, сгорбившись, как маленький старичок, и грызет ноготь на большом пальце. Он один и одинок. Мне хочется кинуться, обнять его.

Я иду – медленно, жестокий спазм перехватил горло. Его силуэт постепенно выплывает из темноты. Я сажусь рядом, спиной к воде. Он не реагирует, продолжает терзать свой палец.

– Тебе грустно?

Он слегка передергивает плечами.

– Я вижу, что тебе грустно.

– Сегодня мамин день рождения, – отвечает он.

– Знаю. Но у нас не было настроения…

– Она не задула свечи, так что день рождения невзаправдашний.

– У нее болела голова. Она поднялась к себе – решила немного отдохнуть – и, должно быть, заснула.

Он хмурит брови.

– Она плакала. Зарылась головой в подушку, чтобы вы не слышали, и плакала.

– Я слышал.

Он смотрит на свой палец, потом снова сует его в рот.

Мой любимый мальчик.

Желтый свет из гостиной падает на террасу, создавая обманчивое впечатление тепла и благополучия.

– Это был ненастоящий день рождения. Все грустили. Ни свечей, ни торта, – огорченно бросает он.

– Мы по тебе скучаем.

Он улыбается. Нежно, показывая, что понимает.

– Не люблю, когда мама плачет. Не хочу слышать. Ее плач напоминает крики раненого зверя, которому очень больно.

– Ей очень больно, Жером.

– Не хочу этого слышать. Сначала она всхлипывает. Потом становится тихо, она молчит, очень долго, и как будто не дышит… а потом раздается крик.

– Жалоба.

Он кивает.

– Иногда бывает страшно. Мамин плач похож на вопль призрака.

Он умолкает, но лицо тут же озаряется солнечной улыбкой.

– Знаешь, когда мы с Пьером играли, он часто издавал такие вопли. Я трясся от страха, а он веселился.

Я воображаю эту сцену, улыбаюсь, и мне становится чуточку легче дышать.

– Помню. Я его за это ругал.

– Ага. Но это была просто игра. Мы с Пьером здорово играли.

– Тебе этого не хватает?

Он пожимает плечами.

– Нет. Я все еще играю. Ну, иногда. У меня не так много времени. Я все еще с вами. Но без игр с Пьером скучно.

– Неужели? Но вы так часто ссорились!

– А вот и нет! Вовсе не часто.

Он поднял голову и распрямил плечи.

– Мы играли часами – в нашей комнате, в саду. Было очень весело. Иногда ссорились, но редко. Родителям кажется, если дети ссорятся раз или два в день, это караул! Но в последнее время вы с мамой… вы все время кричите друг на друга.

Я растрогался.

– Ты прав. Теперь я тоскую даже по вашим спорам.

Пьер продолжает играть в футбол. Стучит мячом о стену. Он повеселел. Мальчик сильнее нас.

– Ты видишь лишь то, что хочешь видеть, папа. Пьер не в порядке. Он выходит поиграть, чтобы сбежать от вас, а мяч пинает, чтобы дать выход накопившейся внутри злости.

– Откуда ты знаешь?

Он смотрит на меня с укором: я его разочаровал.

– Прошу тебя, папа, не задавай больше таких вопросов.

– Прости. Я удивлен. Я думал… Пьер выглядит таким… сильным.

Он раздосадованно качает головой.

– Сильным… (Он хмыкает.) Пьер, как всегда, изображает крутого. А сам плачет втихаря – как ты. В хижине, в глубине сада.

Эта картина терзает мне сердце.

– И вечерами, в постели. Он целует вас на ночь, улыбается, потом ложится, натягивает одеяло на голову, зовет меня, говорит со мной, зовет и… плачет.

– Зачем ты это говоришь? Мне так больно…

Он снова качает головой.

– Я говорю, потому что ты приходишь, чтобы услышать это.

– Вовсе нет. Я прихожу поговорить с тобой.

Он переводит взгляд на воду.

– Ты растравляешь рану, потому что ищешь другой способ выразить горе. Ты кидаешься на колючую проволоку, но не для того, чтобы убежать: ты хочешь пораниться и истечь кровью.

Я задумываюсь. Со мной говорит ребенок. Мой ребенок. Говорит как взрослый. Его зрелость всегда меня удивляла. Детские игры, детская речь, детский смех и взрослые размышления. Иногда его слова казались мне неуместными, даже нелепыми. Я восхищался, но и тревожился. Случалось, я говорил Бетти: «Этот ребенок не от мира сего». Ирония судьбы. Он был в нашем мире «проездом».

– Жером, я не знаю, нужно ли… Думаю, ты больше не должен возвращаться.

Я тут же пожалел о сказанном: нет сил смириться с его уходом. Не сейчас.

Он не отвечает. Он понял.

– Возвращайся в дом и ложись спать, папа.

Я не засну. Знаю, что не засну, но следую его совету и встаю.

– А ты что будешь делать? Надеюсь, здесь не останешься?

– Почему?

– Один в темноте, у… бассейна.

Он прячет улыбку.

– Я не в темноте. Тут нет ни дня, ни ночи, ни света, ни тьмы.

– Конечно. Но как подумаю, что ты сидишь тут совсем один… Я не могу…

– Ладно, я уйду. А теперь возвращайся в дом.

Я делаю несколько шагов в сторону террасы. Он окликает меня:

– Папа…

– Да, сынок?

– Я бы хотел… поцелуй маму. Скажи, что я ее люблю. (Он колеблется.) Нет, ничего не говори. Просто поцелуй в щеку.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Когда вернешься?

– Когда понадоблюсь.

– Ты нужен мне всегда.

– Я приду, когда возникнет нужда.

Бетти вздрагивает, когда я касаюсь ее щеки. Она приняла снотворное и забылась глубоким тяжелым сном, но отбивается от меня и во сне.

Я ложусь рядом и упираюсь взглядом в потолок.

Видит ли нас Жером?

Знает ли, о чем я думаю?

Догадывается, что собираюсь сделать?

* * *

«Салливан и партнеры, консультационное агентство по связям с общественностью». Я на мгновение замираю перед табличкой из полированного дюраля – она так же претенциозна, как и само здание, расположенное у въезда на остров Жатт. Делаю глубокий вдох, пытаясь обрести спокойствие: оно мне понадобится, чтобы пережить ждущее меня испытание. Толкаю дверь офиса, и время на мгновение останавливается. Я улавливаю эмоции окружающих: неловкость, участие, жадное любопытство. Потом все вокруг начинают двигаться в ускоренном ритме, словно желая наверстать упущенное. Взгляды присутствующих устремляются на меня – как бы между прочим: вежливое безразличие, радость от новой встречи, кивки, приветствия, улыбки. Ролевые игры. Натужные усилия.

Они знали, что я выхожу этим утром на работу, хотели меня видеть, искали на моем лице, в манере держаться следы пережитой драмы. Они – коллеги отца жертвы. Это дает им привилегии.

Привилегию комментировать, рассказывать: «Видел Даниэля, ужасно выглядит!», «Совершенно подавлен», «Хорошо держится», «Какое мужество!», «Бедняга так похудел»…

Я все стоически переношу. Минимум информации. Улыбка в ответ, сдержанное приветствие. Но время караулит за углом, а коридор кажется бесконечным. Шагнуть вперед, улыбнуться, еще шаг, кивок, новый шаг, глоток воздуха… И вот наконец дверь моего кабинета. Поворачиваю ручку, вхожу. Знакомый, привычный запах действует как удар под дых, я падаю в кресло, ослабляю галстук. Ничего не изменилось. Папки лежат там, где я их оставил.

На столе – план работы и записочки. Сцена совершенно ирреальная. Я смотрю, и мне кажется, что она относится к совершенно другому времени, такому давнему, где меня забыли. Я как будто на мгновение вернулся назад. В один из мартовских четвергов. Телефон не зазвонит. День закончится, и я вернусь домой, к жене и сыновьям.

Но чудесная греза тут же отталкивает меня, я снова в кабинете. Я здесь чужой. Напоминаю артиста, стоящего на сцене, среди декораций, после спектакля. Некто похожий на меня работал здесь, из кожи вон лез, чтобы протолкнуть свои идеи, достичь своих целей, быть оцененным одними и внушить страх другим. Этот некто играл в жизнь. Не я. Я здесь не жил. Был всего лишь элементом системы, которая могла бы обойтись и без меня – и обошлась. Я выжил в кораблекрушении и смотрю, как уходят под воду обломки корабля. Да, была жизнь, и я в ней участвовал. Да, случилась драма. Да, я выжил. Нет… это был не я. Прежний я умер в тот самый день.

Мне здесь больше нечего делать. Нужно встать и выйти. И не возвращаться. Но я не могу. Нужно заняться работой, сделать вид, что прихожу в себя. Это часть моего плана.


Легкий шум за дверью. Появляется Беранжер с чашкой кофе.

– Здравствуйте, Даниэль.

Она, наверное, не сразу решилась войти, пыталась «сделать лицо», мысленно настраивала голос на нейтральный тон. Ее выдают руки и легкое подергивание в уголке рта у верхней губы.

– Здравствуйте, Беранжер.

– Рада вас видеть.

– Спасибо.

Она ставит передо мной чашку, расплескав немного на блюдце. Неловкое движение пробивает брешь в хрупкой броне самообладания. Она на мгновение поддается панике, не сразу осмеливается взглянуть на меня, снова опускает глаза, краснеет и спрашивает, пытаясь справиться с собой:

– Как вы? – Но тут же жалеет о своем вопросе, прикусывает губу – ответа ждать не приходится. – Я добавила немного сливок, как обычно.

– Спасибо.

Она выпрямляется, идет к двери, но на пороге оборачивается. В глазах у нее стоят слезы.

– Мне так жаль, Даниэль. Я хотела сделать вид, что все… нормально. Но… мы все так…

– Спасибо, Беранжер.

Она удивлена холодностью моего тона. Хочу, чтобы она ушла. Исчезла, пока моя ярость не выплеснулась наружу. Я ненавижу ее за эти слезы. Я не нуждаюсь в слезах!

Я вернусь к этой чертовой работе. Буду продавать, что скажут, находить креативные концепты, придумывать гениальную рекламу и уморительные слоганы, обедать с клиентами, улыбаться… буду играть свою роль!


Я просматриваю план. Совета директоров не будет. Мой патрон, Салливан, избавил меня от этого испытания. Предпочел более интимную встречу за обедом. Воображаю, как он принимал это решение. Придумал две или три красивые фразы – настолько красивые, чтобы я оценил его человечность. Витиеватые тирады, возвышающие его над другими смертными с их мелкими, приземленными интересами, докажут, что он по праву занимает свою ступеньку иерархической лестницы. Он мысленно отрепетировал сцену: отеческая, покровительственная манера, несколько слов утешения, быстрый переход к обсуждению рабочих дел, жизнь продолжается, работа лечит, у меня все впереди, доверие коллег, борьба за инвестиции.

Я всегда ясно видел ничтожность одержимых властью и богатством людей – единственный полезный навык, оставшийся от бурной молодости. Он позволял мне быстрее перестраиваться, различать истинные мотивации всех и каждого. Трудная или позолоченная молодость, некрасивость, недолюбленность, комплекс неполноценности или превосходства, потребность в признании и жажда власти, желание любви и восхищения. Типические, легко разгадываемые схемы. Большинство не голодали. Они никогда не боялись ни нужды, ни побоев, всегда умели спланировать свою жизнь. Научился это делать и я: повышение, комфорт, статус, умение подбирать слова, нужные знакомства, знаки отличия и иногда – круг чтения.

Я в отличие от них двигался вперед, чтобы не упасть. Как велосипедист на проволоке на высоте пятидесяти метров над землей. Я изжил свой страх, прежде чем заняться делом.

Мелкие начальники – честолюбивы, заносчивы. У них одно желание – видеть в глазах подчиненных отражение своей власти. Я в итоге нашел решение: нужно как-то изловчиться и попытаться их уважать – во всяком случае, настолько, чтобы возникло желание взять над ними верх. Вот так, незаметно, я уподобился им, а потом стал одним из них. Так было до того дня, когда…

* * *

На моем столе стоит фотография в рамке.

Помню тот день, когда Бетти дала мне ее. В этом жесте было столько веселой подначки, что я не смог отказаться.

«Кабинет, семейное фото», – с юмором произнесла она. Я не сразу достал рамку из кейса, но глаза сыновей на снимке согрели мне душу и решили дело. Я признал правоту жены. Ирония. Ирония как смазка, чтобы было проще уговорить себя. Я не был одним из идиотов, бахвалящихся трофеями. Я был отцом семейства – счастливым и ироничным.

Жером смотрит со снимка так, словно хочет привлечь мое внимание. У него отрепетированная улыбка и «специальное» выражение лица, прядь светло-каштановых волос изящно падает на глаза. Тонкие черты, нежный рот, почти женская красота. Пьер выглядит гораздо уверенней, у него вид победителя. Он очень похож на старшего брата, только лицо жестче – сразу видишь, каким он станет, когда повзрослеет. Я вдруг осознаю, что почему-то никогда не представлял себе Жерома взрослым.

За спиной Пьера и Жерома стоит Бетти, ее нежная красота светится в манящем взгляде. Бетти – идеальная жена и идеальная мать. Она всегда выглядела неуязвимой, казалось, никакая сила не способна омрачить ее нежное лицо и стереть с него горделивую улыбку.

Фотография образцовой семьи.

Трофей. С чего я взял, что отличаюсь от остальных? Почему поддался гордыне и счел, что ирония может стать образом жизни?

Фотография на моем столе – свидетельство моего поражения.

Жан

Человек приставил дуло пистолета ко лбу бродяги, и холодная сталь разбудила его. В первый момент он подумал, что ему снова приснился кошмар. Тот самый, что терзал его все эти последние годы. Но головная боль, пульсирующая в висках кровь, ужасный вкус во рту свидетельствовали, что он проснулся и все происходит наяву.

Бродяга попытался отодвинуться.

– Твое имя? – спросил человек с пистолетом.

Бродяга сдвинул брови. Стоявший перед ним мужчина в черной одежде был высоким и крепким, лыжный шлем с прорезями для глаз скрывал лицо. За его спиной стояли еще двое: один – маленький, тщедушный, одетый, как и главарь, во все черное, – нервно следил за улицей, второй, среднего роста, спокойно наблюдал за происходящим, положив руку на дверцу грузовичка.

– Твое имя! – повторил главный и придвинул оружие к лицу бродяги.

Тот улыбнулся и сказал, помедлив мгновение:

– Поэт. Так меня тут называют. В самом начале я разговаривал сам с собой и плакал. Когда человек плачет, бормочет, смотрит на мир выцветшими голубыми глазами и ведет себя тихо, улица считает его поэтом. Люди лишены воображения.

– Назови свое имя! – приказал бандит.

– Жан Ларив. Хотите увидеть мои документы?

Он кивнул на лежавший рядом с ним мешочек. Мужчина с пистолетом схватил его, достал удостоверение личности, проверил и повернулся к сообщнику. Тот пожал плечами и знаком подозвал третьего, который взглянул на документ и посветил фонарем в истощенное, заросшее бородой лицо Жана.

– Довольно, прекратим бесполезную игру. Вам нужен именно я, – спокойно произнес Жан.

Короткое мгновение человек с фонарем изучал его лицо, потом кивнул, вернулся к машине и открыл заднюю дверцу.

– Долго же вы меня искали, – съязвил бродяга, пытаясь справиться со страхом. – Разочарованы? Не ожидали увидеть жалкого пьяницу?

– Поднимайся! – велел главарь.

Жан не пошевелился. Он хотел умереть здесь, среди грязных коробок.

– Заткни пасть и вставай!

– Я никуда не пойду, убивайте прямо тут.

Ему показалось, что человек в маске колеблется, не зная, как поступить.

– Не беспокойся, сюда никто не заходит, – со смешком успокоил Жан. – Во всяком случае, в это время суток. Можешь меня шлепнуть, ни одна собака не услышит.

– Если не подчинишься, мы примемся за твою семью! – взорвался его собеседник.

Жан вздрогнул. Его семья?

– У меня никого нет, я одинок как перст, – неуверенно пробормотал он.

– То, что ты бросил родных, еще не означает, что они исчезли. Мы легко их отыщем.

У Жана закружилась голова, и дело было не в похмелье.

– Не трогайте их! – закричал он. – Они совершенно ни при чем.

– Не тронем… если пойдешь с нами.

Жан встал.

Третий член группы уже сидел за рулем. Вооруженный главарь надел Жану наручники, заткнул рот кляпом, натянул на голову капюшон и швырнул в грузовик.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное