Светлана Серова.

Поворот. Книга первая



скачать книгу бесплатно

© Светлана Серова, 2017


ISBN 978-5-4485-8804-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Тринадцатое июня. Москва. Я начинаю писать свою книгу. Дождь льёт с утра. Весна была странная. Снег сошел ещё в марте, и все радостно надели туфли. Но тепла так и не последовало. Кратковременные мокрые снегопады случались даже в мае, а в начале июня по Москве прокатился настоящий ураган с жертвами и разрушениями.

Я живу на втором этаже, из моего окна виден небольшой парк, и ветви цветущей сирени даже заглядывают на кухню, а по ночам слышны устрашающие вопли дерущихся котов, живущих в подвале. В пять утра разливаются трели соловьёв и слышно скромное щебетание еще каких-то птичек, всем менее известных.

На подоконнике два ярких пятна. Своими великолепными аристократическими цветами азалия-бонсай и орхидея облагораживают мое скромное, но уютное жилище. Вместе с их ароматом приплыло облачко стихов:

 
Азалия-бонсай и Орхидея
Цветут на подоконнике моём…
Очаровательницы, Галатеи!
И c?здал их не садовод – Пигмалион!
 

Я тут же отогнала назойливое облачко. В молодости я баловалась стихами. Стихи были далеки от совершенства и являлись последствием очередной влюблённости. Позднее, в более зрелом возрасте, со мною приключилась яркая любовная история, и я написала целый цикл стихов, на мой взгляд, уже зрелых и более совершенных, и один мой приятель даже издал их в крошечном тираже в своей промышленной типографии. Но надо было заниматься их маркетингом, раскруткой, если хотите, и что-то как-то не случилось. Не до того было, ибо жизнь диктовала свои правила и ставила свои задачи, подчас ну очень трудно выполнимые.

Писать стихи – это сродни навязчивому состоянию. Приплывает несколько строк. К ним цепляются другие, и пошло-поехало… Ты ищешь подходящие слова. Ты чувствуешь: они где-то есть, где-то проплывают в космосе над тобой в общем вихре чужих слов и мыслей. И тебе надо чрезвычайно сосредоточиться, заметить их в этом мчащемся беспрерывном потоке и выудить их из него. Это длится часами, днями, месяцами. Пока не сформировалась рифма. Пока не зазвучала мелодия стиха. И последние аккорды, которые должны поставить смысловую и эмоциональную точку. Это весьма мучительное состояние. Мне бы не хотелось его повторения.

Не беспокойтесь. Моя книга – не о муках творчества, которые никому не интересны. И я начала писать роман не потому, что не люблю писать стихи или у меня не получается это делать (последние были, и правда, ну очень, очень недурны). Какой вздор даже предположить это! Я хочу рассказать вам о жизни одной женщины. Жизнь каждого человека, на мой взгляд, достойна описания. Любой человек – это ненаписанная книга или неснятый фильм, ибо судьбы неповторимы, и каждый раз вас ждет оригинальный сюжет.

Я хочу вам описать жизнь этой женщины, потому что… Потому что хочу.

Она мне интересна. Она принадлежит моему поколению.

Моему поколению посвящается…

Глава 1

Я сдала машину в ремонт. Поцарапали бампер на служебной парковке. Приехала на работу на глянцевой и чистенькой. Вышла в перерыв, смотрю: перед ней впритык припаркована другая машинка. Грязненькая и старенькая. Не в этом дело, конечно. А вечером выхожу – на переднем бампере царапины. Владелица грязненькой всё отрицала; на камерах данное место не просматривалось, а вызвать полицию было некогда, так как я торопилась на встречу и был уже заказан столик в ресторане. К счастью, я являюсь владелицей, можно сказать, культовой марки, и условия страхования предполагают два обращения без предоставления справки от полиции. Итак, сдав машину в ремонт и будучи обласканной и облизанной угодливыми сотрудниками автодилера, я в прекрасном расположении духа вышла на улицу и оказалась в прозрачной, ещё не одетой в зелёный наряд Москве, дышащей свежим весенним майским воздухом. Город был полупустой, так как большинство горожан разъехались на первые дачные работы, а те, кого не затронул затянувшийся кризис, и вовсе улетели в тёплые края, успешно соединив все майские праздники в приятные каникулы.

Я решила прогуляться до Проспекта и там сесть на наземный транспорт, а не спускаться в тёмную подземку. Прекрасная погода сопутствовала моему решению, и я отправилась в путь. Я проходила мимо здания одного из престижнейших вузов столицы. Студенты, не по погоде уже по-летнему одетые, а вернее, полураздетые, взъерошенные и возбуждённые от молодости и первых солнечных лучей, вывалили толпой на улицу и сбились в кучки и весело щебетали, как весенние пташки.

Я дошла до Проспекта и села в троллейбус. Как невероятно изменилась Москва! То есть я не хочу сказать, что сделала для себя открытие, что произошли огромные внешние перемены. Просто большую часть времени, путешествуя по городу, я провожу за рулём и даже в пробке сконцентрирована на вождении, тут уж не до детального разглядывания очертаний зданий и других объектов городской архитектуры. Это, можно сказать, мой родной Проспект, где я родилась и где локализовались основные события моей юности.

Я внимательно и с удовольствием разглядывала мелькающие перед окошком здания, пытаясь вспомнить, что находилось здесь во времена моего детства и студенчества. Проспект, казалось, стал шире и светлее. И тридцать лет назад он был одним из престижных мест жительства в Москве, а в настоящее время является лакомым кусочком для застройщиков, за который, я думаю, ведутся жестокие коммерческие войны. Жильё VIP-класса, яркими кирпичиками гигантского Lego-конструктора выстроившееся вдоль проезжей части, несомненно, радовало глаз.

В конце моего пути в троллейбус вошла весёлая старушка лет семидесяти пяти. На голове был повязан голубой платочек. Красный свитер, из-под которого торчала голубая водолазка. Зелёные брючки и салатовый плащик. Яркий бразильский образ дополняли красные ботиночки и розовая сумочка. Старушка пребывала в приподнятом предпраздничном настроении и была весьма довольна собой. На сумочке красовалась прикреплённая георгиевская ленточка. Старушка-веселушка резво плюхнулась на свободное сиденье рядом с молодым киргизом, у которого были настолько узкие глаза, что виднелись одни только щёлочки. Старушка оказалась опытным агитатором и всего за несколько секунд обратила киргиза в свою веру, торжественно вручив ему такую же георгиевскую ленточку. Он смущённо мял её в руках, явно не зная способов её применения. Старушка немедленно склонила его к тому, чтобы и он привязал ленточку к своему рюкзачку. Удовлетворилась она лишь на секунду. Обратив свой взор на сидящих напротив пассажиров, она и их щедро одарила ленточками. Поскучав без дела пару минут, старушка вдруг уставилась на меня, буквально просверливая меня своим пронзительным взглядом. Я, честно говоря, вся затрепетала, испугавшись, что окажусь ей не по нраву. Я была в белом кардиганчике, белой мини-юбке на голые ноги и полосатом топе. В «прогульном» наряде для общественного транспорта. Всё по пять евро из Италии. Но стиль! И белая шляпка. На моё счастье старушка, явно не равнодушная к моде и дизайну, судя по её прикиду, осталась довольна моим обликом и с одобрительной улыбочкой подняла вверх большой палец, объявив свой модный приговор: «Класс!» Облегчённо вздохнув, я с лёгким сердцем и совершенно искренне поздравила её с грядущими праздниками и вышла на следующей остановке. Через сто метров я уже была возле дома, в котором родилась, и школы, в которой училась.

Глава 2

Меня зовут Анастасия Николаевна Анникова. Я родилась в шестидесятые. Разумеется, я очень малое помню из своего раннего детства, но до сих пор с благоговейным трепетом смотрю фильмы той эпохи и восторгаюсь ею. Мне нравится буквально всё: минималистские контуры той моды, чёткая геометрия в нарядах, домашнем убранстве. О, эти милые напольные торшеры, стильные полочки для книг и остроконечные журнальные столики! О, эти стильные женщины с бабеттами на голове а-ля Бриджит Бардо, в маленьких немнущихся платьях из кримплена (моя мать тоже выглядела примерно так, светлая ей память!). О, эти очаровательные песенки Майи Кристалинской, и загадочный припев «Трололо» Эдуарда Хиля, доносящиеся из каждого весеннего оконца! Дух оттепели просто носился повсюду, окрашивая серую советскую жизнь в яркие тона. Симпатяги-автоматы с газированной водой, у которых мы кружились стайкой после уроков. Три копейки – и счастье переливалось через края стакана, весело бурля и пенясь от избытка своей полноты.

Из самого раннего детства помню весёлые затеи моей бездетной тётушки, которая брала меня на руки, и мы вместе пели и танцевали зажигательную летку-енку. Впрочем, тёте следует посвятить отдельную главу, так как она сыграла не последнюю роль в моей жизни и моём становлении как личности, что я и сделаю позднее.

Мы жили в трёхкомнатной квартире: родители, мой брат, сестра и я. Вернее, в одной из комнат этой квартиры. В средней жили соседи, угрюмая бездетная пара безобидных слабоумных алкоголиков, а в третьей – тётка и бабушка по отцовской линии. Отец работал слесарем на заводе, а мама нянечкой в детском саду. Так что можно сказать, что я выходец из самой что ни на есть классической рабочей советской семьи, девочка из рабочего класса.

Отец, Николай Александрович Горбунов, был высокий худощавый мужчина с золотистыми волосами, абсолютно правильным прямым носом и большими синими глазами. Одним словом, красавец, в настоящее время на своих фотографиях напоминающий мне кукольную красоту молодого Леонардо Ди Каприо… Был он человек очень тихий, можно сказать, застенчивый и относился к той категории мужчин, которых называют подкаблучниками. Он никогда не повышал голос, не приходил пьяным, не ругался бранными словами и всю зарплату покорно в день получки отдавал жене. Впрочем, он не лишён был своего «я» в виде многообразных талантов, которыми был щедро одарён природой. Он великолепно играл на аккордеоне и гитаре, причём был в этом умении самоучкой и достиг почти виртуозного мастерства сам. Он также замечательно рисовал. Когда-то в юности он даже поступил в художественное училище имени Сурикова, но был вынужден оставить его и пойти работать. Время было послевоенное, голодное, и бабушка, оставшись с тремя детьми (один из которых, мой несостоявшийся дядя, умер из-за менингита) не справлялась и вынудила подростка пойти на завод. Но, пока он был молод, страсть к рисованию не покидала его. Даже за завтраком в выходной он сидел с альбомчиком и делал кое-какие наброски, за что получал от мамы нагоняй по непонятным для меня причинам. Он делал весьма искусные копии фламандских мастеров натюрмортов XVIII века, таких как Питер Клас и Виллем Клас Хеда. Также он почитал русских художников-реалистов XIX века: И. Шишкина, И. Левитана, и просто обожал мариниста И. Айвазовского. Отец покупал открытку или репродукцию, называемую тогда «эстампом», и вполне профессионально, очень точно, на холсте маслом писал копию и даже каким-то образом умудрялся старить полотно. Лучше всего ему давались натюрморты, на которых вино в старинном бокале играло переливами красок, а лимон со сползающей с него витиеватой корочкой, казалось, так и брызнет соком в глаза. Две такие картины до сих пор висят у меня в квартире, и я, к своему стыду, никак их не отреставрирую и не облечу в новые рамы. Всё как-то руки не доходят, да и средств лишних нет, а дело это хлопотное, если делать – то как следует, а иначе и смысла нет. Но я дала ему слово (мысленно, конечно, ведь его тоже давно уже нет), что обязательно это сделаю.

Иногда он бренчал на гитаре всем хорошо известные романсы Александра Вертинского и Петра Лещенко. Временами он исполнял композиции на аккордеоне, причём любил это делать в летнюю пору и при открытом настежь окне, очевидно, ожидая, что его исполнение будет услышано, и, видимо, подсознательно желая иметь аудиторию и получать знаки признания, чем выводил мою маму из себя. Она устраивала скандал, крича, что он не мальчишка, а отец семейства, и что не должно ему вести себя подобным образом. Когда он умер в возрасте семидесяти двух лет (она пережила его на целых десять лет), частенько, заслышав звуки аккордеона или какую-то из исполняемых им песенок, она пускала скупую слезу, говоря, что, мол, папа тоже это пел, чем вызывала у меня бурю внутреннего негодования: «Что же ты при жизни так не умилялась его таланту?!» Одним словом, мой отец не сумел реализовать свои многочисленные способности, таким драматическим образом сложились обстоятельства его жизни.

Всем в семье заправляла моя мама Галина Петровна Горбунова. Она была властной и предприимчивой женщиной. Жили мы очень скромно, но я не помню недостатка в чём-либо, хотя только теперь я осознаю, какими усилиями ей доставалось это видимое благополучие многодетной семьи. Помимо довольно утомительного труда нянечки, ради дополнительного заработка мама взялась убирать подъезды и их мусорные отсеки. Делала она это либо очень рано утром перед тем, как отправиться на свою основную работу, либо очень поздно вечером, уложив спать младшего брата (сестра ещё и не родилась) и закончив домашние дела, которые, впрочем, у неё никогда не заканчивались. В таких случаях она почему-то брала меня с собой, видимо, чтобы не чувствовать себя одинокой в тёмном опустевшем помещении… Она начинала уборку с самого верхнего этажа, и я поэтапно спускалась с ней вниз, этаж за этажом, пока мы не достигали мусорного отделения. Однажды почти в кромешной тьме (подъезд довольно плохо освещался) я натолкнулась на крышку гроба, прислонённую к стенке рядом с квартирой, в которой, очевидно, пребывал свои последние дни на земле неизвестный покойник. От испуга я заорала диким голосом и резко отшатнулась, оттолкнув крышку. Она качнулась, зловещим образом угрожающе зашаталась и чуть не прихлопнула меня. Мама подоспела на помощь, однако с криками и руганью, что мне не надо лезть, куда не следует! Вызволив меня из беды и придав крышке более устойчивое положение, она продолжила трудиться, но я уже ни на шаг не отступала от неё и ещё долгое время опасалась заходить в подъезд в страхе увидеть нечто подобное.

Итак, ступенька за ступенькой мы спускались в мусорный отсек. Его уборка мне нравилась, эта работа даже казалась таинственной и увлекательной. В огромном мусорном баке, который представлялся мне сундуком с острова сокровищ, всегда можно было найти какую-нибудь диковинную вещицу, или красивый лоскут ткани (который в виде нарядного шарфика я прилаживала потом к своей кукле), или сломанную игрушку. Повзрослев, я мучительно стыдилась этих воспоминаний, и старалась от них избавиться, и никогда никому не рассказывала об этой маминой работе, но сумела психологически преодолеть этот детский опыт только уже в зрелом возрасте.

У мамы, помимо трудолюбия или, я бы сказала, необходимости проявлять трудолюбие, ибо на работу она ходила без особого желания (да и как можно было с желанием ходить на подобную работу), была предпринимательская жилка. В соседнем доме располагался популярный во всей Москве универмаг, в котором часто появлялись дефицитные в то время товары. Мама сама придумала или её надоумили подружки, теперь уже и не знаю, и никто мне не расскажет, но они небольшой компанией вставали ни свет ни заря и занимали очередь в универмаг, таким образом первыми получая доступ к дефицитным товарам, а потом перепродавали его по повышенной цене страждущим из очереди. В то время это занятие называли спекуляцией и оно влекло за собой тяжёлые правовые последствия, хотя в условиях рыночной экономики мама легко могла бы стать business woman и, думаю, у неё бы быстро пошли дела, ибо она была шустра, хитра, проворна – смелая, даже дерзкая натура. Папа её робко поругивал за это занятие, но она и слушать его не желала, пока однажды «наглых спекулянток» кто-то серьёзно не спугнул и они прекратили своё предпринимательство.

Мама приносила остатки еды из детского сада, не объедки, конечно, а именно остатки, то, что полагалось детям, которые не пришли в тот день в садик по каким-то причинам. Впрочем, еда меня мало интересовала. Пищу в меня приходилось буквально вталкивать. Я была худющей, но с длиннющими ногами и гибкая, как пластилин, настоящая гуттаперчевая девочка. В то время существовала такая практика: тренеры крупных спортивных клубов ходили по школам и присматривали себе будущих чемпионов. Они заходили во время урока в класс и просили детей встать. Осмотрев всех оценивающим взглядом, нескольких выделенных выводили в холл и просили проделать кое-какие упражнения, оценивая гибкость и прочие качества. Так вот я уже год, наверное, как занималась спортивной гимнастикой, а меня всё выбирали и выбирали, приглашали и приглашали. Я совершенно уверена, что если бы родители не положили конец моим занятиям (они стали мешать учёбе, и ещё мама очень беспокоилась, чтобы я не получила травму, летая на брусьях разной высоты), то я бы сделала отличную спортивную карьеру, ибо имела все к тому данные, да ещё и обладала полным бесстрашием.

Из скромного ассортимента развлечений помню семейные воскресные походы в парк и катание на каруселях, а иногда прогулки на речном трамвайчике – в летнюю пору, разумеется. Тогда все семьи имели примерно одинаковый незатейливый досуг.

Соперничества в одежде среди детей тоже в те времена не было. К тому же мы носили в школу обязательную школьную форму с чёрным передником или с белым на праздничное мероприятие, и были мы все одинаково счастливые советские детишки, ибо и сравнивать нам особо было не с чем. Гаджетов, разумеется, в помине не было никаких, так что мы просто были вынуждены креативить и выдумывать разные игры во дворе, что мы и делали весьма успешно. Двумя любимыми играми были казаки-разбойники и «Мэри Поппинс». В первую игру играли все дети в возрасте шести – двенадцати лет. Откуда такое название и кто был соловьём, а кто – разбойником, не могу сказать. Мы делились на команды и бегали по дворам, скрываясь друг от друга и рисуя на асфальте стрелы, не то указывающие направление поиска, не то запутывающие противника. А вот игра в «Мэри Поппинс», я не постесняюсь сказать, – моя личная идея, блестящая выдумка, столь понравившаяся моим подружкам, моя интеллектуальная собственность, как заявила бы я сейчас. Я первая из подружек прочла популярную книжку английской писательницы Памелы Трэверс, которую мне посоветовала моя замечательная учительница русского языка и литературы. И просто очаровалась ею. И заставила своих подружек прочесть её. И предложила играть в персонажей этой книжки, фактически воссоздавать во дворе сценки из неё, благо мы знали её практически наизусть. Мои подружки признали за мной право быть Мэри Поппинс, поскольку я предложила идею. Эти игры были величайшим удовольствием, и мы могли играть изо дня в день, и никому не надоедало.

Нас было не то четверо, не то пятеро. Некоторые персонажи как-то быстро вышли за рамки сюжета моей судьбы, другие ещё какое-то время оставались действующими лицами. Добрая толстуха Катя, не обижающаяся на детские дразнилки по поводу её лишнего веса и за раз съедающая две буханки белого хлеба – по свидетельствам её матери, которая дружила с моей. О Кате мне известно, что она стала милиционером после школы и сразу вышла замуж, и более мы с ней контакт не поддерживали. Маша, которая параллельно училась в музыкальной школе, очень, как сказали бы сейчас, продвинутая и мотивированная девочка, очень целеустремлённая, впоследствии ставшая преподавательницей музыки по классу фортепиано в Гнесинке (Музыкальном училище имени Гнесиных) и дававшая частные уроки детям из Рублёвских семей, в общем, весьма успешная особа, контакт с которой утратился сразу после седьмого класса, так как она ушла из нашей школы и поступила в музыкальное училище. Третья девочка была Наташа. Она ещё долго будет присутствовать в моём повествовании. Был, кажется ещё кто-то, уже и не припомнить. И вдруг появилась Нина. Её семья переехала из другого района, и она была переведена в нашу школу, когда мы учились в третьем классе, то есть нам было по девять-десять лет. Нина стала значимым персонажем истории моей жизни, и у меня с ней сложились неоднозначные отношения, хотя долгое время она была моей ближайшей подругой. Она была невысокая, средней пухлости девочка, несколько изнеженная, будучи единственным очень поздним ребёнком своих родителей (её мама родила в возрасте за сорок, что в те времена было неслыханным, а отец был ещё старше матери), и немного заторможенная. Нам она казалась немного глуповатой, но она как-то тихо втёрлась в нашу компанию, и мы её оставили. Безусловными лидерами были Наташа и я, и когда мы играли в семейные пары, то мы с Наташей всегда играли роли мужей, наверное, потому что все привыкли, что мы принимаем решения.

В общем и целом, детство уже сознательное, которое я хорошо и ясно помню, было, как бы сказал сейчас мой сын, прикольное и весёлое.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3