Светлана Нина.

История в зеленых листьях



скачать книгу бесплатно

1

Она остановила велосипед. Кажется, здесь… за беспардонно разросшимися кронами. В краю затянувшейся неги и замершей тревоги. Покалывали внутри прежняя тронутая холодком кристальность неба. И повисшая в воздухе угроза умирания, следующая за этими пленительными вечерами с гусиной кожей по ногам. А чуть дальше, за северными просторами, не разбирая времени года, в черную бездну уплывала Нева в свистопляске дождя, перекрывая яркие шлепки голубизны замирающего рассвета.

Мира уселась на землю и принялась ждать. Ветер вяло колыхал необъятные деревья. Слишком хорошо после месяцев заточения в Петербурге, после вечно смывающего осязаемого тумана, бьющегося о гранит. После сбитой чешуи рвано замерзающей Невы и темно-серых раскатов новостроек вдали. После дымки, обхватывающей берега, обрывающейся в небытие. Так бы и просидела здесь весь день под отдаленный шепот Тургенева…

– Приехала? – послышался звучный голос.

Мира нехотя подняла глаза. Ожидая увидеть сломленного неврастеника, она с удивлением обнаружила на нем румянец загара.

– Как видишь.

Он тяжело вздохнул.

– Зачем?

Мира молчала. Она не знала ответ.

– Ты поранилась.

Он опустился и воззрился на царапину, разрывающую ее ногу на две неравнозначные части. Мирослава апатично наблюдала за ним. Однородный массив торса и крепких ладоней навел ее на толчок воспоминания, но видение быстро рассеялось. Когда-то этот человек, как и прочие, значил очень много и служил предметом для подпитывающих умозаключений, не обязательных к воплощению. А теперь удостаивался воспоминаний с непременным покалываем, как от чего-то неприятного, досадного, что хотелось похоронить в памяти. Каждый ушедший человек был оторванной частью чего-то, без которой она беднела и вынуждена была потому брести дальше, на новые земли, в новые кабинеты.

– Поговорим? – с сомнением спросила Мира.

– Что же ты это не спросила по телефону?

– А ты бы ответил?

– Сомневаюсь.

– Ты же сюда от нас и сбежал.

Арсений молча продолжал сидеть на карачках. Как всегда, колкий даже без произнесенного. Не знала бы она его подноготной, вполне бы продолжала верить в изначальный его шлейф умиротворенного дядюшки, с которым, может, и желанно пересечение грани, но оно никогда не состоится.

– Ты слишком распоясалась.

– Не тебе меня сдерживать.

– А что если мне?

На Миру пахнуло кривой, как корни вековых деревьев, чужой жаждой подчинить, регламентировать. И ощущением смутной тревоги, исходящей от его процветающего тела.

– Знаешь, я в какой-то момент начал жалеть, что вытащил тебя из той реки.

Лицо Миры сокрушенно вытянулось. Но закостенелая привычка сворачиваться в скорлупу при обнаружении чьего-то безразличия в свою сторону возобладала и сейчас. Быть может, эта самая привычка и служила причиной охлаждения ее отношений с теми, кто, казалось, сросся с ней. Сросся – и исчез. Она научилась принимать это как необратимость, но было ли это действительным законом?

2

– Ты за конкуренцией с ней сюда пришла, – заключил Арсений, когда они добрались до вершины холма и уставились на стыки домиков внизу.

Мира нахмурилась.

Она уже так давно не утруждала себя быть милой, что даже допустила сожаление по девочке, которая когда-то красила глаза.

– Какого же ты мнения о себе… А хочешь правду? Да от жалости к тебе. Как бы ты не сбрендил тут без нее.

– Это придает тебе силы. Твое упрямство и желание доказать всем, что ты лучшая, заставляет тебя делать даже то, что ты не хочешь. Из-за этого ты и карьеру делаешь – доказать бабушке, что ты не хуже двоюродной сестры. И чтобы сестре в нос это сунуть. И закричать, какая ты преуспевающая, что покупаешь дорогие кроссовки.

Мира спросила себя, почему порой так вклиниваются в боль головы фразы, которые бродили в подсознании, но только теперь дошли до цели через строптивость видения другого?

– Мне в них просто удобно. Знаешь, гораздо хуже, если тебя вообще ничего не волнует, никому не хочется утереть нос.

– Для выскочки вроде тебя это ожидаемый ответ.

Реальность, отдающая многоголосием сожалений и молчания от страха быть непонятой вновь завертелась перед Мирой. Реальность, пугающая своей четкостью и яркостью. В противовес приятно припорошенному прошлому.

– За твоей напыщенностью – обыкновенная слабость и страх, – отозвалась Мира сниженной громкостью. – Но заложенность образа не дает тебе хотя бы ослабить актерскую игру.

Не влюбленный и друг, а жадный свидетель личности Арсений, чье одобрение Мира алкала еще недавно, недобро перевел на нее за минуту до этого такой величавый взгляд.

– Дружба двух гордых женщин едва ли может длиться долго. Потому что одна обязательно ущемит вторую, а та этого не забудет. Что и произошло с вами. Так я и думал. Это только сперва накрапывались ваши нежности.

– У нас все великолепно. А ты – оставленный ревнивец. Жалкий и никому не нужный.

– Не преувеличивай. Мне от вас обеих только одно было и нужно.

– Ты лжешь. А вечерами, наверное, трясешься от страха. Альфачи теряют все с мужской привлекательностью и становятся выжатыми ничтожествами. А ты даже не альфач вовсе, просто прикидываешься.

Арсений захохотал. Но Мира хотела верить, что он тревожно закусил травинку, жестоко оторванную от земли.

Мира смотрела вниз с этим своим извечным отрешенным выражением. Удивительно, как это получалось у нее невзирая на напыщенную болтливость и неудобство озвучивать собственные мысли, которые казались косноязычными, едва вылетев изо рта. Арсений думал, что развивает ее, а в ней был неподвластный и непонятный ему океан. Преуспев в учености, он потерпел крах в иллюзиях чужой души.

– Ты ненавидишь меня теперь? – неожиданно спросила Мира.

А он невозмутимо отозвался, будто ожидая подобного.

– Нет. Я не ты.

Мира потерянно улыбнулась. Ее охватило двойственное чувство, что причиняющие ей боль люди активно пытаются выставить ее виноватой.

3

Она одна шла по этому чертовому мосту над прозрачным лезвием воды, по касательной от затемненных дымкой пролесков рассеянной зелени. Затерянные в глуши крон трамвайные остановки в спину дышали едва различимым постукиванием колес о рельсы.

Едва не завывая от обиды, что он сейчас сидит в уюте родительского дома – вот как она на самом деле дорога ему. Вместе с тем ночь была предательски хороша, пряный и влажный воздух растворял в себе, как сироп в чае. Разительный контраст с упущенной красотой Петербурга и бесполезными урывками неразберихи поездок за город, не разбавляющих общего колпака.

Сквозь тернь заглушенного запаха упадка лета, помутневшей темноты водоемов. Было ли ей хорошо без него? Было. Но, как только рассеялась беззаботная эйфория девичьего щебета, сгрудились над ней древние обиды. Обиды на то, чего в принципе не существовало. И Мира ненавидела Тимофея, ненавидела себя за то, что вообще думает обо всем этом в таком шальном ключе. И тут же, бешено, безрассудно, цвела надежда, что он выскочит из ближайшего поворота, обнимет ее и окутает безумной магией своей лупоглазости. В нем столько энергии – прикоснешься, и словно перенимаешь ее, греешься об этот не иссякающий реактор. Именно то, чего так недоставало Мире, ведь последние годы она тщательно ограждала от рассеивания о жадных других свою и без того не впечатляющую энергию. Все больше она сама пиявкой присасывалась к тем, кто чем-то пленял, и наматывала вспышки их сознания на собственное веретено.

Но он не вышел. Он наверняка спал своим проклятым бесчувственным сном, не различая шуршаний вокруг. Мирослава в бешенстве захлопнула входную дверь.

– А, ты уже пришла, – раздался из жерла дома искомый голос.

– Как видишь, – сквозь зубы процедила Мира, сверкая мерзлым взглядом, который направлялся куда угодно, но не появившегося в дверном проеме Тима.

– Что такое? – настороженно спросил он.

– Что такое? – издевательски переспросила Мира.

Повисла тишина. Невинный вид Тимофея окончательно доконал ее.

– Что такое?! Я перлась сюда по темным улицам! А ты восседал тут и даже не подумал меня встретить!

– Ты не просила…

– Это просто какой-то кошмар! – закричала Мирослава на весь мир, создавший какие-то правила, на Тимофея, который не желал их нарушать, на собственное тотальное бессилие получить желаемое.

Она бросилась на лестницу. Тимофей побежал за ней.

– Да что с тобой такое? – в свою очередь заорал он.

– Не твое дело! Оставь меня в покое! – Мира закашлялась задушенной речью.

– Что – то случилось с девочками?

Он держал ее за плечи, а она невидящим взором смотрела в половицы.

– Нет.

Тимофей обнял ее. Мира зло вырвалась.

– Поздно! Раньше надо было думать!

– О чем?!

Мира вырвалась и со всей силы влепила ему пощечину. Он скрутил ей руки.

– Ненормальная! Успокойся!

Как Мира ни пыталась, унижение и боль проступили наружу через глаза. Она начала безудержно рыдать. Сначала бесшумно, затем с уморительными всхлипываниями.

Тимофей, увидев это, выпустил ее запястья и беспомощно начал причитать:

– Ну же, перестань. Пожалуйста, не надо. Милая.

Эти слова только спровоцировали новый поток запертой любви в поисках отмершего утраченного.

Серебром обдающий лунный свет, мысом продолжающийся в никуда, отблескивал в кухонное окно. Вверху от него жалобно таял подсвеченный самолет.

Тимофей начал гладить ее по голове, по щекам, прижимать к себе. Через тонкую ткань ее лилового платья проступало тепло живого. Живого, которое он не должен был делать частью своего, хотя Мира удивительно совпала с его стремлениями и чудаковатым юмором, обидным для неуверенных людей, готовых оскорбляться на весь мир за собственную несостоятельность. Мира мягко и бурно реагировала на красоту и чуткость, исходящую от него, считая, что одухотворенный человек не может не быть прекрасным. А он и правда вынудил ее пробираться через эти дебри самостоятельно. Как несправедлива жизнь, что они встретились только сейчас, будучи связаны узами крепче обещания кому-то еще! Лучше бы не встречались вовсе. Сколько было шансов, что они просто до конца жизни будут созваниваться по праздникам…

Он начал целовать ее щеки. Мира в ответ вцепилась в его плечи своими коротко стриженными ногтями. Не отдавая себе отчет в том, что делает, Тимофей перешел на ее губы, пахнущие апельсинами. Наверное, в кафе она ела какой-нибудь разрекламированный пирог, на заказ которого ее подначила заводила их компании… Странно, но он больше не чувствовал стыда и страха.

Над ними распласталась ночь древних легенд. Магическая ночь, в которую совершались тайные ритуалы. Безумства предков, воспринимающихся безгрешными истуканами, проступили через шлифовку социумом. В конце концов, кому и что они должны? Разве она виновата, что так утончена, разве он в ответе за свою безудержную энергию, заражающую других? Главной фобией Миры стало то, что Тим исчезнет, оставив после себя все как прежде. Никому не нужное пустое прежде взамен ослепляющих цветов своего существа. Их похожесть придавала совершаемому что-то сакральное, запретное, только их собственное и ничье больше. Такая юная, такая его родная. Лучший друг, соратница…

Мира предпочла просто отключить разум, оставив себе лишь пожирающий мир чувств и прикосновений. Пусть Тимофей сделает с ней все, что хочет, лишь бы хотел. Его упругое тело плясало с ней в каком-то пугающе гармоничном танце. Это было вовсе не то, что с Артемом. Не ободранное утоление инстинктов и злорадство в мегаполисе, где отношения щеголяли щедрой приправой демонстрации собственного благополучия в обход партнера, чтобы в конце концов похвастать победой над ним. А растворение в терпком вкусе приоритетного существа, возносящее и разбавляющее в прозрачно-синем соке Вселенной. Впервые Мира чувствовала такое тотальное единение с чужой душой. Не было больше ни ее, ни его, лишь они – красочная иллюстрация исконного феномена редкостного совпадения духовной и физической близости.

4

Это была другая жизнь, наподобие литературного салона. Они спорили, смеялись, влюблялись, словом, чувствовали, что существуют, что жизнь хлещет через край, затопляя их своей теплой патокой. Выбившись из провинции, Мира жаждала этого, погрязая в затуманенных рассказах серебряного века. Ведь такой стертой тоской преследовали россказни об интеллектуальных сборищах прошлого, заражающих своим вдохновением всех, кто имел к ним отношение.

Для Миры по мере взросления феномен человеческих отношений становился более отчетливым и обросшим взаимоисключающими деталями, но по-прежнему неописуемым, что не мешало удивлению от многообразия этих вариаций. В основе всех взаимоотношений, по ее мнению, лежал беспредельный эгоизм автономного существа, жаждущего для себя страсти, познания и вдохновения, самоутверждения или уважения. В бескорыстную любовь Мира не верила, виня в неудачах и страданиях, которые европейцы возводили в культ, на рефлексии строя цивилизации, более социальный институт, чем поведение отдельно взятых людей, обычно становящихся лишь разменной монетой чужих игрищ и свято верящих тем не менее, что имеют свободу волеизъявления.

Раньше Мира не понимала, чем обусловлена пестрота сексуальных отношений в богемных кругах и винила во всем пресловутую распущенность, потакая засохшим суждениям толпы и вслед за матерью оставляя за собой легковесное право на снисхождение. Теперь до нее дошло, что таким образом мыслящие женщины пытались сбежать в мир свободнее того, в котором их воспитывали консервативные родители. А вернейший способ достичь свободы – иметь профессию и возлюбленного, выбранного самостоятельно. Возлюбленного, являющегося Пигмалионом, а не смотрителем в темнице.

История постепенно раскрывалась с иных сторон, открывая показную неповоротливость человеческой сообщности, удушающей, но и обеспечивающей прогресс преемственностью поколений одновременно с постепенным отказом от прошлых воззрений. Писатели, заимствующие друг у друга атмосферу, психотипы или короткие зарисовки, а, самое главное, оставляющие неизгладимое впечатление на отроков, лишь приоткрывающих для себя завесу мира эмоций и хитросплетений. Как долго затем дороги открытые на заре прозрения образы, невзирая на ясные со временем огрехи ослепляющей прежде прозы и воззрений. Даже книги, которые мать читала в детстве, встраиваются в поведение, в восприятие, в мораль. Но вместе с этой нежданно накатившей описуемостью истории человечества по-прежнему парализовывает сама загадка жизни, не имеющая никакого отношения ни к человечеству, ни к планете Земля.

Философия во всем социальном открывает взаимосвязь и смысл, блестяще объясняя человечество с тонной допущений и редко попадает в цель. Но сам процесс размышлений и пропусканий через себя происходящего с его неповторимой для каждого интенсивностью и окраской неразгаданных деталей, быть может, и оправдывает жизнь.

Социализация предполагает получить в наследство от человечества не только знания, накапливаемые поколениями, но и тяжелый груз моделей поведения и сомнительных архетипов, намертво впечатавшихся в мозг… Сформировалось это так давно, на заре религий и философий, что мы утеряли изначальную связь между корнем этих взглядов и явлений, но бездумно продолжаем обычаи, вредя своим лицемерием остальным.

Мира не верила, что в человеке может проявиться то, что не привили ему в детстве, не запрещали или не учили любить. Она четко видела, что большинство привязанностей или отторжений неосознанные, пытаясь осознать хотя бы свои собственные и продолжить зароненное родителями развитие. Инвестиция в себя – а есть ли вообще какие-то другие настоящие инвестиции?

5

– Мужчин с детства учат, что любовь – не смысл, а средство. Поэтому они свободны – жертвуют собой лишь когда им самим этого хочется. Или, жертвуя, в конце поступают как Рогожин.

– Тут дело даже не в том, кто кого и как учит, а в повторяющихся закономерностях. Человек так редко задумывается над природой вещей, чаще же просто катится по протоптанной тропе.

– Мужчины и женщины любят друг друга, потому что они абсолютные загадки, на решение которых можно потратить жизнь, а можно сдаться и бросить все в поиске чего-то более понятного, – мелодично озвучила Варвара.

– Все люди друг для друга – полнейшие загадки в силу самой нашей самости, физической оторванности от других, как бы мы ни пытались создать коллективный разум.

– Другие люди и не обязаны подчиняться нашей логике. Да и своей тоже. Бывает – говорит человек долго и умно… А выходит из комнаты и тут же делает что-то противоположное собственным словам, даже не понимая этого разрыва.

– Меня всегда парализовало, что у людей были отношения до меня. Это до сих пор не укладывается в голове. Наверное, я до такой степени эгоистична, что не могу принять факта, что другие обладают сознанием и волей. Раньше меня влекла музыка их отношений… Но уже порядком наскучила. Цена за осведомленность – собственная энергия, которая так туго восполняется.

– Паталогическое одиночество существования – вот что страшно на самом деле. Все мы обманываем себя, что кому-то нужны – семье, любимым, друзьям… Но заточены каждый в своем личном аду, из которого никто вытащить не способен.

Обе замолчали с уже знакомым унынием, накатывающим на обеих при подобных выводах.

– Знаешь, раньше я мало что понимала. А теперь научилась смотреть на вещи с иной, более трансцендентной стороны. Все в человеческом социуме более-менее легко объясняется – предпосылки каких-то действий и особенно воззрений. Все так или иначе уже было, корни нашего поведения очень часто даже не в семье и детстве, а в тысячелетиях человеческой истории. Это очень печально.

– Почему?

– Потому что история эта не блещет человеколюбием.

– Но времена меняются. Посмотри на Скандинавию, – Варя приподняла брови в несогласном удивлении.

– Времена меняются медленнее, чем нам бы хотелось. Прогресс почему-то не останавливает грязи. А миллионы людей сделают все, лишь бы оставить сложившийся порядок вещей, потому что остальное предполагает какое-то напряжение, пересмотр взглядов, а, значит, умственную работу, которая страшит их, выбрасывает из зоны комфорта. Им лень. Они боятся думать и особенно показывать себя глупыми и беспомощными перед учителями, вот в чем правда. Что бы ни пытался сделать человек во имя свободы, это будет встречать препятствия и насмешки. Просто потому, что люди не могут вытерпеть развенчания намертво впечатанных стереотипов, ведь это пошатнет жизнь, заставит строить новые планы взамен устаканившихся… И особенно общество ненавидит, когда кто-то пытается скинуть с себя клише. Осознавшиеся люди опасны, скрыто они внушают зависть и восхищение, но, не выразившись в безвредной осознанности, это порождает выверты и агрессию у тех, кто понимает их величину, но не видит, откуда она исходит.

– Природа и социум – две составляющие личности.

– Это только так кажется. В личности должны быть вселенные, океаны. Мало быть хорошим специалистом или хорошим человеком, безмерно мало. Как часто, произнося бравые речи, мы все равно руководствуемся в итоге чем-то интуитивным, что наш же собственный разум отвергает…

– Чтобы понять, надо либо побывать в шкуре другого, либо постараться хорошо объяснить.

– Или просто послушать. Есть такая чудная вещь, как эмпатия. Я, например, физически не могу находится рядом с людьми, которые мне не нравятся. Начинаю ерзать и мечтать исчезнуть из помещения, – Мира улыбнулась собственным словам.

– Но это же пустые слова.

– Неправда. Даже если об этом не говорят, все хотят найти для себя идеальную пару. Это мечта, сидящая в нас со времен основания мира. Это древний миф о раздвоенности человеческой души.

– Грани между людьми иллюзорны. Единственная ощутимая – нежелание сближения.

– Между людьми пропасти…

– Ты пессимистична.

– А ты наивна. При том, что сама себя позиционируешь как закоренелого пессимиста.

Варя как-то странно посмотрела на Миру.

– Может, просто хочу такой казаться перед самой собой.

– Пессимисты не работают над собой, как ты. Они просто прикрываются тем, что все ужасно, значит, и работать нет надобности.

– Быть может.

Мира почувствовала раздражение. Столько изгаляться и получить безразличный ответ.

6

– А я, по-твоему, закаляю сама себя на жесткие суждения? – с сомнением повторила Мира немного погодя, опасаясь, верно ли она поняла непроизнесенное.

– Я не говорила этого.

– Может, так мы себя и строим. Говорим – и лепим себя по подобию произнесенного. Наши действия – энергия. А она имеет колоссальное влияние на все проявления жизни.

Варя зажмурилась, с удовольствием обдумывая эту мысль. А Мира, охваченная упоением ее присутствия, когда так ясно соображала голова, продолжала:

– Мне сносит крышу от того, что каждая жизнь, комбинация людей, книг и событий в ней неповторимы. То, что видела и думала ты, не повторится в тех же сочетаниях и той же окрашенности, ровно как и не повторится ничего из жизни того, кого ты знаешь или любишь. Вопреки теории мультивселенной. Лично я безумно завидую тому, что видят другие.

– Так люди же не замолкают, тут и их видения не нужно – все преподнесут на блюде.

– Интроверты нет. Они привлекают скрытыми мирами, а экстраверты – своим коротким блеском. Но при этом большинство людей вовсе не хочется слушать. Хотя я и пытаюсь их опытом заполнить пробел узости своего. Потому что я только человек… А хочется знать чуть больше, чем нам дано. Не выдумать, а знать.

– А как же априорное знание и солипсизм?

– Не впечатлена.

– Как и я. Как-то меня назвали слишком рациональной.

– А я идеалист, но лишь в сфере чувств. По поводу вселенной ничего идеалистического быть не может, она все больше расшифровывается математикой. Даже то, что мы называем чудесами или интуицией, рано или поздно возведется в четкий описанный алгоритм, когда переломит и снобизм ученых голов, и невежество примет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3