Светлана Грачёва.

Время собирать камни. Книга 1



скачать книгу бесплатно

Священник подбодрил, протянув вперёд правую руку, словно благословляя:

– Ты не переживай раньше времени. Надейся на лучшее. Всё будет хорошо. – Он хотел добавить «с Божьей помощью», но не сказал. Возможно, парню неприятны эти слова после совета «соседской бабки».

– А есть какая-нибудь молитва, чтобы быстрее выздороветь? – неожиданно для отца Иоанна осведомился Данила.

– Душу сначала лечить нужно, тогда и тело в норму придёт.

– Это понятно, – пропустил смысл фразы юнец. – Ну, есть? – ожидал он ответа.

– Есть. «Отче наш».

– Я знаю эту молитву. Она мне не помогла, – разочарованно прошипел Данила.

– Мало знать – верить надо. Всё дело в вере, а не в словах, – теперь вполголоса проговорил и отец Иоанн. Он сказал это не только юному неофиту44
  Неофит – новообращённый к вере; новичок в каком-либо деле.


[Закрыть]
, но и себе.

Дед, сбросив с себя одеяло, будто намеревался спрыгнуть на пол, язвительно заговорил в полный голос:

– Что, мало людям головы морочили? Подрубила вас под корень советская власть, а вы снова головы подняли. Снова власти над умами захотели? Теперь за детей принялись? И есть у вас совесть? Куда вы детей толкаете?

– Это не ваше дело, дедуся, – так же громко сказал Данила. – Это моё личное дело.

– Ложись, калека, – твёрдо произнёс дед. – Ты уже начитался молитв.

– Какое вы имеете право оскорблять меня? – взвизгнул от обиды парень.

– Ложись, говорю, – приказал старик. – Врачу утром расскажу, что ты ночами ходишь. По глупости без ног останешься. Жизнь свою загубишь.

– Это моя жизнь, а не ваша, дедуля.

И снова приказ:

– Ложись.

– Ложись, Данила, – мягко повторил отец Иоанн.

Парень заковылял к двери. Плюхнулся на кровать, заставив её жалобно вскрикнуть. Уже с кровати донёсся взволнованный голос:

– А что вы, дедусенька, советскую власть защищаете? Хорошо было в совке жить?

– Что ты знаешь, мальчик, о советской власти? Только жить начинаешь. Мне советская власть много дала, – дед говорил в полный голос, не обращая внимания на «отбой» в хирургическом отделении. – Всем обеспечила. Весь народ ни в чём не нуждался, пока не завелась в стаде поганая овца.

– Ага, кого-то советская власть обеспечивала, а кого-то работать на себя заставляла, – неожиданно вступил в разговор толстяк. – Моя мать всю жизнь вагонетки с унитазами возила на заводе. Говорит, в нитку вытягивалась. И что ей за это советская власть давала? Скажешь, премии? Нет. Грамоты. Бумажки, которыми только подтереться. И какую ей пенсию дала советская власть? Такую, что меньше, чем у начальства заводского. Вот оно жировало при советской власти. Его советская власть всем обеспечила.

Ты, наверно, дед, из тех же кровососов?

– Вы говорите, да не заговаривайтесь, – отчеканил дед. Отец Иоанн очень удивился поставленному голосу старика. – Рабочий человек всегда получал больше начальства. Так было при Сталине и после него. Заработал – получи за труд! Это уж потом, в конце семидесятых, когда скурвились многие коммунисты, на Запад заглядываться стали… Гребли под себя. Воровали. Закона не признавали. Попробовали бы они так при Сталине – в тюрьме бы всё наворованное отработали. Я, мальчик, поработал в своей жизни. Хлебнул лиха. Я ещё довоенный. Мне уже под восемьдесят. Страну восстанавливал после войны наравне со взрослыми. Это вам не языком трепать. Вам так не работать, как нам пришлось. Всё б вы молились, лоб били. Работать никто не хочет. Откуда ж богатство в стране возьмётся?

– Между прочим, я атеист. На вопрос отвечу вопросом. На кого работать – на кровососов? Дураков нет, – огрызнулся толстяк. – Это вы, дураки, спину гнули на номенклатуру.

– От дурака никогда не успеешь сказать «дурак», он всегда опередит, – невозмутимо ответил дед. – Это вы безмозглые. Верите всему, что говорят. Своей головой надо хоть немного думать. Хотя… и в школах вас сейчас не учат думать, только эксперименты проводят. Как теперь говорят, капусту срубают. Звёздочки и чины получают. Временщики.

– Я советскую школу окончил в восемьдесят восьмом году. А вот Данилка в девятом классе учится.

– Да. Все к ОГЭ готовятся, а я тут… прохлаждаюсь. Поможешь мне завтра, Серый? По сборнику порешаем. Ты обещал.

– Ладно.

– Вот я и говорю – одни эксперименты. ОГЭ, ЕГЭ… Какой толк от них, если дети двух слов грамотно написать не могут? Разве было такое в Советском Союзе? – возмущался дед. – Какие знания давали в школах! Я, помню, сочинение писал в седьмом классе. Это выпускной класс был в пятьдесят третьем году в нашей деревенской школе. Много написал, но допустил три ошибки. Мне «два» учительница поставила. Сейчас по двадцать ошибок делают, а школу чуть ли не с золотой медалью заканчивают. Вот тебе и плоды демократии, едри её вошь! – выругался он. – Учитель стал никем. Никакого почтения к учителю. А раньше? Мы, бывало, если не выучим урока или огрызнёмся учителю, то стояли на коленях в углу. Не просто так, а на горохе. На горохе! – потряс дед кулаком. – Перед всем классом. Встанешь с колен через два часа, а коленки краснищие, болят. Ночью заснуть не можешь. Не признавались родителям, что учитель наказал. Боялись. Отцы, которые после войны вернулись, бедокурам спуска не давали: ремнём отходят по заднице, работать вдвое больше заставят. На том и конец всем шалостям. А теперь что? Распустили. Всю страну распустили. От мала до велика. Сталина надо, НКВД.

– Ладно, дед, без агитации. Скажи-ка лучше, кем ты работал? – в голосе Серого послышалась издёвка.

– А вы, молодой человек, мне не тычьте. Молоды передо мной… А работал я много где, – с гордостью в голосе ответил дед. – И лес валил, возил в деревне после войны. Застрянет по осени здоровенный воз в грязи, лошадь тянет, да куда ей одной вытянуть. Мужики подналягут, и мы, ребятня, не отстаём. Так, бывало, упираемся, аж штаны на заднице по швам трещат. – Толстяк хохотнул. Дед не обратил на это внимания. – Вот и подумайте, молодой человек, что с внутренностями, какой на них напор. Страну из руин поднимать надо было. И весь народ лямку тянул. Каждый на своём месте. Кто у станка стоял до потери сознания, кто в конторе сидел ночами, сутками не спал. Кто где, но все на страну работали. На общее благосостояние. Смогли бы вы так? – Никто не откликнулся на вопрос старика. – То-то. Кишка тонка. А мы здоровьем жертвовали ради страны. Ради людей. Правильно говорят, что страна – это и есть люди. И ни в какого бога мы не верили. Ни сил, ни времени на это баловство не было. Надеялись только на свои силы. Сила наша была в единстве. Помогали друг другу, заботились. На поруки брали недобросовестных. Воспитывали. И сажали, кто не хотел перевоспитываться. И расстреливали. Как без этого? А теперь никто никому не нужен. Каждый сам за себя. Как крысы, тащат всё по норкам, – призывно звучал голос деда.

– Сдаётся мне, что полком вы командовали, дедушка, – сказал толстый пациент, выделяя голосом «вы».

– Полком, да не тем, – снова отчеканил старик.

– Это как?

– А вот так.

– Ой, что-то темнишь… темните, дедушка, – съязвил Серый.

«Тёмный дедушка, – подумал священник. – Властный, непреклонный. Людей не любит, хоть и говорит, что ради людей, ради страны жил».

– После выслуги лет в органах работал на заводе, – разговорился старик. – За твёрдость и преданность идее коммунизма люди избрали парторгом. Почти десять лет парторгом был.

– Я так и знал – коммуняка! Речи толкает, – воскликнул Серый, повернувшись вполоборота на кровати. – Такие, как ты, дед, были НКВДэшниками-мучителями. Твёрдой рукой своих же, русских, убивали.

– Да. Мы изучали по истории, – поддержал приятеля Данила.

– Кто заслуживал, того и убивали. Невиновных не расстреливали.

– Хорошо, что разогнали вас, – не слушая «коммуняку», говорил «атеист». – Народ вздохнул свободно.

– А что лично вам, юноша, эта свобода дала?

– Да всё.

– Перечислите, что именно.

– Пошёл ты, дед.

– Сказать-то и нечего, – хрипло засмеялся «парторг». – А я вам, молодой человек, скажу. Насмотрелся я на политических. Всё какие-то бредовые идеи в их головах… Вот и сносили им головы с плеч долой. Чего думать, как надо государством управлять? Уже продумали умные люди. Слушай и делай, что говорят.

– Лучше при демократах жить, чем при советской власти с ГУЛАГами. Теперь с тобой разговаривать не буду. Ненавижу тебя. Твари! – надрывно выкрикнул толстяк. – Такие, как ты, моего прадедушку загубили, когда он в тридцать восьмом году письмо написал в обком партии о воровстве в районе. Неизвестно, где сгинул. Даже могилку не указали, твари. Моя прабабка умерла, а дедушку в детдом забрали. Слышь ты? Ненавижу! Ещё на церковь нападаешь? Попы, по крайней мере, в тюрьмы не сажали и не убивали тех, кто мыслил иначе.

– А разве демократы делают по-другому? Они просто хитрее, – спокойно сказал старый коммунист. – Разрушают наше государство. Убирают с важных постов достойных людей, а то и убивают по-тихому, а вам, молодым, головы забивают всякой ерундой, вроде свободы слова. А что она даёт? Как в анекдоте: поводок собаке удлинили, зато миску с едой дальше отодвинули – не достать.

Резкий свет заставил всех прикрыть глаза.

– Пятая палата, что у вас происходит? Здесь кому-то плохо? Доктора разбудить? – послышался резкий женский голос.

Отец Иоанн приоткрыл глаза. В расстёгнутом белом халате в палату вошла пожилая медсестра. Священник видел её впервые. Принимала его в отделение и ставила капельницу молодая высокая блондинка. С ласковым голосом.

– Забыли, что в больнице находитесь? Устроили тут политические дебаты. Хотите, чтобы нарушение режима в больничном листе отметили? Не нарывайтесь. Если ещё раз больные из соседних палат в ординаторскую с жалобой придут, то пеняйте сами на себя, – усмирила медработница пациентов из пятой палаты.

– Спим, спим, Инна Эдуардовна, – усмехнулся Серый.

– Евтееву покой нужен. Он на контроле. Завтра – операция. А вы устроили…

– Поп начал, – подал голос старик. – Проповеди читал перед смертью, – сказал злорадно.

– Прекратите. Как вам не стыдно! – повысила медсестра голос на старого пациента. – Вам же самому завтра будут удалять узлы…

– Неправда. Зачем вы врёте, дедуля? – выпалил юнец. – Это я у батюшки спросил, а он мне ответил. Мы шёпотом разговаривали, а вы сразу орать стали.

– И ты врёшь. Вы не шёпотом разговаривали, – выкрикнул в ответ тщедушный дед, грозно сдвинув мохнатые брови.

– Успокойтесь! Укладывайтесь спать, иначе доктора разбужу, – повелительным тоном сказала медсестра, спрятав руки в карманы белого халата.

– Всё, тишина! – скомандовал толстяк, повернулся к стене и натянул на голову одеяло.

– Я выключаю свет. Чтоб тишина была, – приказала Инна Эдуардовна.

Свет потух. Женщина тихо прикрыла за собой дверь. Послышались удаляющиеся уверенные шаги. Снова полутьма захватила власть в палате.

Отец Иоанн повернул голову в сторону старого коммуниста и тихо произнёс:

– Дедушка, извините, если я вас чем-то обидел.

– Извиняю, – резко ответил дед, – если никому не будешь головы морочить.

Ночная словесная схватка на время изменила ход мыслей священника. Он никогда не считал коммунизм злом, а потому не верил бумагомарателям, которые твердили, что в советское время люди враждебно относились к религии. Всерьёз думал – врут, пишут по заказу. Оказалось – некоторые до сих пор ненавидят тех, кто верит в Бога, особенно священнослужителей. Семья Евтеевых не испытала репрессий: все родственники – законопослушные граждане. Не стремились к богатству, известности, не пытались никому навязывать своих идеалов. Жили, как предлагала власть. Тихо жили – тихо умерли. К пятидесяти шести годам отец Иоанн вынес формулу жизни: «Не иди против власти, не считай себя умнее умных – будешь жить безбедно».

Снова начала стучаться мысль: «Не желал скрупулёзно копаться в своих грехах. Думал, что жизнь хороша тогда, когда она нравится. И чем же ты отличаешься от обычных прихожан? Тем, что стоишь у престола? Ведь ты для прихожан был искушением. Знал об этом и всё равно искушал».

Теперь батюшке оставалось надеяться, что Человеколюбец по слёзной молитве простит грехи – только надо верить. Перед операцией священник был бы рад хоть что-то изменить, но не успеет за ночь.

Не зря в народе говорят: крепок русский человек задним умом!

Глава 3
«Необыкновенный» человек

В Куревске почти каждый житель знал в лицо Петра Петровича Никитина. Горожане повторяли его имя и отчество, как заветные слова. Евтеев тоже слышал от жены много хороших слов о местной знаменитости, но фамилию учителя в семье произносили редко: в небольшом городе фамилия неважна, если знаменит сам человек. Прославился Пётр Петрович самозабвенным служением образованию и трепетным отношением к детям. Более тридцати лет посвятил школе и ученикам.

Окружающие называли учителя «необыкновенным». Он казался им не таким, как все обыкновенные люди. Кроме того, многие обыватели маленького города не понимали, зачем дома одеваться, «как на работу», и тщательно бриться даже по воскресеньям.

Что-то необыкновенное и в самом деле было в Петре Петровиче. Природа обделила этого мужчину красотой тела: он был долговязым. Обычно высокие худые мужчины стесняются астенического телосложения, начинают невольно сутулиться, напоминая шахматного коня. Учителя не смущали собственная худоба и высокий рост. Никто и предположить не мог, что любимый всеми педагог многие годы делал специальные упражнения для хорошей осанки. Залысины, увеличивающие и без того высокий лоб, тоже не пугали школьного преподавателя: Пётр Петрович давно заметил, что собеседники не рассматривали его, а глядели в глаза. Он и сам знал о притягательной силе своего взгляда.

С первых лет работы в школе учитель не мог спокойно засыпать ночами: думал о любимых воспитанниках. На работу летел, как на крыльях. С трепетом открывал ученические работы и, проверяя задачи и уравнения, с замиранием сердца молил, чтобы вытянули его слабенькие ученики на «тройку». Учительская душа радовалась, когда «тройка» выходила. С болью в сердце сокрушался, если кто-то из слабеньких ребят не мог получить удовлетворительную оценку. На следующий день назначал таким ученикам дни для дополнительных занятий и после уроков занимался с ними математикой и геометрией. Бесплатно. Во времена его молодости так делали все педагоги. Но он до сих пор подтягивал школьников безвозмездно, несмотря на то, что его коллеги-ровесники перестроились под напором нового времени.

Ночное светило часто было свидетелем самозабвенного труда учителя: ночи напролёт он продумывал тренировочные задания для «звёздочек», подготавливая их к серьёзным олимпиадам и конкурсам. Иногда совсем не ложась спать, вставал из-за письменного стола, одевался и шёл служить образованию. И о еде забывал. Только мать не забывала о сыне. Без её заботы раньше срока учитель извёл бы себя работой.

– И отец был таким же увлечённым учителем, Царство ему Небесное, – не раз говорила заботливая мать, ласково гладя взрослого сына по голове. – Не оскудела наша земля подвижниками. Значит, повертится ещё голубой шарик, – предрекала она во время быстрого завтрака сына.

– Я не могу иначе, мама, – уверенно говорил Пётр Петрович. – Меня же сравнивают с отцом. Я не хочу запятнать память о нём.

Год назад всё внезапно изменилось. Умерла мать. Умерла тихо: во сне. Сразу после Восьмого марта. На маленьком столике около её кровати осталась стоять большая открытка с пожеланиями счастья и долгих лет жизни женщине, которой исполнилось семьдесят шесть лет. Не успел завянуть букет белых хризантем, подаренных любящим сыном.

Пётр Петрович не был готов к её смерти, не мог поверить, что в пятьдесят три года остался совсем один, что судьба наделила его сиротством. Он, как и прежде, хотел материнской любви, женской моральной поддержки.

Удар судьбы, будто жестокий палач, выбил опору из-под ног. Разрушил прежний мир, понятный и размеренный.

Профессионального энтузиазма у Петра Петровича поубавилось. Горькая тоска со злорадством заглядывала в глаза учителя. Уже жалость к самому себе гладила его по голове, придавливая к земле, заставляя всё ниже опускать голову с проседью.

И завелось в доме учителя одиночество. Сначала этот короед грыз только часть сердца, но со временем, осмелев, принялся плодиться с устрашающей быстротой, и уже грызь мучила не только сердце, но и худое тело.

Каждый день оглушала громкая тишина. Всё холоднее становилось в тёплой квартире. Всё чаще Пётр Петрович смотрел на стены, оклеенные светлыми обоями в крупный зелёный ромбик. Стены казались одинокому учителю тюремными застенками. Спасал только один ромбик на обоях, как напоминание о бывшем счастье. В этот ромбик был вбит небольшой гвоздь, на котором раньше висела в рамке фотография маленького Пети с молодой мамой. Довольного мальчика и счастливой мамы, которую он не уберёг. Учитель снял эту фотографию после сороковин – счастья больше не было.

Одинокий мужчина не видел красоты вокруг себя. Живая душа словно окаменела.

В последнее время здоровье подводило, отказываясь повиноваться. Иногда совсем выходило из-под контроля. Пётр Петрович и раньше чувствовал боль в сердце, но терпел её, бодрясь, не показывая виду коллегам и особенно ученикам, пребывая всегда в радостном настроении.

С каждым днём всё больше тяготила известность, как тяготит уставшего человека непосильная ноша. Зачем ему известность, если рядом нет родственной души – интеллигентной, образованной, понимающей, которая бы подарила душевное тепло? Кому теперь пенять, что жениться и родить своих детей времени в молодости не нашёл?

И немолодой учитель почти смирился с грызущим одиночеством, почти свыкся с мыслью, как с приговором, что женщине в годах не нужен чужой больной мужчина, а уж молодой женщине тем более. Вот если бы у него был нажитый капитал… Нет, учитель гол как сокол.

Пётр Петрович теперь часто вспоминал Митьку Лавренникова, высокого худенького мальчишку с озорным блеском в глазах. Его белобрысая головёнка с коротко стрижеными волосами мелькала везде. Парнишка, как говорили в советское время, рос и воспитывался в рабочей семье. Учился ниже среднего, но отличался удивительным проворством и неуёмной энергией. В начале апреля, когда ещё не успевал сойти весь снег, Митька звал и сверстников, и «мелкоту» на улицу. Заезжал к знакомым ребятам на стареньком «Орлёнке», и начинались вечерние «гонки» на велосипедах по улицам города. Мало ему было летом лапты, «вышибалов», игр в казаков-разбойников и Чингачгука – начнёт кататься по озеру с визгливыми девчонками на лодке или играть в волейбол со старшими ребятами. Даже холодной зимой он никому не давал засидеться в домах: поставит на лыжню в воскресенье; в будние дни, после школьных занятий, пока светло, созовёт на хоккейный «матч» на замёрзшем озере; не поломав рук и ног, лихо скатится на санках с самой крутой горки. Всё ему удавалось. Многие ребята хотели быть похожими на Митьку. Скромный Петя тоже мечтал быть лёгким в общении, заводилой, как его одноклассник.

Любил Митька и покуражиться над людьми. Даже над взрослыми. Наверно, в глазах ровесников хотел казаться взрослее.

Запомнил Петя, как по окончании седьмого «Б» класса, на летних каникулах, неугомонный затейник предложил ему поучаствовать в розыгрыше.

– Петь, айда со мной в клуб. Сегодня «Седьмое путешествие Синдбада» показывают.

– Не пустят. На афише написано: «Дети до шестнадцати лет не допускаются».

– Пусть себе пишут. Нам-то что. Ну, пойдёшь?

– Говорю, не пустит тётенька с химией на голове.

– А я тебе говорю – пустит.

Петя слышал от соседских ребят, что Митьке нравилось пробиваться в клуб на сеансы фильмов с ограничением возраста. Все подростки знали, что в те дни, когда в дверях стоит Елена Филипповна, «тётенька с химией на голове», пройти в зрительный зал невозможно. Мимо неё никто не мог проскользнуть незаметно. Она выводила «шустрых» за руку из зала, ругала так, словно они совершили преступление. И недавние смельчаки, опустив головы, называли класс, школу, в которой учились. Позже следовала «проработка» на классном собрании, постановка на внутриклассный учёт, а дома – «головомойка», лишение и без того ограниченных свобод.

– А если эта злюка расскажет родителям? Достанется тогда на орехи, – испугался послушный сын.

– Как она расскажет? Мы свои фамилии называть не будем. Я уже придумал историю для билетёрши, – засмеялся озорник.

Петя почесал высокий лоб тонкими пальцами:

– Не знаю.

– Ну! Парень ты или девчонка?

«Сейчас каникулы. Все учителя в отпуске. Наверно, в такую жарищу на Чёрном море отдыхают. Или в санатории, как моя мама. Так что не узнают. Если и узнают, то к началу учебного года забудут», – рассуждал осторожный Петя. Очень хотелось ему хоть одним глазком подсмотреть взрослую тайну и первым рассказать о ней ребятам. Чтобы казаться взрослее. Быть наравне с Митькой.

– Ладно, – решился он. – Что ты придумал? Рассказывай.

Двое приятелей надели старую одежду и после того, как Митька поспорил с младшими ребятами на деньги, отправились в клуб, бывший до революции церковью. «Мелкота» тянулась поодаль.

Знойный вечер ещё душил в горячих объятиях. Через распахнутые двери в просторный холл вошла ватага ребят и остановилась у входа: в здании тоже не было спасительной прохлады. Петя осмотрелся. Перед дверью в зрительный зал – пять человек. Старая крупная женщина с тёмно-каштановыми кудряшками на голове, в голубом халате, вглядывалась в лица кинозрителей, строго следила за тем, чтобы ни один подросток, находящийся в вестибюле, не нарушил запрета. Несколько кресел с откидными сиденьями, стоявших вдоль стен, заняли взрослые. От кассы двухвостая очередь растянулась на весь холл. Гул. Суматоха.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6