Светлана Гимт.

Тень мачехи. Том 1



скачать книгу бесплатно

– Ну, знаешь! – в сердцах сказала Яна. – Твой муженёк тот ещё фрукт. Прости, но мне кажется, его величество плевать хотел на всё, что не вертится вокруг его пупа!

Татьяна отвела глаза: ну зачем завела этот разговор, знала ведь, что Янка не терпит Макса?!

Она выудила из кармана смартфон, погладила его пальцем, снимая блокировку. На экране горел пропущенный вызов из приемного покоя. Она тут же перезвонила:

– Девочки, это Демидова. Искали меня?

– Да, Татьяна Евгеньевна. Тут мальчика привезли, посмотрите?

– Конечно! Уже спускаюсь.

Работа. Хорошо, что у нее есть эта работа. Татьяна цеплялась за неё со смешанным чувством страха и обожания. И работала, как одержимая – несмотря на то, что совершенно не нуждалась в деньгах. Несмотря на недовольство Макса, беспокойные ночные смены, нервных мамашек и жалость к больным детям. Работа выматывала, но позволяла помогать. Это отвлекало от невесёлых размышлений о собственной жизни.

Вот и сейчас мысль о том, что её ждёт больной, заставила Татьяну собраться, привести себя в порядок. Она встала, поправила волосы, застегнула пуговицы халата. Сразу стало тесно: он жал в груди и еле сходился на талии, хотя размер был пятидесятым. Татьяна расправила воротник, выровняла бейдж, приколотый к груди. Придирчиво оглядела туфли. Взяла со столика картонную упаковку с перчатками, вытащила одну пару. Натянула на руки: новые, шершавые от талька, надевались они легко.

«Теперь я снова врач, а не пациент, – подумала она. – И буду оставаться врачом, пока это возможно». Вздёрнула голову; платиновые серьги с крупными бриллиантами блеснули надменным холодом. Заправила за ухо русую прядь асимметричного каре, откинула со лба челку.

– Ну прямо железная леди! – Янка с осуждением смотрела на нее, уперев руки в бока. – Даже глаза не серые. В них, как сказал бы поэт, сталь упрямства. От себя добавлю: ослиного.

Татьяна сказала примирительно:

– Слушай, ну я же пока на смене!

Демонстративно набрала номер Купченко и, глядя на подругу, попробовала состроить смешную рожицу. Но уголки губ съехали вниз, как у грустного клоуна.

___________________

* Психогенный – обусловленный психологической травмой, шоком, стрессом. Здесь и далее примеч. авт.

Глава 4

Открыв дверь приёмного отделения, Татьяна пошла по длинному полутемному коридору, меж кафельных стен бирюзового цвета. Со старых агитационных плакатов смотрели счастливые семьи и энцефалитные клещи.

Как всегда, в приёмнике было шумно, пахло йодом, дезинфекцией и табаком. В пластиковых креслах терпеливо ждали больные. Сопровождающие толпились рядом, заглядывали в кабинет первичного осмотра. Его дверь была открыта, и две медсестры работали, не поднимая голов – одна заполняла историю, вторая мерила давление у грузной пожилой женщины в теплом платке и песцовой шапке. Неся в руке звенящий пробирками чемоданчик, прошлепала тапочками лаборантка. Высокий пожилой хирург Алексей Вячеславович – благообразный, как миссионер – зашел в четвертую смотровую, задернув за собой плотную зеленую штору.

Таня только и успела, что мельком увидеть стоящую там каталку и ноги лежащего на ней человека, обутые в большие, подбитые потертой резиной, валенки.

Первая и вторая смотровые были пусты. В третьей лежал старик, очень бледный и одышливо-полный. Женщина средних лет сжимала его руку.

– Девочки, где мой? – спросила Татьяна у медсестер.

– В четвертую пройдите, пожалуйста. Там Алексей Вячеславович уже.

Демидова нахмурилась: с чем же привезли мальчишку, если его смотрит хирург?

Вошла в белый дверной проем, под яркий свет большой прямоугольной лампы – и увидела, как колыхнулась штора. Из-под нее, как из-под ширмы кукольного театра, показались старые валенки, спущенные на пол с приглушенным стуком. Тяжелый бас хирурга за плотной зеленой тканью был монотонно-успокаивающим:

– Здесь больно? А здесь?..

Ответом был только надсадный кашель.

Демидова отвела край шторы. Спина хирурга, обтянутая голубой тканью униформы, была согнута над облезлой каталкой: он ощупывал ноги худого белобрысого мальчишки, который беспокойно тянул голову, следя за движениями его рук.

На кушетке у стены грудой валялись обноски. Старомодная куртка-Аляска черного цвета, лыжные штаны, прожженные в нескольких местах, клетчатый мохеровый шарф и кроличья шапка-ушанка – оказывается, кто-то еще носит такие. От вещей ощутимо несло дымной кислятиной. Татьяна не сразу осознала, что это одежда мальчика – только увидев на нем старый свитер с орлом «Монтана» (надо же, ведь их носили лет двадцать назад!), она почувствовала острый укол жалости. Что же у него за родители, если ничего другого для сына не нашли?

Мальчишка стрельнул в нее испуганным взглядом. Демидова улыбнулась как можно приветливее. Она всегда старалась расположить к себе детей. А этот парнишка явно был ее пациентом: с таким кашлем она его домой не отпустит.

На вид ему было лет восемь. Соломенные волосы, слежавшиеся под влажным теплом зимней шапки, прилипли ко лбу нелепыми завитками. В серых глазах, испуганно смотревших из-под белесых бровей, Татьяна заметила рыбий блеск – тот, что всегда сопровождает лихорадку. Заострившийся нос, обметанные губы с сухими блямбами заед, впавшие щёки. Тонкая шея, предельно выступающие дуги ключиц – мальчишку явно недокармливали.

Хирург выпрямился:

– Ну что, поздравляю: переломов нет, но колено вывихнуто. Снимай свитер, я живот и рёбра осмотрю.

Парнишка отреагировал странно: замотал головой, вцепился руками в край одежды.

– Ты боишься меня, что ли? – удивился хирург. – Или стесняешься? Не нужно. Я тебя не обижу, вот и Татьяна Евгеньевна подтвердит. Правда, Татьяна Евгеньевна? Я же не страшный?

– Нет, конечно, – улыбнулась она и попыталась приободрить мальчика. – Алексей Вячеславович у нас добрый, тебе повезло, что к нему попал. Снимай свитерок, не бойся. Сначала тебя дядя хирург посмотрит, а потом я послушаю, что у тебя за кашель такой разухабистый. Хорошо?

Парнишка напряженно сглотнул. И, чуть скривившись от боли, обречённо потащил свитер вверх. Кисти рук были костистыми, как птичьи лапки. Мальчик боднул головой, выныривая из вязаной горловины, освободил плечи из рукавов. И ссутулился, исподлобья глядя на Таню. А она тихо охнула: бледная кожа мальчишки была исполосована вздувшимися красно-фиолетовыми линиями.

– Эт-то что такое? – медленно, неожиданно хрипло, крякнул хирург.

– Я упал, – быстро ответил мальчик.

Как показалось Татьяне, слишком быстро.

Она подошла ближе, впилась глазами в грудь мальчишки. Багрово-синие полосы перекрещивались, ложились поверх друг друга, и на конце каждой наливался почти ровный прямоугольник со звездчатой чернотой по центру. Было в них что-то… Что-то знакомое… Она наклонилась ниже, пытаясь вспомнить – и вдруг ее щеки зажгло, словно изнутри к ним поднялись тысячи крохотных игл. По телу ознобом прошла дрожь, вздыбила волоски на коже. И она вспомнила…

…Маленькая Таня что-то натворила тогда, и отец решил выпороть ее. Сказал спокойно, почти буднично: «Раздевайся и ложись на диван». Оставшись в одних трусиках, она легла, уставившись в стену – на широкую, кривую трещину, нахально расколовшую слой известки. Диванная обивка была жесткой, и чувствовать ее грубость голым телом было бесконечно страшно – казалось, будто жестким и грубым стал весь окружавший ее мир. Даже воздух царапал, дотрагиваясь ледяными пальцами сквозняка, колко просачиваясь внутрь сквозь сведенное спазмом горло.

Еще немного, и послышится медленная поступь отца, мерзко зевнет пряжка солдатского ремня, открываясь с коротким лязгом.

Можно было сто раз сойти с ума в ожидании этой пытки.

Он вошел молча. Вытащил из брюк ремень. Скосив глаза, оцепенев от ужаса, Таня смотрела на отца и до последнего верила, что он передумает. Но мужчина сложил ремень вдвое, примерился и схватил ее за ноги, легко окольцевав своей широкой ладонью обе ее лодыжки. Ремень в поднятой руке вздыбился петлей. Отец высоко поднял девочку над диваном; подвешенная вниз головой, Таня не могла сопротивляться, только зажмурила глаза. Ярко, как в телевизоре, возникла картинка: мертвая туша на скотобойне. Висящая на крюке, с содранной кожей. Кровь на полу. Холод. Смерть.

Первый удар плюнул болью. Таня зарыдала, извиваясь, завизжала, моля перестать. Второй удар, третий, еще, еще – они взрывались, расшвыривая по телу зазубренные осколки боли. Таня подавилась криком. Он переполнял ее, но уже не мог вырваться наружу – горло заткнул спазм. Тишина обрушилась, надавила – и просыпалась, как песок. «Пандддооорааа», – колыхнувшись, шепнул воздух, и кольцо отцовских пальцев на ее ногах стало мертво-пластиковым. Стены дрогнули, изогнулись, диван заблестел, превращаясь в пластиковый куб. И отец тоже стал ненастоящим, пластмассовым, неживым, как механический человек, которого завели большим ключом, и теперь он поднимает и опускает, поднимает и опускает, поднимает и опускает руку.

Таня обмякла, полумертвая от ужаса и боли. А кукла-отец, всё так же молча, тщательно и вдумчиво охаживал ее ремнем со всех сторон – по ногам, ягодицам, спине, животу и груди… Широко замахивался, опускал ремень с ровным, монотонным свистом. Крутил своего ребенка, будто выбирая, где еще осталось живое, чувствительное место. С видимым аппетитом терзал маленькое тело дочери.

Молча, без эмоций, он доделал запланированное и спокойно, с чувством выполненного долга, ушел на кухню. А она доползла до своей комнаты, легла в кровать и много часов не могла уснуть, потому что обожженная ударами кожа звериным воплем отзывалась на каждый вздох. И долго потом на ее бёдрах и ягодицах темнели длинные, болезненные метки родительской ярости. А на их концах горели звездочки в прямоугольных оправах – следы от тяжелой металлической пряжки толстокожего солдатского ремня…

«Чтоб вы горели в аду, чёртовы воспитатели!», – Демидова обошла мальчишку, встала, глядя на него сверху. Сложила руки на груди, тяжело вздохнув. Он поднял голову – несмело, будто был в чем-то виноват. Взгляды зацепились друг за друга: ее – понимающий, но жёсткий, и его – опасливо настороженный.

– Тебя избили. Мать или отец, – сказала Татьяна, и это были не вопросы.

Мальчик отвел глаза. Ссутулился еще больше, замотал головой:

– Нет, тётя. Я сам упал.

В его голосе звучало упрямство, злое упрямство взрослого человека, принявшего окончательное решение. Но сквозь него пробивался страх, и он был очень хорошо знаком, слишком понятен Тане. Таким страхом наливается жизнь ребенка, когда о том, что происходит дома, никому нельзя говорить. И это значит, что спасения нет, и не будет. А попросишь защиты, расскажешь, что с тобой делают – тогда молись, малолетний ублюдок.

Татьяна глубоко вдохнула и крепко зажмурилась, запрокинув голову. Что, что тут сделаешь? Парень будет все отрицать. Она тоже была такой когда-то…

«А пусть! Пусть отрицает! – разозлилась она. – Но я не позволю, чтобы мальчишка и дальше так жил. Найду управу на его родственничков».

– Давай-ка съездим на УЗИ, дружочек, – хирург нарушил затянувшуюся тишину. В его голосе слышалась тревога.

Мальчишка испуганно замотал головой, натянул свитер. Белесые бровки сошлись жалобным домиком. Таня поспешила его успокоить:

– Это не больно! Доктор тебя по животу погладит специальной штучкой, и мы по телевизору посмотрим, все ли хорошо в твоем животе.

– Прямо по телевизору? – недоверчиво, но с видимым интересом переспросил мальчик.

– Ну да. И ты тоже сможешь посмотреть, – улыбнулась Татьяна. – А пока мы ждем медсестричку, которая отвезет тебя в кабинет УЗИ, давай поболтаем. С Алексеем Вячеславовичем вы, наверное, уже познакомились. А теперь мне скажи – как тебя зовут?

– Я ударился головой и ничего не помню, – ответил мальчик.

Быстро. Слишком быстро ответил, поняла Татьяна.

Глава 5

Инессу Львовну Вяземскую, главврача педиатрии – дородную, молодящуюся, с высокой «бабеттой» из крашеных пергидролем волос – сотрудники не то, чтобы побаивались… Просто выучили уже: попадись в неурочный час – влетит за своё и не своё. Но если Инесса в настроении, можно и отпуск летом выбить, и премию побольше выцыганить.

Катя Пална видела её утром, когда разносила больным завтрак. Инесса глянула милостиво, почти с улыбкой. Сейчас половина четвертого, заведующая еще должна быть у себя. «Схожу, – решилась санитарка, шлепая тапками к начальственной двери. – Страсть-то какая, господи! Схожу, а то разозлится потом, что не известили. Может, отгулы даст на майские – огорода-то двадцать соток…»

Заведующая сидела за широким столом, положив навьюченные золотыми перстнями пальцы на клавиши компьютера. Спросила дружелюбно:

– Да, Екатерина Павловна, что у вас?

Катя Пална бочком протиснулась в дверь, запихивая в карман влажные резиновые перчатки. Примостилась на краешке стула:

– Ой, беда, Инесса Львовна… Демидова-то наша того… Наверное, опять ребеночка потеряла, бедненькая, вот и двинулась головой-то…

Вяземская удивлённо выпрямилась, взгляд посуровел.

– Что вы несете? – холодно осведомилась она.

– Да я сама видала! – угодливо затараторила Катя Пална. – Стоит она за дверью в отделение, лицо идолом, глаза бешеные, и бац этой дверью, бац – аж стены дрожат! Больных перепугала! Я ее кличу: Татьяна Евгеньевна, стой, матушка, тише, кому говорят! А она, знаете… – голос санитарки упал до шепота, – ка-а-ак закричит на меня! Кукла, кричит, уйди, кукла! Отбиваться стала, а потом в обморок – хлобысь! Ну, я за нашатырем… А мамашки смотрят, детки ревут – оно и понятно, не приведи Господь такое увидеть! Страх ведь! Это ладно, я рядом оказалась, а так бы…

– Где она? – мрачно перебила Инесса Львовна.

– Так убёгла! Как в себя пришла – так и убёгла, листок этот свой схватила, который с УЗИ…

– Вы зачем ее отпустили? – взъярилась заведующая. – Надо было сразу меня звать! Человек в таком состоянии, мало ли что! Вы же медик, должны понимать!

– А я что? Удержу ее, что ли? – Катя Пална обиженно поджала губы.

Инесса Львовна раздраженно смерила ее взглядом и бросила скупо:

– Благодарю. Свободны.

Глава 6

В комнате дежурантов никого не было. Демидова закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной – ноги всё еще мелко дрожали. Нужно отдохнуть, пока есть время. Все равно от Янки пока никаких известий, а мальчика увезли на УЗИ и рентген. Нужно сказать о нем Купченко, пусть позаботится, ведь ее не будет рядом. Надо назначить антибиотики, обработать синяки мазью. Покормить парня, как следует. А ещё: выйти в приемник и отыскать папашу – любителя распускать руки. Медсестры говорили, что это он привез сына. Она найдет, что ему сказать! И самолично, с огромным удовольствием, вызовет полицию.

Голова кружится, надо лечь…

Нетвердо ступая, она прошла вглубь комнаты. Старый диван, впитавший рваные сны дежурных врачей, подхватил рухнувшую без сил Таню, подставил ей поскрипывающее плечо – поплачь, внучка, я все пойму. Но слез не было, и она замерла в тоскливой, плотной тишине.

Угловатые фигуры шкафов, забитые пыльными папками, чернели вдоль стены. На низком столике неприятно поблескивали липкие кофейные полумесяцы. В зыбком прямоугольнике света, упавшем на пол, бежали и бежали тени… А луна светила ярко, как в страшном мультике.

Под такой луной она провела немало ночей – напуганная, побитая, разлетевшаяся в куски от гнева собственных родителей. Сколько этих лун выпало на долю мальчишки? Он так остро напомнил Тане о её детстве, как будто они поделили одно несчастье на двоих – несмотря на разницу в четверть века. Как будто он и был ею, девятилетней – той, которую отец поднимал за ноги и драл тяжелым солдатским ремнем. Сейчас она, взрослая женщина, могла бы защитить парнишку. Привлечь закон и сделать так, чтобы его родители-идиоты боялись даже приближаться к сыну. И она это сделает. Не только ради мальчика, но и ради себя самой. Чтобы хотя бы так остановить СВОЕГО отца и защитить, наконец, ту маленькую напуганную девочку, которая до сих пор в ней жила.

«Меня драли – и ничего, человеком вырос», – говорил ее папа. Только вот на похоронах своего отца – Таниного деда, уверенного, что без ремня сына было не вырастить – вместо трогательной эпитафии произнес всего три слова: «Заройте его быстрее».

Почему, пройдя через подобное, зная, как это больно и унизительно, её папа всё же брался за ремень? А мать?.. Её-то в детстве пальцем не трогали, но Елена Степановна от души лупила Таню скакалкой, плечиками для одежды, или мокрой тряпкой. Почему, ну почему многие думают, что бить детей – допустимо, как будто бы это всего лишь воспитание? Будто бы те вырастут и всё забудут: оскорбления, побои, синяки… Не забывается такое. Можно попытаться простить, но порой и это не получается. Она-то знает. Она пробовала много раз. «Если у меня будет ребенок, я никогда с ним так не поступлю, – подумала Татьяна. – Хотя бы для своих детей изменю мир к лучшему».

Но ее малыши умирают, так и не родившись.

Лунный свет подобрался к носкам ее туфель, и Таня подтянула ноги к себе, задрала на диван, согнув колени. «Почему Бог не дает мне ребенка? – думала она, чувствуя, как подступают слезы. – Ведь я бы десять человек могла воспитать – меня бы на всех хватило!»

В последнее время она всё чаще думала об усыновлении. Но эти мысли всегда приводили Татьяну в смятение. Она и Макс что, придут в детдом, посмотрят на детишек, выберут себе кого-то, как щенка в зоомагазине, а остальным скажут – спасибо, вы нам не понравились? «Вот ты, мальчик. Да-да, ты – никому не нужен. И ты, девочка, тоже. Потому что у тебя цвет глаз не такой, и стишки ты читаешь как-то без души. Ты, ты и ты – вы все хуже того, кого мы выбрали. И нечего рыдать, это жизнь». Им что, придется поступить вот так?

Стыд поднялся изнутри, надавал жарких пощечин. Прикрыв глаза, Татьяна измученно вздохнула. Будь ее воля, она бы усыновила всех. Это же дети, каждому нужен дом! «Забрать бы мальчишку, которого привезли сегодня, – неожиданно подумала она. – Отогреть, откормить. Любить, как родного… Я смогла бы. Точно бы смогла».

В дверь дежурки громко забарабанили. Таня вздрогнула, вскочила, оправляя халат. Включила свет и рывком распахнула дверь. Мужчина. Ростом с Шакила О Нила, и выглядит, как бомж: старая вязаная шапка, распахнутая телогрейка, ватные штаны. Видавший виды пуловер, из-под расстегнутой молнии которого выглядывает мятый воротник полинялой рубашки. Странный запах: смесь дыма, алкоголя и рвоты. Широкие брови, нос с горбинкой, щеки, густо наперчённые пробивающейся щетиной. И янтарно-карие глаза – взгляд иронично-пытливый, с прищуром.

– Чем могу?.. – холодно осведомилась Татьяна, невольно отступая вглубь комнаты.

– Скажите, вы сейчас мальчика осматривали? Не подскажете, что с ним?

Таня нахмурилась. Так вот кто это. Заботливый папаша пришел спросить о сыне.

– А чего вы без ремня? – с вызовом спросила она, вскидывая голову.

Бомж молчал, глядя на нее сверху.

– Да вы не стесняйтесь, заходите! – задохнувшись от злости, она схватила за край его телогрейки, дернула на себя. Мужчина неловко шагнул вперед, в глазах мелькнуло недоумение.

– Заходите-заходите, – голосом радушной хозяйки протянула она. – Расскажите мне, каково это – бить ребенка. Приятно, наверное, он ведь сдачи не даст?.. Расскажите, в подробностях! А я вам расскажу, как буду звонить в полицию. Пусть вас проинформируют, по какой статье судят за истязание ребенка.

– По сто семнадцатой, – машинально ответил верзила. – Но я не понимаю…

– О, вы уже знаете! – всплеснула руками Таня. – Видимо, привлекались? Опыт есть?

Ее голос стал высоким, почти до истерики. На лице мужчины появилось странное выражение. Он гулко кашлянул в кулак, тяжело вздохнул. И задумчиво изрёк:

– A posse ad esse non valet consequential*

Демидова удивлённо отпрянула. Говорящий по-латыни бомж прошелся по ней взглядом и сказал:

– Да, по сто семнадцатой. Но не привлекался, а привлекал. Я юрист. И этот мальчик – не мой сын, я нашел его случайно.

Повисла неловкая пауза. Таня чувствовала, как краснеют мочки ушей. Но ей же сказали… И потом, минуточку! Что за юрист в такой одежде и с амбрэ, от которого воротит?

– Я вас не убедил, – констатировал незнакомец.

– Нет! – взвизгнула она. И скомандовала, едва сдерживая ярость. – Наклонитесь! Ниже! Еще ниже!

Мужчина удивленно склонил голову. Татьяна привстала на цыпочки, оттянула верхнюю часть его рубашки. И застыла – изнанка воротника была чистой, под ним белел ярлычок с вышитой надписью «Eton». Бомж в брендовой чистой рубашке? Нет, такого не может быть. Да и запаха немытого тела она не чувствовала – наоборот, от волос незнакомца шел чуть слышный земляничный аромат. За время работы в больнице Татьяна повидала достаточно маргиналов, этот мужик явно не из их числа.

– Ну и что вы там увидели? Заключение психиатра: здоров, мол, пациент, детей не бьёт? – выпрямляясь, иронично спросил мужчина.

Демидова потупилась:

– Так, ничего… Извините…

– Ладно, у вас есть право мне не доверять, – вздохнул незнакомец, распрямляясь. – Поэтому давайте сначала. Я, понимаете ли, с самого утра был на рыбалке, поэтому и одет так. Это еще дедовская экипировка, вот, ношу в память о нем… Обычно я выгляжу по-другому. Обычно я в бобрах.

Он слегка улыбнулся, и Татьяна закивала, не зная, куда деть глаза.

– Так вот, когда стало темнеть, я выдвинулся домой. Дорога через лес, вокруг никого. Смотрю: на обочине мальчик лежит. Я остановился, подобрал, конечно же. Парень замерзший, идти не может – потом, как отогрелся, рассказал, что неудачно с горы на лыжах съехал. Они сломались, а ему ползти пришлось… Ну, я ему чая налил, сушек дал. Только мальчика вырвало. Вы, наверное, уже почувствовали запах. Извините. Обычно я…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7